Опасная зона

             Грязь под ногами чавкала так, будто под подошвой лопались гнилые ягоды. Каждый шаг всасывал избитый правый кед то и дело застревал в жиже, и Гонёпу казалось, что земля вот-вот разует его силой. Лагерь затих. Вокруг стояла такая плотная, липкая темнота, что даже собственные руки были едва видны. Мелкая морось противно секла лицо, превращая одежду в тяжелый, холодный панцирь, который лип к телу и тянул вниз. Он шел, втянув голову в плечи и почти не глядя по сторонам. Мазь Хёну всё еще давала этот странный химический холодок, но обмануть тело не получалось — сустав дергало так, что перед глазами плыло. При каждом неверном движении боль простреливала до самого колена, словно по кости били молотком. Он не шел, а буквально продирался сквозь ночь, стараясь не поскользнуться на мокрых корнях, которые змеями вылезали из земли. Старая беседка показалась внезапно, как серый призрак. Перекошенная, гнилая, она стояла на самом краю, за полевой кухней. Дальше — только обрыв и черная пустота леса. Под дырявой крышей горел мощный фонарь, и его мертвенный белый свет выхватывал из темноты резкие тени. Гонёп затормозил в паре метров, не желая заходить под крышу. Вода ручьями катилась по его широким плечам, мокрая рубашка облепила торс,очерчивая каждый литой мускул. Он тяжело, со свистом выдохнул и поднял взгляд.       Пи Хануль сидел на перилах, расслабленно скрестив ноги. На нем была сухая рубашка,лицо оставалось идеально чистым, а укладка — волосок к волоску. Он выглядел так, будто сидел в дорогом кафе, а не в лесу посреди ночи. Справа, привалившись к столбу, стоял Минхван. Тот лениво крутил в руках толстую суковатую ветку, и в его глазах под белым светом фонаря читалось явное желание поскорее начать. Из темноты за беседкой донеслось тяжелое сопение — Джэхван и Сончхоль уже перекрыли тропинку, отрезая путь назад. — Дохромал всё-таки, — голос Хануля прозвучал тише дождя, но отчетливо, как щелчок предохранителя. — Какая предсказуемая, тупая верность дворовым принципам. Я был уверен, что ты припрешься. Гордость — это ведь просто другой вид глупости, разве нет? — Кончай треп. — хрипло рыкнул Гонёп. Он вогнал кулаки глубоко в карманы брюк, до хруста сжимая пальцы, чтобы никто не увидел, как их колотит от холода и адреналина. — Я пришел. Чё надо? Хануль медленно, плавно спрыгнул на доски. Дорогие ботинки глухо стукнули по дереву. Он подошел к самому краю настила, остановившись в полуметре от Гонёпа, которого поливал ливень. Теперь их разделяла только полоса гнилых досок и эта невидимая стена между мирами. — Мне нужно, чтобы ты кое-что усвоил, Пак Гонёп, — он смотрел на него сверху вниз, и взгляд его был абсолютно пустым.  — Ты возомнил, что можешь переписывать мои правила. Решил, что раз ты здоровый и умеешь бить морды, то здесь мы на равных. Но это ошибка. В этой пищевой цепочке ты всегда будешь в самом низу, даже если встанешь во весь рост. Он чуть склонил голову, наблюдая, как капли дождя стекают с мокрой челки парня прямо в грязь. — Знаешь, в чем прелесть этого места? Здесь нет камер. Нет учителей. И никто не удивится, если ты «случайно» оступишься в этой темноте. С твоей-то ногой... Директору будет так легко скормить версию про трагическую случайность. Поскользнулся на скользком склоне, упал в овраг. Бывает. Минхван за его спиной предвкушающе хихикнул и выразительно хлопнул веткой по ладони. Из теней за спиной Хануля медленно как шакалы, вышли остальные, окружая беседку. Гонёп медленно вытащил руки из карманов. Челюсти сжались так, что скулы заострились, как камни. Страха не было — только ледяная ярость и четкое понимание: он вцепится в глотку первому же, кто дернется. Он заберет с собой в этот обрыв как минимум двоих, прежде чем нога окончательно откажет. — Ну давай, — низко, почти шепотом выдавил он, чуть сгибая колени и перенося вес на здоровую ногу. Глаза из-под мокрых волос сверкнули недобрым огнем. — Сделай это «случайностью», Пи Хануль.. Только сам ручки не пачкай, а то маникюр об меня обломаешь. Натравливай своих шавок, чё встал? Хануль даже глазом не моргнул. На лице — ноль эмоций, будто он телевизор смотрел. Он просто едва заметно кивнул и скосил глаза на Минхвана. Ма оказался не дурак лезть первым. Он нервно сглотнул, послушно сделал шаг назад и спрятался за его плечо . Оттуда скалиться было куда безопаснее. Этого короткого кивка хватило. Из-за деревьев, тяжело чавкая грязью, вылезли остальные. Еще четверо крепких парней – шестерки Хануля ,те, кого он купил или запугал. Шестеро на одного хромого. Они обложили Гонёпа плотным полукольцом. Гонёп обвел этот сброд тяжелым, немигающим взглядом. Никакой паники. Он медленно, убийственно спокойно поднял руки и стянул мокрые, прилипшие к коже рукава рубашки до самых локтей, обнажая толстые жгуты вен и литые мышцы предплечий. Ткань натянулась на широких плечах до влажного треска. Затем он просто сплюнул в грязь — смачно, с брезгливым презрением, и вскинул подбородок, принимая бой. Сончхоль с дурным криком кинулся первым, размахивая какой-то палкой. Гонёп даже с места не сдвинулся. Он просто на рефлексах ушел с линии удара, перехватил его руку , выкрутил запястье до мерзкого хруста и коротко, жестко впечатал кулак ему в челюсть. Тот рухнул в грязь, как мешок с картошкой, и больше не дергался. Но дышать ему не дали. Сразу двое прыгнули с боков. Гонёп дрался грязно, на одном голом адреналине. Больная лодыжка при каждом развороте стреляла такой болью, что темнело в глазах, но он просто игнорировал это. Схватил одного за грудки, оторвал от земли и швырнул прямо в надвигающегося кудрявого Джэ. Оба с матом покатились в скользкое месиво из хвои и луж. Четвертый попытался зайти со спины. Гонёп резко развернулся, поймал ребрами тяжелый удар, глухо крякнул, но тут же ответил плотным апперкотом. Парень рухнул на колени, зажимая разбитое лицо. Всё смешалось: дождь, кровь из разбитых губ, хриплое дыхание. Его белую рубашку  разорвали на плече, футболка превратилась в мокрую, грязную тряпку. Он стоял, тяжело раскачиваясь, но наглухо перекрывал собой ступени. Ни шагу назад. Хануль стоял под своим зонтом и смотрел на это так, будто наблюдал за возней бродячих собак. А вот Минхван откровенно побледнел, понимая, что этот танк даже на одной ноге сейчас переломает им всех людей. — По ногам бейте, дебилы! — визгливо сорвался он, прячась за Хануля. — У него правая нога убитая! Это решило всё. Джэхван, весь в грязи, поднялся с земли, разогнался и буквально рыбкой бросился Гонёпу в ноги. Весь его огромный вес влетел ровно в распухшую лодыжку. Сустав хрустнул так громко, что стало тошно. Боль ударила от пятки в затылок с такой силой, что из легких просто выбило весь кислород. Гонёп потерял равновесие и с тяжелым стуком рухнул на колени прямо в ледяную лужу. Он попытался отжаться от земли на руках, чтобы встать, но было поздно. Толпа тут же навалилась сверху. Чьи-то колени вдавили его лицом в грязь, руки жестко заломили за спину. Гонёп рвался, мышцы на шее вздулись, он почти скинул с себя двоих, но тут из темноты вынырнула рука  с толстой веткой. Удар прилетел ровно в затылок. Шум ливня выключили, как по щелчку рубильника. Мир перед глазами дернулся, смазался и провалился в глухую, вязкую черноту.

***

Холод. Не просто уличная сырость, а пробирающий до самых костей холод. Он просачивался сквозь насквозь промокшую одежду, въедался в кожу и парализовал мышцы. Фоном по ушам бил монотонный, равнодушный звук падающих капель. Гонёп с трудом разлепил тяжелые веки. Голова раскалывалась так, словно в затылок по самую шляпку вбили ржавый гвоздь. Во рту стоял густой, тошнотворный привкус железа и сырой земли. Он рефлекторно дернулся, чтобы стереть грязную жижу с лица, но руки не поддались. Мышцы напряглись. Плечи мгновенно прострелило судорогой. Он заморгал, прогоняя муть перед глазами, и осознал: его запястья намертво стянуты за спиной. Не веревкой. Жестким пластиковым строительным хомутом, края которого уже глубоко впились в кожу, перекрывая кровь до полного онемения пальцев. Он резко вскинул голову. С шумом втянул носом ледяной воздух и осмотрелся. Он стоял на коленях в чавкающей грязи. А ровно в полуметре от его разбитых коленей земля просто заканчивалась. Обрыв. Тот самый крутой склон оврага, куда они с Хёну кубарем летели за дровами. Черная, бездонная пасть внизу дышала сыростью и гнилью. Один хороший пинок в грудь — и он полетит туда, ломая ребра и череп об острые камни и торчащие корни, даже не имея возможности закрыть голову связанными руками. Раздался тихий, сухой скрип дерева. Он медленно, преодолевая боль в шее, повернул голову. В паре метров от него, на старом табурете, вытащенном из беседки, сидел Пи Хануль. Огромный черный зонт в его руке работал как надежный щит от реальности — под куполом не было ни ветра, ни дождя. Он сидел с прямой спиной,закинув ногу на ногу. Ни брызгов на рубашке, ни капли грязи на начищенных туфлях. Ни единой эмоции на бледном лице. Он смотрел на избитого Гонёпа сверху вниз с тем самым холодным интересом, с каким биолог разглядывает дергающееся насекомое на булавке. Вокруг — никого. Ни Минхвана с его палкой, ни остальных шавок. Только густая, давящая тьма ночного леса, шум дождя и они двое. — Очнулся, — ровным, почти убаюкивающим голосом констатировал он.  Гонёп тяжело сглотнул, сплюнул густую кровь прямо в грязь перед собой и вскинул на него мрачный взгляд. — Где твои цепные псы ? — хрипло выдавил он. — Зассали, что я их с собой в яму утащу? — Они отработали приказ, — спокойно ответил тот, даже не поменяв позы. — Это разговор не для их ушей. Это... тет-а-тет. Он чуть подался вперед, опираясь свободным локтем о колено. — Знаешь, в чем твоя главная проблема, Пак Гонёп? Твоих мозгов просто не хватает осознать, как устроен этот мир. Ты реально веришь, что твоя физическая масса, твои пудовые кулаки и это дворовое чувство справедливости имеют здесь хоть какой-то вес. Гонёп молчал. Грудь тяжело вздымалась. Он сканировал обстановку, мозг работал на пределе. Хомут на запястьях затянут намертво, но пластик — это не сталь. Если найти острый камень или просто рвануть мышцами на излом, жертвуя кожей... Главное сейчас — тянуть время. — Мир — это часовой механизм, — продолжил Хануль, и в его черных, пустых глазах мелькнул пугающий, фанатичный блеск. — Идеальный алгоритм. Есть шестеренки, которые всё крутят, а есть мусор, который в них попадает и заставляет систему скрипеть. Ты — мусор, Гонёп. Грязь с улицы. Ты защищаешь тех, чье место — сидеть на дне и не отсвечивать. Из-за тебя всё посыпалось. Из-за тебя... даже те, кто должен стоять рядом со мной, начинают заигрываться в благотворительность. Гонёп мгновенно всё понял. Хёну.Так вот в чем дело.Его бесило не то, что он машет кулаками. Его бесило, что этот оборванец влез между ними и сорвал Хёну с поводка. Он низко, хрипло рассмеялся. Сквозь разбитые губы и кровь этот смех прозвучал как чистый издевательский плевок. — Идеальный алгоритм? — он вскинул голову, глядя прямо в черные глаза Хануля. — Да ты просто поехавший психопат. Ты сидишь на бабках своего папаши, возомнил себя богом и ломаешь чужие жизни только потому, что твоя собственная — пустая и мертвая. Убери свои кредитки и своих шестерок — и ты никто. Обычный трус. Глаза Хануля опасно сузились.Он сильнее сжал ручку зонта. Но голос остался тихим, как шелест змеиной чешуи. — Посмотрим, как громко ты будешь лаять, когда гравитация сделает свое дело. Он медленно, плавно поднялся с табурета. Шагнул к краю обрыва и встал так близко, что мысок его дорогого ботинка почти коснулся грязного колена Гонёпа. Он наклонился. Его холеное, сухое лицо оказалось в опасной близости от избитого, залитого кровью и дождем лица парня. — Ты ведь так рвался поговорить на своем языке? — прошептал он . — На языке грубой силы и уличной грязи.Что ж. Я Делаю тебе одолжение.Опускаюсь на твой уровень. Он выдержал паузу, позволяя шуму ливня заполнить тишину. — Ты будешь моим псом, — ровно, словно зачитывая строчки контракта, произнес. — Будешь делать абсолютно всё, что я скажу. В противном случае... я всё равно найду свой способ сломать тебя.Заставлю пресмыкаться. Поверь, у меня хватит на это и фантазии, и ресурсов.  Так что давай закончим это прямо сейчас, Пак Гонёп. Опусти голову. Ткнись лбом в эту грязь. Признай, что ты принадлежишь мне. И я срежу этот пластик. «Принадлежишь мне». От этих слов в раскалывающейся голове что-то щелкнуло. Поверх холодного тона Хануля в памяти вдруг всплыл другой голос. Липкий, бархатный шепот, насквозь пропитанный запахом персиков: «Я хочу, чтобы ты брал из моих рук всё... Потому что ты — мой. И я никому не позволю тебя сломать». К горлу подкатила глухая, едкая тошнота. Хануль и Хёну. Два наглухо отбитых мажора с безлимитными кредитками и атрофированной эмпатией. Один хочет растоптать его ботинком, вжать в грязь и заставить скулить. Другой — надеть красивый шелковый ошейник, играть в благородного хозяина и привязывать к себе подачками. Но суть одна. Для них он не человек. Вещь. Трофей. Кусок дикого мяса, который они сейчас тупо делят. От этого осознания стало так мерзко, что его едва не вырвало прямо на эти чистые туфли. Вся эта их гнилая система вызывала только глухое отвращение. Он смотрел в эти пустые глаза Хануля. Он кожей чувствовал сквозняк бездны прямо за своей спиной. Инстинкт самосохранения орал благим матом, требуя сдаться, выжить любой ценой — ради Шиын, ради себя. Но внутри был тот самый дворовый стержень, который эти двое не могли ни купить за деньги, ни выбить палкой. Он медленно, с хрустом в позвонках, выпрямил спину, насколько позволяли стянутые руки. Он вскинул голову и посмотрел в глаза ему в упор. На его разбитых, залитых кровью губах медленно расползлась оскаленная, кривая усмешка. — Иди ты на хер, Пи Хануль, — процедил он , выплевывая каждое слово как пулю.  — Толкай. Идельный фасад Хануля треснул. Лицо перекосило. Его идеальный план только что на полном ходу влетел в бетонную стену. Осознание того, что он не может заставить этого парня подчиниться даже под страхом смерти, сорвало ему тормоза. Он резко замахнулся ногой, вкладывая весь вес в удар, который должен был впечататься Гонёпу в грудь и скинуть его в обрыв. Хануль вложил в этот удар всю свою холодную злость. Тяжелый носок дорогого ботинка летел прямо в грудь,чтобы с одного пинка скинуть его за край, в черную пустоту оврага. Но он не учел одной вещи: уличный боец всегда ищет выход. Пока «король» толкал свои речи, тот не просто сидел на коленях. Он нащупал за спиной торчащий из гнилого настила беседки ржавый гвоздь и всё это время методично, стирая собственную кожу в мясо, тер об него пластиковый замок хомута. В момент, когда нога Хануля пошла вперед, инстинкт выживания ударил в кровь.Гонёп резко дернулся в сторону. Ботинок вскользь прошелся по плечу, выбив глухой стон, но это дало ему нужный рычаг. Он перенес весь свой вес на затекшие руки и с диким, утробным рыком дернул запястья на излом, ударяя надпиленным замком о край деревянной ступени. Хрясь. Пластик не выдержал. Хомут лопнул, глубоко распарывая кожу, но руки оказались свободны. Он не стал тратить секунды на то, чтобы встать. Как спущенная пружина,бросился вперед, всем своим весом врезаясь тому в ноги. Огромный зонт отлетел в кусты, и они с грохотом рухнули в ледяную, чавкающую грязь. Но Хануль не был просто изнеженным мажором.Годы дорогих спаррингов с личными тренерами дали о себе знать мгновенно. Едва его спина коснулась земли, он жестко отшвырнул Гонёпа коленями, перекатился и вскочил на ноги быстрее, чем ожидаешь от парня в брендовых шмотках. Гонёп рванул следом, но тут же напоролся на хлесткий, поставленный джеб. Кулак того впечатался в скулу, следом прилетел тяжелый, выверенный хук в челюсть. В голове зазвенело. Хануль бил технично, на автомате , вкладывая в удары весь корпус. Он ушел с линии атаки и жестко пробил коленом под ребра. Гонёп задохнулся, согнувшись пополам, но не упал. Для парня, выросшего на драках за гаражами, боль была не стоп-сигналом, а топливом. Он выплюнул набежавшую в рот кровь, принял следующий удар на блок, шагнул вперед, игнорируя дикую боль в лодыжке, и всадил тяжелый, перемазанный грязью кулак прямо в идеальное лицо короля. Раздался влажный хруст. Голова Хануля мотнулась назад, из разбитого носа хлынула кровь, моментально заливая губы и подбородок. В его глазах на долю секунды мелькнул шок — никто и никогда в жизни не смел бить его ,к тому же по лицу. Гонёп не дал ему опомниться. Схватил за воротник и с яростной силой впечатал спиной обратно в скользкую землю. Тот дернулся, пытаясь ударить коленом в пах, но Гонёп навалился сверху всем своим тяжелым, литым весом. Он перехватил оба запястья Хануля и намертво, до хруста в суставах, вмял их в ледяную грязь по обе стороны от его головы. Хануль забился под ним, задыхаясь от бешенства и бьющего в лицо ливня. Его выверенная выдержка слетела к чертям, обнажая чистую, истеричную злобу. — Ты, кусок уличного дерьма... — прошипел он, отплевываясь от воды и собственной крови. Его грудь рвано вздымалась, втискиваясь в жесткий торс парня при каждом вдохе. — Думаешь, можешь трогать меня своими грязными... — Заткнись, — низко, вибрирующе рыкнул тот почти ему в губы. Он навалился еще сильнее, намертво фиксируя его бедрами, не давая сдвинуться ни на миллиметр. Их лица оказались в жалких сантиметрах друг от друга. Горячее, тяжелое дыхание Гонёпа обжигало мокрую кожу Хануля, смешиваясь с запахом дождя и крови. — Просто заткнись, — процедил он, не отрывая взгляда от бешеных, расширенных зрачков под собой. Но Хануль зарычал, выкручиваясь из захвата, и с дурью ударил головой. Началось глухое, грязное месиво. Они катались по скользкой земле, осыпая друг друга тяжелыми ударами. Поняв, что в грубой силе ему не победить, Хануль начал бить грязно — метил в больную лодыжку, рвал ногтями кожу на шее, пытался продавить пальцами глаза. Гонёп глухо рычал, срывал его захваты и отвечал короткими, сокрушительными ударами, от которых у того трещали ребра. Сцепившись намертво, как два бешеных пса, они покатились под уклон. Дождь заливал глаза, грязь забивалась в нос и рот. Они проломились сквозь какие-то кусты, ломая ветки своим весом, не разбирая дороги в кромешной тьме ночного леса. Хануль уперся ботинками в живот Гонёпу, пытаясь отшвырнуть его от себя, но тот вцепился в него мертвой хваткой. Земля под ними стала скользкой, как лед. Они кубарем полетели дальше, пока вдруг... Шум ливня перекрыл мощный, низкий гул воды. Земля под ними внезапно оборвалась. Склон закончился. Под ногами разверзлась черная пустота. Они выкатились не в овраг у беседки, а к самому краю «Каменного клыка» — отвесного обрыва на другой стороне холма, где метрах в тридцати внизу бесновалась вздувшаяся горная река, усеянная острыми валунами. Упасть туда означало превратиться в фарш. Гонёп почувствовал, как половина его тела соскальзывает в пустоту. Он рефлекторно выкинул левую руку и намертво вцепился в толстый корень старой сосны, торчащий из обрыва. Рывок едва не вывихнул ему плечо, но скольжение остановилось. Но Хануль, находившийся с краю, по инерции полетел дальше. Размытая почва с тошнотворным чавканьем осыпалась под его ботинками. Он инстинктивно взмахнул руками, пытаясь зацепиться хоть за что-то. В его глазах мелькнул чистый, животный ужас, когда он понял, что опоры нет. Под ним была только черная, ревущая бездна. Он соскользнул вниз. — Хануль! — заорал Гонёп. Мозг отключился. Исчезла ненависть, исчезло желание размазать этого ублюдка по камням. Остались только голые рефлексы. Лежа на животе в грязи и наполовину свисая с обрыва, он выбросил вперед правую руку. Его пальцы, изодранные лопнувшим пластиком, судорожно вцепились в мокрый воротник рубашки Хануля за долю секунды до того, как тот улетел бы во мрак. Рывок был такой силы, что плечевой сустав издал громкий щелчок. Мышцы спины вспыхнули адским огнем. Пи Хануль повис над верной смертью, болтая ногами в воздухе. Вся его жизнь сейчас держалась только на одной окровавленной руке парня, которого он только что собирался прикончить. Ливень сек лицо. Дорогая рубашка намокла и стала скользкой как мыло. — Держись, мать твою! — прохрипел Гонёп. Вены на его шее вздулись толстыми канатами. Он стиснул челюсти до скрежета, пытаясь подтянуть того наверх, но жижа под его собственным животом предательски ползла к обрыву. Корень сосны под левой рукой угрожающе заскрипел. Хануль тяжело, рвано дышал. Мокрые волосы сосульками прилипли ко лбу, из разбитого носа капала кровь. Он посмотрел вниз, где в тридцати метрах под ними ревела черная вода,разбиваясь о валуны. Его пальцы дернулись… будто он собирался вцепиться в спасительную руку . Но вместо этого он медленно поднял взгляд. На мгновение его глаза встретились с глазами Гонёпа. И тут Гонёпа пробрал ледяной мороз по коже. «Он… он действительно хочет упасть?» — мелькнуло в голове, прежде чем рефлексы снова взяли верх. Вместо того чтобы вцепиться в руку спасителя, вместо паники — лицо Хануля вдруг начало меняться. Животный страх исчез из его глаз, уступив место чему-то абсолютно больному, темному и сломанному. Его губы, испачканные в грязи и крови, медленно поползли вверх. Он улыбался. — Пусти, — прошептал он почти спокойно. Из-за шума ливня Гонёп скорее прочитал это по его губам, чем услышал. — Ты совсем поехал?! — заорал он . Пальцы правой руки начинало сводить судорогой от дикого напряжения. — Хватайся за руку, придурок! Улыбка Хануля стала только шире, обнажая красные от крови зубы. Он не сделал ни единой попытки выжить. Наоборот, он словно расслабился, полностью отдавая свой мертвый вес в соскальзывающую хватку Гонёпа. — Ты пожалеешь об этом, Пак… — голос прорезался сквозь шум дождя неестественно ровно. В его глазах горело какое-то жуткое торжество. — Ты пожалеешь, что не пустил меня вниз. Потому что теперь… эта игра не закончится никогда. Дождь с новой силой обрушился на них, корень под левой рукой Гонёпа снова хрустнул, а пальцы правой начали медленно, миллиметр за миллиметром, соскальзывать с мокрой рубашки… Ветер хлестал наотмашь, швыряя в лицо ледяную воду. Грохот реки, где-то внизу, смешивался с глухим, тяжёлым гулом крови в ушах Гонёпа. Каждый удар сердца отдавался эхом в висках, как будто сам воздух пытался выдавить из него жизнь. Он висел на самом краю обрыва, намертво вцепившись левой рукой в скользкий корень сосны, а правой сжимая воротник мокрой рубашки Хануля. Ладони горели от напряжения, пальцы скользили по ткани, но он не мог отпустить. Не мог. Вес брал своё. Тяжёлая, намокшая ткань предательски ползла. Мелкие пуговицы рубашки с тихим, тошнотворным треском отлетали одна за другой, не выдерживая нагрузки взрослого тела. Ткань скользила по мокрой коже Хануля, стягиваясь с плеч, словно сама отказывалась держать вес. Гонёп с ужасом чувствовал, как его изодранные в кровь пальцы медленно, миллиметр за миллиметром, теряют опору, сжимая лишь пустеющую, скользкую материю. Еще секунда — и у него в руке останется только кусок мокрой тряпки,а Хануль полетит на острые камни на дне ущелья. Тело кричало от боли. Каждое движение — пытка. Пробитый затылок пульсировал тупой резью, в глазах темнело. Раздробленная лодыжка горела так, словно в неё влили раскалённый металл. Мышцы спины и плеча сводило лютой судорогой. Грязь под животом медленно ползла вниз, таща их обоих за край. — А-а-а! — дикий, сорванный рык вырвался из его горла , перекрывая шум ливня. Он стиснул челюсти, ощущая вкус железа во рту. Отказавшись сдаваться, отказавшись отпускать этого ублюдка, он сделал то, что противоречило инстинкту самосохранения. Он разжал пальцы, выпускающие ускользающую ткань, подался всем телом еще дальше за край обрыва, рискуя окончательно сорваться, и вслепую рванул руку вниз. Ладонь, перемазанная грязью, стальным капканом захлопнулась на запястье Пи Хануля. Кожа к коже. Кость к кости. Хануль зашипел сквозь зубы, но Гонёп не ослабил хватки. Их резко дернуло вниз. Корень, за который он держался, треснул, наполовину вырвавшись из земли. Он застонал сквозь сжатые зубы, вены на шее и висках вздулись канатами, глаза налились кровью. Теперь он висел почти наполовину в пустоте, удерживая весь вес Хануля одной правой рукой. Ливень смывал грязь с их лиц. Кровь из рассеченной брови и разбитой губы смешалась с дождевой водой. А на бледном лице второго наливался огромный синяк, из носа стекала кровь, капая прямо в черноту под ними. Они оба выглядели так, будто только что вылезли из мясорубки. И в этот момент Хануль, болтающийся над пропастью, замер.  Его ломаная, безумная улыбка медленно сползла с лица. Он смотрел снизу вверх на парня, которого ещё десять минут назад собирался скинуть в пропасть. И видел, как тот буквально рвет собственные сухожилия, скуля от боли, но не отпускает его. В черных глазах мажора отразился не холодный расчет и не превосходство. Там билось абсолютное, парализующее потрясение. Его вылизанный мир, где каждый сам за себя, только что с треском рухнул. Зачем этот уличный оборванец гробит себя ради него? Гонёп смотрел сверху вниз. В его глазах не было ни прощения, ни жалости — только чистая, упорная ненависть к смерти и дикое нежелание проигрывать. — Ты… не сдохнешь… так легко… — прохрипел он, каждое слово даваясь с кровью, срываясь вместе с потоком дождя. Рука, сжимающая его запястье  дрожала, но хватка не ослабла ни на миллиметр.  — Ты… будешь жить… и смотреть… как я ломаю… твой чертов алгоритм… Корень над его головой  хрустнул ещё раз. Грязь просела, стаскивая их ещё на пару сантиметров вниз. Хануль судорожно сглотнул. Ливень хлестал по щекам, но он не мог оторвать взгляд от залитого кровью лица Гонёпа. Каждая мышца на нем была натянута до предела, вены на шее вздулись, готовые лопнуть. И Хануль всё понял. Ясно, до физической боли: этот парень не разожмет пальцы. Скорее вырвется сосна, скорее они вместе рухнут на острые камни. Эта жуткая, упрямая воля к жизни намертво отпечаталась в его мозгу, обнуляя статус, бабки и власть. Осталась только эта грубая, мозолистая рука. Либо они выживают вдвоем, либо хоронят себя здесь. Корень сосны издал последний громкий треск и начал медленно выворачиваться из мокрой земли. Грязь под животом Гонёпа поползла вниз, стаскивая их обоих за край.. Инстинкт самосохранения врезался в Хануля, как бетонная плита под дых, вышибая из легких весь кислород. Вся его больная, высокомерная игра в кукловода лопнула за долю секунды. Ревущая внизу река вдруг перестала быть декорацией для красивого суицидального понта — она превратилась в реальную, зубастую мясорубку. И он до животной дрожи захотел жить. — Тяни… — прохрипел он,и его голос впервые лишиля наигранности. Это был голос настоящего, загнанного в угол подростка. Он перестал висеть мёртвым грузом. Ноги отчаянно шлёпали в воздухе, ища хоть какую-то опору на скользком, отвесном склоне. Носок его дорогого, теперь уже безнадёжно испорченного ботинка нащупал маленький выступ камня, и он упёрся в него всем весом. Гонёп услышал это. Сквозь пелену боли, смешанной с шумом дождя, он почувствовал, что вес немного уменьшился. — А-а-а-р-р-гх! — вырвался утробный рык, почти животный. Он собрал остатки сил, игнорируя разрывающую боль в плече и огненное жжение лодыжки, и рванул его на себя. Одновременно Хануль, оттолкнувшись ногой от выступа, рванул вверх, вгрызаясь свободными пальцами в мокрую траву и грязь на краю обрыва. Три секунды. Три самые долгие секунды в их жизни. Секунды отчаянной, грязной борьбы с гравитацией, когда каждая миллисекунда могла стать последней. Они перевалились через край. Инерция швырнула их прочь от смертоносного обрыва. Они не приземлились мягко. С глухим, влажным шлепком их спины ударились о ледяную лужу, скопившуюся в низине. Вода взметнулась фонтаном, накрывая их с головой, перемешав грязь, кровь и дождь в одну холодную кашу. Наступила тишина. Только дождь, шумный, беспощадный, и их собственное тяжелое дыхание, хрипящее и свистящее из груди. Они лежали в луже, в грязи, в метре друг от друга. Два школьника. Просто два избитых, промокших до нитки подростка, которые только что заглянули в глаза смерти и чудом вырвались обратно. Гонёп смотрел в темное, плачущее небо, не в силах пошевелиться. Грудь ходила ходуном, правая нога горела адским огнём, но он был жив. Хануль лежал рядом. Идеальная прическа превратилась в грязные сосульки, остатки дорогой рубашки липли к телу. Он медленно повернул голову в сторону Гонёпа. В его глазах больше не было жуткой улыбки психопата. Там была пустота, шок и… странное, пугающее узнавание. В этот момент, лежа в грязи под проливным дождем, они оба поняли одну вещь. Они были врагами. Они ненавидели друг друга. Но их объединяло одно: это то самое качество, которое заставило Гонёпа держать, а Хануля — карабкаться. Абсолютное, баранье, несгибаемое упрямство. Нежелание проигрывать, даже если ради победы придётся сдохнуть. Они оба были сделаны из одного и того же слишком твердого, бракованного материала. Никто ничего не сказал. Слова были не нужны. Между ними, в этой грязной луже, повис тяжёлый, негласный договор. Никто никогда не узнает о том, что произошло здесь. Ни учителя, ни их «свита», ни Джун или Хёну. Это было слишком личным. Слишком грязным. Слишком настоящим для их искусственного школьного мирка. Это останется здесь, на краю Каменного клыка, погребённое под дождём и молчанием двух врагов, которые только что спасли друг другу жизнь.

***

      Прошел час. Просто один гребаный час, но для Джуна он тянулся так, будто время вообще сдохло. В тесной палатке нечем было дышать от его собственного сбитого, панического дыхания. Рыжий сидел на коленях у самого входа, намертво вцепившись в замок молнии. Он раз за разом пытался рвануть ее вниз и выскочить под дождь, но каждый раз кто-то снаружи просто бил кулаком по ткани, жестко отшвыривая его назад. — Сиди на жопе ровно, веснушчатый, — заржал один из ушлепков Хануля по ту сторону нейлона. Их там было двое, они подпирали выход и спокойно курили. — Дернешься — мы тебе ногу переломаем, за компанию с твоим дружком. Джун жевал губы так, что во рту стоял вкус крови. Его колотило. У Гонёпа нога всмятку, а он поперся один против целой толпы отбитых ублюдков. Хануль мог сейчас закапывать его в овраге и завтра утром спокойно сказать учителям, что тот сам поскользнулся в темноте. Он снова потянулся к замку, готовый просто вынести эту стенку плечом и зубами рвать этих двоих, как вдруг смешки снаружи заткнулись. Резко. Будто им звук выключили. — Вы че тут третесь, придурки? Заблудились? — раздался хриплый, на удивление спокойный голос. Через щель в палатку потянуло сыростью, табаком и сильной мятой. Анти. Джун прижался к мокрой ткани. Тэхо стоял под дождем, глубоко засунув руки в карманы широких штанов, и тяжело, исподлобья смотрел на шестерок. От одного его вида, от этой тяжелой уличной походки эти двое инстинктивно вжали головы в плечи. Они прекрасно знали: Анти плевать на то, кто чей босс. Он не играет в школьные разборки, он просто бьет в челюсть на поражение. — Мы просто... воздухом дышим, Тэхо, — выдавил один из них, делая шаг назад. — Сдриснули отсюда. Оба. Считаю до трех, потом ломаю колени, — ровно, даже не повышая голоса, бросил Анти. Парней сдуло в темноту, даже звука шагов не осталось. Анти наклонился и одним рывком дернул молнию до самого низа. Джун вывалился наружу прямо в грязь, задыхаясь. — Они его забрали! — в отчаянии заорал он, вцепляясь в мокрый рукав Тэхо. Голос срывался. — Гонёпа! Хануль вызвал его к старой беседке еще час назад! У него нога... они его там на куски порежут! — Кого порежут? — раздался резкий голос из-за деревьев. Из темноты вышел Хёну. Накинутая поверх насквозь мокрой белой рубашки куртка, сбитое дыхание — он услышал крики Джуна, проходя мимо. На его лице не было привычной ленивой ухмылки. Только голая, жесткая злоба. Хануль полез к Гонёпу за его спиной. — Веди, рыжий, — отчеканил он, сжимая кулаки. Втроем они ломанулись через спящий лагерь. Джун спотыкался о корни, тяжело дыша и проглатывая маты, Хёну пер напролом, не разбирая дороги от злости, а Анти шел следом своим тяжелым, ровным шагом. Но когда они выскочили на узкую тропинку, ведущую к беседке, все трое резко вкопались в грязь, словно налетели на невидимую стену. Из темноты, сквозь плотную пелену дождя, на них медленно надвигался Гонёп. Точнее, то, что от него осталось. Его правая нога просто волочилась по земле, оставляя глубокую борозду. Рубашка превратилась в грязные, залитые кровью лохмотья. Лицо было сплошным месивом из ссадин и грязи, дыхание вырывалось из груди с громким, жутким свистом, но он упрямо, на чистом адреналине тащил себя вперед. Но Джуна и Хёну заткнуло не это. Метрах в десяти позади него, едва переставляя ноги, тащился Пи Хануль. Никакого лоска. От шелковой рубашки остались изодранные грязные тряпки. Лицо, за которое он так трясся, было разбито: на скуле наливался черный кровоподтек, губа разорвана, волосы сосульками облепили лоб. Он прихрамывал, сгибаясь пополам, и выглядел так, будто его только что выплюнула мясорубка. Но самым странным было то, как они шли. Хануль брел далеко позади, но между ними больше не было стены из статуса, денег и власти. Они оба тащились в одной грязи, убитые в хлам, связанные какой-то дикой, тяжелой херней, которую поняли там, на краю обрыва. Джун застыл с открытым ртом. Хёну стоял как вкопанный, и его челюсти сжались так, что заскрипели зубы. Он смотрел на эту картину и чувствовал, как внутри всё сворачивается от злой, глухой ревности — эти двое прошли через что-то такое, куда ему,Хёну, входа не было. Тишину разорвал спокойный голос Тэхо. Он громко хрустнул шеей, лениво перекатил жвачку во рту и засунул руки еще глубже в карманы. — Ну, помахались пацаны, че такого, — буднично выдал он, глядя на застывших Джуна и Хёну. — Че вы встали, как на поминках? Живые же. Вроде. Эти слова сработали как пинок. — Бро! Твою мать! — заорал Джун. Он сорвался с места, подбежал и тут же поднырнул под здоровую левую руку Гонёпа, принимая на себя его огромный вес. Тот глухо, сквозь зубы застонал, тяжело наваливаясь на друга, но даже не посмотрел на стоящего рядом Хёну. Хёну долго смотрел ему вслед, а потом перевел взгляд на Хануля, который тащился сзади и уже явно не мог сделать ни шагу самостоятельно. Он шагнул вперед, прошел мимо Гонёпа и молча подошел к Ханулю. Он жестко перехватил его под руку, закидывая себе на плечо. Хануль не стал брыкаться. Он тяжело осел на мальчика и сквозь пелену дождя бросил один долгий, нечитаемый взгляд в спину уходящего. Анти шел позади всех, замыкая эту покалеченную толпу. Он просто смотрел на их спины и понимал: старым правилам в этой школе пришел конец. Всё, что было до этой ночи, больше не работало.

***

      В тесной палатке несло сырой землей, грязным мокрым нейлоном и свежей кровью. Дождь снаружи лупил по тенту так, что закладывало уши, но внутри висела только глухая тишина и тяжелый, сбитый хрип Гонёпа. Джун метался по спальнику на коленях. Его руки ходили ходуном. Он то хватал аптечку, то лихорадочно светил тусклым фонариком на друга, в панике не соображая, за что вообще браться в первую очередь. Гонёп выглядел так, будто его реально переехал товарняк. Школьная рубашка превратилась в кровавые, склизкие от грязи лохмотья. На лице застыла корка из земли, бровь всё еще кровила, заливая глаз, а правая лодыжка раздулась так, что кед пришлось стягивать с треском — на ногу было тупо страшно смотреть. Но сам он, походу, вообще не отдуплял, в каком он дерьме. С тяжелым, глухим вздохом он содрал с себя остатки рубашки и швырнул этот грязный комок в угол. Потом, глухо мыча сквозь зубы от боли в вывернутом плече, потянулся к своему рюкзаку. — Надо помыться, — хрипло выдал он таким тоном, будто просто вспотел на физре. Порылся левой рукой в рюкзаке и вытащил чистую серую футболку и треники. — Я весь в говне. Спальник засру. Он тупо уставился на стенку палатки, за которой хлестал ливень. — Где тут вода... Пойду к речке, короче. Сполоснусь по-быстрому. Джун, сжимавший в трясущихся руках перекись и бинт, завис. У него просто замкнуло мозги. Он медленно опустил руки, пялясь на этого огромного, переломанного парня, который на полном серьезе собрался идти гулять под штормом. — К речке? — выдавил Джун. Голос дал петуха. — К какой, нахрен, речке?! Ты че, Гонёп, совсем кукухой поехал?! Тот мрачно скосил на него здоровый глаз, стряхивая куски подсохшей грязи с плеча. — А че такого? Тут идти два шага. Учительские души всё равно закрыты. — Да ты... ты на себя в зеркало посмотри, терминатор хренов! — взорвался Джун. Он швырнул бинты на пол и чуть ли не с кулаками бросился на друга. — У тебя нога всмятку, ты весь в кровище! Тебя Хануль чуть в канаве не закопал, а ты собрался к речке?! Какая речка?! Ты даже на ноги не встанешь, ты там сдохнешь по дороге! — Нормально я хожу, — быканул Гонёп, хотя от одной попытки просто пошевелить ногой его лицо перекосило от боли. Он до скрежета стиснул зубы. — Я не лягу в спальник в таком виде. От меня несет как из помойки. Джун вцепился обеими руками в свои рыжие волосы, готовый просто выть от бессилия и этого бараньего упрямства. — Господи, за что мне этот идиот... — простонал он. — Ты никуда не пойдешь, понял?! Сиди здесь на жопе ровно! Я сам притащу тебе воды, хоть в бутылках, хоть в котелке, и мы тебя ототрем! Но если ты сейчас вылезешь из палатки и попрешься к обрыву, я клянусь, Пак Гонёп, я сам тебя лопатой добью! Тот тяжело исподлобья посмотрел на друга. Джун реально был на грани истерики — бледный, трясется весь, глаза на мокром месте. Он со свистом выдохнул, сдаваясь. Если честно, у него не было сил даже натянуть эту сухую футболку, какой там спуск к реке. — Ладно, — глухо бросил он, откидываясь затылком на свой рюкзак и прикрывая глаза. — Не ори только. Неси свою воду. Рыжий судорожно выдохнул, утирая мокрое лицо рукавом ветровки, и тут же подорвался к выходу, хватая пустую баклажку и мятое полотенце. — Сиди и не дергайся! Я мигом! — рявкнул он, рванув молнию, и вывалился под дождь. Гонёп остался один в желтом свете фонарика. Он прижал к лицу чистую футболку, вдыхая запах порошка. Это был единственный нормальный запах за всю эту безумную ночь. Тело ныло так, будто по нему кувалдой прошлись, но перед глазами всё равно стояла та секунда над обрывом. Перекошенное от шока, грязное лицо Хануля. Он криво усмехнулся разбитыми губами, стирая кровь.