Опасная зона

      Утро наступило как-то слишком быстро и некстати. Вчерашний шторм наконец-то выдохся, оставив после себя только пропитанную насквозь землю и густой, тяжелый запах мокрой хвои с примесью озона. Небо из грязно-серого постепенно становилось светлым, почти жемчужным, и сквозь рваные края туч начали проглядывать первые, совсем еще слабые лучи солнца. Весь лагерь спал мертвым сном — после такой ночки никого не добудишься. Только птицы где-то в кустах истошно перекрикивались, приветствуя рассвет, да река шумела вдалеке, упрямо напоминая о том, как близко они вчера были к краю. Гонёп открыл глаза еще в сумерках. Хотя, если честно, он и не спал толком — так, проваливался в тяжелое, липкое забытье на полчаса и снова выныривал от резкой боли, когда неловко задевал во сне лодыжку. Тело ощущалось как одна сплошная, пульсирующая гематома. Каждая мышца ныла так, будто по нему проехал груженый самосвал, суставы горели, а затылок отзывался тупой дробью на каждый удар сердца. Рядом, почти полностью зарывшись носом в свой ярко-оранжевый спальник, мирно сопел Джун. Он спал так крепко, что даже не шелохнулся, когда сосед со сдержанным стоном сел на коврике, стараясь не слишком громко скрипеть нейлоном. Вчерашних торопливых обтираний влажным полотенцем, пока Рыжий паниковал над аптечкой, явно не хватило. Кожа неприятно стягивалась под коркой из речного песка, лесного мусора, чужого пота и засохшей крови. Это бесило почти сильнее боли.Несмотря на репутацию сурового вышибалы, он был маниакально помешан на чистоте. Его вещи могли быть старыми, стоить копейки и быть застиранными до тонкой сетки, но рубашки всегда были выглажены, а от него всегда пахло свежестью. Ощущать себя грязным для него было почти физической пыткой — это лишало его последнего чувства контроля над своей жизнью. Стиснув зубы до скрежета, он натянул чистую серую футболку. Движение отозвалось болью в плече — пришлось на секунду замереть, переждать, пока отпустит. Затем он собрал в охапку вчерашний хлам: разорванную в клочья рубашку, тяжелые от грязи брюки, мокрую майку. Сгреб мыло, полотенце и, тихо выдохнув сквозь зубы, выбрался из палатки. Лагерь выглядел жалко: перекошенные тенты, глубокие лужи, в которых плавали сосновые иголки, забытые кружки у кострища. Где-то хлопнула плохо закрепленная растяжка, тихо звякнула металлическая кружка. Проходя мимо полевой кухни, он бесшумно прихватил большой пластиковый таз — дежурные всё равно еще дрыхли. До реки он добирался втрое дольше обычного. Правая нога, которую он вчера через силу впихнул в кед, простреливала острой болью при каждом шаге. Пришлось подобрать в лесу крепкую, суковатую корягу, чтобы опираться на нее, как дряхлый старик. Он шел медленно,с перекатом,иногда останавливался,чтобы перевести дыхание и невольно вспоминал  Шиын…Её только-только привезли из больницы и усадили в коляску. Ей было года два или три, совсем малявка. Она еще толком не понимала, почему ноги больше не слушают, и просто сидела в этом огромном, холодном кресле, которое казалось для нее клеткой. Он тогда вернулся домой после очередной драки, весь в ссадинах, злой на весь мир, а она увидела его через открытую дверь и начала неуклюже перебирать ручонками по колесам, пытаясь докатиться до него. Кресло было тяжелым, колеса застревали в щелях старого пола, она пыхтела, злилась, но упорно толкала себя вперед, просто чтобы коснуться его руки. Он тогда замер, глядя на этот крошечный комок в инвалидном кресле, и внутри него что-то навсегда переломилось. От этих мыслей в груди разлилось привычное чувство вины. У воды было прохладно. Над поверхностью заводи стелился легкий пар, а течение после ливня стало заметно быстрее и злее. Он опустил таз на плоский валун, зачерпнул ледяной воды до краев и бросил туда грязные вещи вместе с мылом. Стирать прямо в реке он не стал — химия не должна попадать в проточную воду. Природа заслуживала большего уважения, чем те уроды, с которыми он вчера сцепился. Оставив полотенце на сухом камне, он выпрямился. Потянул за нижний край футболки и, шипя от резкой боли в потянутом плече, стянул ее через голову. При свете рассвета его торс выглядел жутко. Широкую грудь и ребра залило густой, синевой огромных гематом. На плече красовалась рваная ссадина от падения на камни, а на запястьях горели воспаленные, содранные до мяса борозды от тех самых пластиковых хомутов Хануля. Он шагнул в воду прямо в закатанных до колен запасных штанах. К его удивлению, река не обожгла холодом — она казалась почти теплой по сравнению с утренним сквозняком. Как парное молоко. Он тяжело выдохнул, заходя по пояс. Течение мягко толкнуло в грудь, забирая часть жара из воспаленных ран. Зачерпнул воду ладонями и плеснул себе в лицо, остервенело смывая остатки вчерашней корки. Парень погрузил пальцы в волосы, яростно массируя кожу головы, вымывая из темных прядей лесной песок и мелкие щепки. Ему вспомнилось, как однажды на стройке на него высыпали мешок цемента по неосторожности, и он так же яростно отмывался под шлангом, пока кожа не покраснела. Тогда было проще, — мелькнуло в голове. Цемент смыть легче, чем это дерьмо. Закрыл глаза. Впервые за эти безумные сутки вокруг не было никого: ни испуганного Джуна, ни поехавшего Хануля, ни Хёну с его вечным запахом персиков. Только он и шум воды. Выбираться на каменистый берег было еще сложнее. Мокрое тело тут же облепило миллионами ледяных мурашек. Парень тяжело опустился на сухой валун, накинув на плечи полотенце. Капли воды стекали по потемневшим волосам, падая на избитую грудь. Он мрачно разглядывал свои сбитые костяшки, а затем перевел взгляд на правую лодыжку. Она распухла до такой степени, что кожа натянулась и блестела, став багрово-синей. Рука рефлекторно потянулась к карману брошенных рядом штанов, в поисках мази,которую дал ему Хёну.Пальцы нащупали только пустоту. Черт. Видимо, выронил в лесу, когда они с Ханулем кубарем летели к обрыву. Теперь даже обработать раны нечем. Зарылся лицом во влажные ладони, опершись локтями о колени. В этой утренней тишине на него вдруг навалилась такая усталость, что хотелось просто лечь здесь, на камнях, и не вставать до следующего лета. О чем он, блин, думал? Хануль — с этим психопатом всё было ясно. У него в голове свои шестеренки и потребность ломать тех, кто не вписался в его идеальный алгоритм. Но сам Гонёп? Зачем он в это полез? Жил бы себе тихо, как раньше. Терпел бы эти смешки и косые взгляды за спиной. Нужно было просто дотянуть до выпуска, получить диплом и найти нормальную работу, чтобы оплачивать счета. Была права аджумма , когда качала головой, заклеивая его очередную царапину: — Твоя вспыльчивость — твой главный враг, Гонёп. Твои кулаки не решат проблем, они лишь создадут новые. Будь тише. Думай о Шиын. Шиын. При мысли о сестре снова в груди больно кольнуло. Он должен был думать только о ней. О ее безопасности, о ее лечении, о том, чтобы у нее всегда было кому пересадить ее с кровати в кресло. А если бы я вчера сорвался в ту реку? — эта мысль ударила по мозгам ледяным душем. Кто бы тогда возил её в больницу? Ему стало страшно — не за себя, а от осознания своей дикой, бараньей безответственности. А вместо этого он сидит здесь, на берегу чертовой реки, избитый в хлам, рискуя вылететь из школы или вообще свернуть шею в ночном лесу. И ради чего? Ради упрямой гордости, которая теперь не давала ему сдаться? Ради того, чтобы доказать Ханулю, что он не «мусор»? Кому это, блин, нужно, кроме его уязвленного эго? Но если быть до конца честным с самим собой... всё это началось не с Хануля. Всё началось с него. С Ли Хёну. С его первого взгляда сверху вниз, с его вечных издевок и этого невыносимого запаха персиков. С того самого интереса, который заставил впервые за долгое время сорваться с цепи и показать зубы. Какой же ты идиот, Пак Гонёп, — беззвучно выругался он, крепче сжимая голову ладонями. Сухой хруст ветки под чьим-то тяжелым кроссовком прозвучал в утренней тишине так резко, что он буквально подскочил на месте. Он среагировал на автомате, как побитый пес: спина мгновенно одеревенела, а пальцы впились в края мокрого валуна так сильно, что под ногти забилась каменная крошка. Забыв про ногу, он рванулся всем телом, готовый вцепиться в горло любому, кто решил его достать. В голове мгновенно всплыл образ той суковатой коряги, которую он бросил в паре метров — мозг лихорадочно высчитывал, успеет ли он до нее дотянуться или придется валить врага прямо в воду и топить там. Но из белесого тумана, который липкими клочьями висел между соснами и полз над самой водой, вышел Ли Хёну. Вышел спокойно, уверенно, даже как-то лениво, будто он не в диком лесу, а у себя в гостиной. Гонёп замер. Сердце заколотилось где-то в самом горле, мешая нормально дышать. Хёну выглядел так, будто вчерашней грязи, воплей и ледяного ливня в его жизни вообще не существовало. Поскольку сегодня учителя разрешили свободную форму, мажор вырядился в шмотки, которые явно стоили кучу денег. На нем была свободная рубашка из светлого льна — тонкая, почти невесомая, она заметно дрожала от малейшего сквозняка. Ткань мягко облегала плечи, верхние пуговицы он оставил расстегнутыми, не скрывая бледную шею и острые ключицы.  Рукава он закатал до локтей, открывая тонкие руки с блестящими часами. На фоне этого сырого, воняющего гнилью и илом леса он смотрелся как-то слишком правильно, чисто и неуместно. Но в руках он нес белую пластиковую коробку — здоровую профессиональную аптечку. Хёну остановился в паре шагов. Его взгляд медленно пополз по мокрому телу Гонёпа. Он не просто смотрел — он изучал. Задерживался на каждом фиолетовом пятне на ребрах, на каждой рваной царапине. Когда его глаза дошли до распухшей, сине-черной лодыжки, которая сейчас походила на раздутый овощ, лицо исказилось. Он так сильно сжал челюсти, что кожа на скулах натянулась. — Я так и знал, что ты притащишься именно сюда, — голос его был низким и каким-то слишком ровным. В нем не осталось ни капли той привычной издевки, которой он обычно поливал всех вокруг. Он сделал еще один шаг и с негромким стуком опустил аптечку на плоский камень прямо рядом с коленом Гонёпа. — Раз уж ты вчера потерял мою мазь в лесу, придется мне закончить работу самому. Гнить в палатке я тебе не дам.  Раненый инстинктивно натянул мокрое, пахнущее рекой полотенце на плечи, пытаясь прикрыться. Его первая реакция, выработанная годами жизни в не самом благополучном районе — огрызнуться и послать. —  Я не просил вызывать мне медбрата — хрипло, почти с угрозой выдавил он, глядя на него исподлобья. — Забери свой чемоданчик и проваливай. Иди красуйся перед девчонками в лагере.  Я сам разберусь со своим телом. Но тот даже бровью не повел на этот лай. Он видел все насквозь: видел, как тяжело, с присвистом вздымается его грудь, как посинели губы от холодной воды и как мелко дрожат пальцы, сжимающие полотенце. Гонёп был выжат досуха. У него просто не осталось сил на драку или долгий спор. И Хёну этим пользовался. Нагло и бессовестно. — «Сам» ты только заразу в раны занесешь, — спокойно ответил он.  — Умываться речной водой после того, как тебя катали по навозу — так себе затея, Гонёп. Практика показывает, что ты в этом мастер. Он плавно, без резких движений, сел на соседний камень. Сел так близко, что парень почувствовал тепло, исходящее от его кожи. Запах речной сырости и хвои мгновенно забило этим его вечным сладким ароматом. У Гонёпа внутри всё рефлекторно скрутилось в узел — тело слишком хорошо помнило этот запах со вчерашнего вечера в овраге. Мальчик с тихим щелчком открыл крышку аптечки. Достал флакон с антисептиком, упаковку ватных дисков. Его длинные пальцы двигались уверенно, без лишней суеты, будто он занимался этим всю жизнь. — Повернись ко мне, — приказал он. Негромко, но так, что Гонёп понял: спорить бесполезно. Парень стиснул зубы так, что они заскрипели , но… не сдвинулся. Остался сидеть, упрямо глядя в глаза напротив. Это была его тихая капитуляция. Хёну прочитал её сразу. Он чуть придвинулся. Поднял руку и, прежде чем коснуться раны, осторожно положил прохладные пальцы на подбородок парня. Слегка надавил, заставляя его поднять голову и подставиться под свет рассвета. От этого контраста — ледяные пальцы на его горячей, горящей коже — по спине пробежала дрожь, которую тот отчаянно попытался скрыть, впившись пальцами в бедро. Хёну смочил диск и прижал его к рассеченной брови. Гонёп судорожно втянул воздух через зубы — щипало нещадно, в глазах на мгновение потемнело. — Терпи, — почти прошептал Хёну, не отрываясь от дела. Его лицо было так близко, что Гонёп чувствовал запах сладкой жвачки и его спокойное дыхание на своем лице. На лбу мальчика выступила едва заметная испарина, и он на мгновение закусил губу, слишком сосредоточенный на процессе. Приходилось смотреть прямо перед собой, и взгляд сам собой утыкался в расстегнутый ворот льняной рубашки. Гонёп видел, как часто бьется жилка на бледной шее , видел его ровные ключицы. Он сглотнул, чувствуя, как внутри всё перемешивается: боль, злость и какой-то странный трепет, за который было безумно стыдно перед самим собой. Он должен был его ненавидеть за всё это высокомерие. Но сейчас прикосновения были единственным, что не делал боль сильнее. Хёну закончил с лицом и потянулся к рукам . Тот дернул руку на себя, пытаясь спрятать разбитые костяшки под мокрое полотенце. — Руки я сам... — хрипло начал он. — Дай сюда, — перебил тот. Он не хватал силой. Он просто протянул свою ладонь, раскрытую вверх, и замер. В этом жесте было столько уверенности в том, что Гонёп всё равно подчинится, что парень, скрипнув зубами, медленно положил свою тяжелую ладонь в его узкую ладонь. Контраст был просто идиотский. Грубая, мозолистая рука уличного бойца, вся ссадинах и от вчерашней грязи, которая въелась под ногти, и идеально ухоженная рука мажора. Он бережно перехватил его запястье. Но как только его взгляд упал на кожу выше ладони, он заметно напрягся. Глаза стали какими-то темными и тяжелыми. Он смотрел на глубокие, багровые борозды на запястьях. Следы от того самого пластикового хомута, который Гонёп рвал на себе вчера. — Он связывал тебя, — это не был вопрос. Голос мальчика упал до шепота. Большой палец его медленно, почти с какой-то нежностью провел рядом с содранной кожей.  — Пи Хануль совсем берега попутал. Он за это ответит. Гонёп мрачно смотрел на свои руки. — Я сам виноват, что подставился, — буркнул он, пытаясь звучать равнодушно, хотя пульс в запястье под пальцами мажора частил как сумасшедший.  — Но он выглядит не лучше,поверь. На губах мальчика на секунду мелькнула  улыбка, но глаза остались холодными. Он густо намазал запястья мазью, втирая её аккуратными, почти ласковыми движениями. Отчего парню становилось не по себе — эта неожиданная забота выбивала его из колеи сильнее, чем удары Хануля. Ему хотелось оттолкнуть его, наорать, но тепло чужих пальцев странным образом успокаивало. Закончив с руками, закрыл флакон. А затем мальчик сделал то, чего Гонёп вообще не ожидал. Ли Хёну в своей светлой, дорогущей рубашке, вообще не глядя на то, что он сейчас безнадежно испачкает брюки о мокрую грязь и холодные камни, медленно опустился на колени прямо перед ним. Тот напрягся, подавшись всем телом назад, чуть не свалившись с валуна. — Ты че делаешь ... Совсем крыша поехала? — хрипло выдохнул он. Хёну не ответил. Он молча взял распухшую ногу  и осторожно положил её себе на бедро. Достал тюбик с гелем, выдавил холодную массу на ладонь. — Расслабь ногу. Если будешь напрягаться — сделаешь только хуже, — тихо сказал он, даже не поднимая головы. Его пальцы обхватили горячий, пульсирующий сустав. Гонёп резко втянул воздух и зажмурился, впиваясь пальцами в полотенце так, что ткань затрещала. Но после первой вспышки боли пришло холодное облегчение. Хёну втирал гель сильными, уверенными движениями. Он явно знал, что делает: где нажать, чтобы сошел отек, а где едва коснуться воспаленного места. Гонёп смотрел на его макушку, склоненную над его ногой. В голове билась одна мысль: «Это какой-то бред». Мажор, перед которым все в школе ходят по струнке, сейчас стоит в грязи на коленях и лечит его. Он заметил, как Хёну поморщился, когда коленом наткнулся на острый камень, но даже не подумал сменить позу. Ему стало неловко от того, насколько он сейчас неряшлив  по сравнению с ним. Хёну закончил массаж, но ногу не отпустил. Его пальцы остались лежать на голени , медленно поглаживая мышцу. Он поднял голову. Их взгляды встретились. В этом утреннем тумане, под монотонный шум воды, всё стало слишком... близким. — Ты такой упрямый, Пак Гонёп, — прошептал он, глядя ему прямо в глаза. Его рука скользнула чуть выше по икре, заставляя того шумно выдохнуть через нос. — Ты готов позволить Ханулю себя сломать , готов рвать кожу в кровь, лишь бы не сдаться. Но почему-то... сейчас ты сидишь здесь. И позволяешь мне это делать.  Тот сглотнул тяжелый ком в горле. Он хотел ответить грубо, хотел сказать, что у него просто нет сил встать, но язык словно прирос к небу. Потому что знал: если бы он по-настоящему хотел — он бы нашел в себе силы его оттолкнуть. Но он сидел. И вдыхал этот сладкий запах, который теперь, казалось, въелся ему под самую кожу.  Хёну плавно поднялся с колен. На его светлых брюках остались два грязных пятна, но он даже не посмотрел на них. Он стоял так близко, что его рубашка касалась колена Гонёпа. — Подумай об этом, Пак Гонёп, — негромко добавил он, закрывая аптечку. На его губах снова появилась эта его лисья улыбка.  — Подумай, почему ты позволяешь мне то, за что любого другого ты бы уже просто пришиб. Гонёп только открыл рот, чтобы вывалить на него всё, что он думает о его «лечении» и этих кошачьих играх в заботу, но слова застряли в горле. Весь этот странный, душный момент, замешанный на запахе дорогих духов с нотками сладкой свежести и ледяной воде, лопнул как мыльный пузырь. Тишину прорезал хруст гравия. Это не была  похожа на бесшумную походку Хёну — шаги были тяжелыми, мерными, чеканящими каждый метр. Так ходит человек, который точно знает, куда и зачем прется, и не собирается ни от кого прятаться. — Ли Джун там чуть палатку не разнес, бегая кругами. Сказал, что ты пропал, Пак Гонёп. Голос был ровным и сухим, как прошлогодняя листва. Хёну на секунду прикрыл глаза, едва заметно дернув углом губы, будто его только что прервали на самом интересном месте фильма. Он медленно повернул голову, даже не убирая руку с колена парня . Гонёп же инстинктивно дернул полотенце на плечи, пытаясь прикрыть синяки, но вышло как-то дергано — край ткани зацепился за мокрую кожу, и он болезненно шикнул. Из тумана вышел Юн Гамин. Староста выглядел так, будто он вообще не в лесу, а на трибуне отличников. Спортивная куртка застегнута до самого подбородка, очки сидят идеально, на воротнике ни единой ворсинки. Гамин остановился в трех шагах и привычно поправил оправу средним пальцем — этот его жест знали все в школе, он обычно означал, что сейчас полетят головы. Линзы бликанули на солнце, полностью скрыв его глаза за белыми кругами. Он не стал тратить время на приветствия. Его взгляд, цепкий и какой-то слишком внимательный для обычного ученика, мгновенно прошелся по камням. Он задержался на раскрытой аптечке, мазнул по расслабленному Хёну в его пижонской рубашке и замер на Гонёпе. Гамин не был слепым. Он сразу увидел всё: и чернильные пятна гематом на ребрах, и свежую ссадину на плече, из которой всё еще сочилась сукровица, и — самое главное — глубокие, содранные до мяса запястья. Такое не получишь, если просто неудачно растянешься в кустах. Воздух на берегу сразу стал каким-то вязким, тяжелым. Столкнулись две разные силы: Хёну со своим вечным мутным хаосом и Гамин, который сам был ходячим сводом правил и стальной логики. — Судя по виду, ночь выдалась насыщенной, — без единой эмоции констатировал он, глядя прямо на Гонёпа. — Ты нарушил внутренний распорядок, Пак Гонёп. Выход за периметр лагеря после одиннадцати запрещен. Это серьезный залет. Хёну медленно выпрямился, тут же натягивая свою дежурную маску «золотого мальчика». На губах появилась та самая вежливая, пустая улыбка, но в глазах стоял холод. Ему явно не понравилось, что кто-то посмел влезть в этот интимный момент у воды. — Доброе утро, староста Юн, — он лениво убрал руки в карманы брюк, слегка покачиваясь на пятках. При этом невзначай задел носком туфли край аптечки, пододвигая ее ближе к себе. — Ты зря паникуешь. Наш Гонёп вчера знатно навернулся в овраг в темноте. А я, как ответственный одноклассник, решил подлатать его, пока учителя не проснулись. Не стоит раздувать из этого скандал, мы же все свои. Гамин перевел взгляд на Хёну. За стеклами очков не было ни капли доверия. Он медленно опустил взгляд на перепачканные грязью и кровью пальцы Гонёпа, потом снова посмотрел на чистенького Хёну. — Навернулся? Лицом об чей-то кулак? — абсолютно серьезно уточнил староста . Он сделал шаг вперед, и под его ботинком хрустнула мелкая галька. Хёну коротко, сухо смехнулся. Звук получился острым и неприятным. — В лесу много острых камней, Гамин-а. Бывает. — Завязывайте, — хрипло перебил их Гонёп. Появление старосты подействовало как ушат ледяной воды. Морок спал. Гонёп стиснув зубы, терпя резкую вспышку боли в лодыжке, и тяжело поднялся с валуна. Он выглядел паршиво — избитый, перепачканный в речном иле — но в движениях снова появилась та самая колючая жесткость, которую Хёну так старательно пытался размягчить. Он схватил свою чистую серую футболку и, морщась от боли в потянутом плече, кое-как натянул её через голову. Ткань неприятно липла к влажной коже, но ему было плевать — главное, скрыть от них эти синяки и позорные следы от хомутов. — Я в норме, староста, — глухо бросил парень, глядя на старосту исподлобья.  — Джун просто паникер, ты же его знаешь. Я умывался и уже возвращаюсь. Тот долго молчал, просто стоял и смотрел. Он прекрасно понимал, что оба врут ему в лицо. Он знал про терки с Ханулем, видел это дикое напряжение, которое буквально вибрировало в воздухе. По идее, он должен был сейчас потащить его к учителю Киму, писать рапорт и требовать разбирательства. Но староста умел читать людей. Он видел в потемневших глазах Гонёпа немую просьбу: «Не лезь, я сам». У Скалы была своя гордость, и он не собирался становиться темой для обсуждения на педсовете. Староста снова поправил очки, на этот раз резким движением. — Перекличка через пятнадцать минут. Кто опоздает — будет весь день драить котлы на полевой кухне. Учитель Ким сегодня злой, так что не советую проверять его терпение. Он уже развернулся, чтобы уйти, но перед тем как скрыться в тумане, бросил через плечо: — Пак Гонёп. Если тебе понадобится помощь, которая не требует... лишних слов, — он едва заметно кивнул на Хёну, — ты знаешь, где меня найти. И приведи себя в порядок. Он ушел так же четко, как и пришел, растворившись в серой дымке между деревьями. Магия момента испарилась окончательно. Гонёп быстро, нервными движениями закидал свои мокрые шмотки в таз, стараясь не смотреть в сторону Хёну. Ему было тошно от того, что его видели таким — размазанным, слабым, позволяющим мажору трогать себя за ноги. — Спасибо за мазь, — сухо бросил он, подбирая свою палку-костыль. — Дальше дойду. Развернулся и, сильно прихрамывая, побрел по камням в сторону лагеря. Нога после геля действительно шла чуть легче, но в голове был полный кавардак. Он чувствовал спиной взгляд мальчика , тяжелый и липкий, как деготь. Хёну остался стоять на берегу один. Он не стал его догонять. Вместо этого медленно наклонился, поднял аптечку и закрыл ее с негромким, сухим щелчком. Он просто стоял и смотрел на пустой берег, где только что сидел Пак Гонёп. На камне осталась влажная лужица от полотенца. Мальчик достал из кармана ту самую сладкую жвачку, которую жевал раньше, и медленно развернул обертку, глядя на реку. — Ну и ладно, — негромко произнес он самому себе, и в его голосе проскользнула странная, нездоровая веселость. — Всё равно ты уже на крючке, Скала.

***

      Пока лагерь нехотя стряхивал с себя остатки сна под пронзительные трели судейских свистков, в палатке Гонёпа творился сущий ад. Ли Джун, стоя на четвереньках, с паническим сопением перерывал недра своего оранжевого рюкзака. Вещи летели во все стороны: скомканные запасные носки, какие-то чеки из магазина, пачки влажных салфеток. — Да где же она?! Я точно помню, что клал сухую толстовку сверху! — в отчаянии бормотал рыжий, едва не заныривая в рюкзак с головой. Пальцы у него дрожали, он то и дело задевал молнией край спальника, и та противно заедала. Время поджимало. Гамин ясно дал понять: опоздание равносильно смерти на полевой кухне. А Гонёп, который вернулся с реки чистым, но еще более хмурым, уже похромал к месту сбора, бросив Джуну короткое: «Догоняй, или прибью». Внезапно стенка палатки дернулась. Вжикнула молния, впуская внутрь порцию сырого утреннего воздуха, смешанного с запахом дешевых сигарет и какой-то резкой мятной жвачки. Джун резко обернулся, путаясь в собственных штанах, которые только что пытался натянуть. От неожиданности он едва не ткнулся лбом в стойку каркаса. В проеме, лениво опершись плечом о дугу, стоял Ан Тэхо. Анти выглядел так, словно вообще не ложился: та же черная толстовка, капюшон натянут по самые брови, руки глубоко в карманах. В глазах плясала эта его вечная, хулиганская насмешка. — Чего суетишься, рыжий? Пожар где-то? — хрипло протянул он, с интересом наблюдая за этим хаосом. — А-анти?! — пискнул Джун, судорожно прижимая к груди комок какой-то футболки. — Ты чего здесь?! Свисток уже был! Нас убьют, если мы опоздаем на построение! Выйди, мне переодеться надо! Но Тэхо даже не шелохнулся. Наоборот, он медленно опустился на корточки прямо в проходе, полностью перекрывая Джуну путь наружу. Вытащил одну руку из кармана и небрежно, двумя пальцами подцепил брошенную в углу ярко-желтую олимпийку. — Эту ищешь? — он покрутил вещь в воздухе, зацепив ее за петельку. — А я думал, ты решил в одних трусах кросс бежать. Стильно, че. — Отдай! — Джун рванулся вперед, но в спешке запутался ногой в лямке рюкзака и с нелепым писком повалился прямо на спальник, уткнувшись носом Анти куда-то в район колена. Анти тихо, как-то по-доброму рассмеялся. Звук этот низко завибрировал в его груди, пуская по спине рыжего колючие мурашки. Он не спешил отдавать кофту. Вместо этого его тяжелая, горячая ладонь на секунду легла на взъерошенную рыжую макушку. Он грубовато, по-мужски взъерошил ему волосы, едва не натянув тому челку на глаза. — Расслабься, мелочь. Пусть эти мажоры строятся, мы никуда не торопимся, — низко произнес он, и от его голоса тот чуть на мгновение забыл, как дышать. Он замер, чувствуя, как уши заливает краской. Этот короткий момент в тесной, пропахшей сырым нейлоном палатке выбил из него все мысли о дисциплине. Он просто смотрел в темные глаза Тэхо, пока снаружи не раздался оглушительный рев в мегафон: — 2-Б! КТО ЕЩЕ В ПАЛАТКАХ — ЖИВО НА ПОЛЯНУ! Джун подскочил как ошпаренный, вырвал у Анти толстовку, натягивая ее прямо через голову, и пулей вылетел наружу, едва не снеся колышки. Анти лишь лениво хмыкнул, поднялся, отряхнул ладони о штаны и неспешным, прогулочным шагом направился следом. К тому моменту, когда они добрались до поляны, все уже стояли ровными рядами. Воздух был прохладным, изо рта шел легкий пар. Студенты ежились в своих спортивках, переминаясь с ноги на ногу на мокрой траве. Грузный классный руководитель 2-Б, расхаживавший перед строем, резко остановился. Его взгляд впился в запыхавшегося Джуна и абсолютно спокойного Анти, который шел так, будто он на прогулке в парке. — Ли Джун! Ан Тэхо! — прогремел бас учителя, усиленный мегафоном. — Вы решили, что расписание — это для слабаков?! Джун вжал голову в плечи, мечтая просто раствориться в этом тумане. — И-извините, учитель, я... в вещах запутался... — пролепетал он, поправляя косо надетую толстовку. — Оправдания будешь картошке рассказывать! — рявкнул классрук. — Оба! За опоздание — полное дежурство по кухне до конца дня! Будете драить котлы, чистить горы моркови и мыть посуду, пока спина не отвалится! В строй! Живо! На поляне повисла секундная тишина, а потом параллельный класс прыснул. Девчонки прикрывали рты ладошками, парни откровенно ржали, толкая друг друга локтями. Сама мысль о том, что Ан Тэхо — гроза улиц, парень, которого за три квартала обходили стороной, — наденет фартук и будет покорно чистить лук, была настолько дикой, что это вызывало истерику. Анти медленно перевел свой тяжелый взгляд на хихикающих парней из своего класса. Он просто перестал жевать жвачку и чуть наклонил голову набок. Одной этой зловещей ауры хватило, чтобы смех оборвался, будто его выключили тумблером. Кто-то нервно сглотнул и уставился в землю. — Как скажете, учитель, — лениво бросил он, вставая в задний ряд рядом с трясущимся Джуном. — Люблю готовить. Но инцидент с опозданием мгновенно забылся, когда мисс Пак начала сверку списков. Она шла вдоль рядов, отмечая присутствующих в планшете, и вдруг резко замерла, едва не выронив стилус из рук. — Господи... — выдохнула она, прикрывая рот ладонью. Все головы разом повернулись в сторону правого фланга. Там, тяжело навалившись на толстую ветку-костыль, стоял Пак Гонёп. Чистая футболка не могла скрыть того, что его лицо было похоже на отбивную. Глубокое рассечение над бровью, которое Хёну так тщательно мазал, налилось багровым цветом, скула распухла, губа была разбита. Он стоял, мрачно глядя перед собой, и челюсти у него были сжаты так, что на лице не дрогнул ни один мускул. Но не успели учителя опомниться, как физрук с другого конца строя выдал такой же шокированный возглас. — Пи Хануль?! Это еще что такое?! Толпа ахнула единым вздохом, и этот звук пронесся по поляне как шелест листвы. Хануль, «король» и идол школы, стоял в строю. На нем был надет воротник-гольф, явно призванный скрыть что-то на шее, но лицо спрятать было невозможно. Его идеальная кожа была испорчена уродливым синяком на пол-лица. Нижняя губа запеклась кровью, он был бледным и стоял как-то боком, явно скрывая боль в ребрах. Его свита — Минхван и остальные — стояли рядом с отвисшими челюстями. Они-то ушли спать, когда босс «развлекался» со связанным Гонёпом. Что пошло не так?! Кто посмел тронуть Хануля?! — Что тут произошло ночью?! — взвизгнула мисс Пак, переводя взгляд с одного побитого на другого. — Вы двое... вы что, устроили бойню?! Пак Гонёп, отвечай! Тишина стала такой густой, что в ней тонул шум реки. Все ждали, что сейчас Хануль просто поднимет палец и сотрет Скалу в порошок, обвинив в нападении. Хёну, стоявший в первом ряду, чувствовал, как у него внутри всё горит от злости и ревности. Сейчас всё вскроется. Гонёп медленно, с трудом поднял голову и посмотрел прямо на Хануля. Тот встретил этот взгляд. В его черных глазах больше не было того бешенства или высокомерия. Там была только эта странная, тяжелая тень их общего секрета. Он медленно перевел взгляд на учителей. Его лицо снова превратилось в маску холодного аристократа, несмотря на уродливые гематомы. — Никакой драки, мисс Пак, — голос его звучал ровно, даже скучающе. — Я ночью вышел за водой. В темноте не заметил обрыв, поскользнулся на глине и полетел вниз. Ударился о камни. Чистая случайность. Глупо вышло. Толпа замерла. Минхван едва не подавился жвачкой. Пи Хануль, который за малейшее неуважение втаптывал людей в грязь, только что при всех выставил себя неуклюжим придурком? Мисс Пак ошарашенно захлопала ресницами и повернулась к Гонёпу: — Пак Гонёп! А ты?! Ты тоже поскользнулся?! Гонёп даже не повел бровью. Он перехватил свою палку поудобнее и пожал плечами, отчего на лице проступила гримаса боли. — Хворост искал, — глухо соврал он.  — Оступился. Неудачно приземлился в кусты. Два врага. Одна и та же нелепая ложь, сказанная в унисон. Учителя переглядывались, явно не веря ни единому слову, но у них не было зацепок. Никто не выдвигал обвинений. Хёну, стоявший в первом ряду, медленно выдохнул через нос. Ревность в груди начала остывать, уступая место расчетливому азарту. Он вспомнил багровые борозды на запястьях Гонёпа, которые видел всего полчаса назад у реки. Следы от строительных хомутов. Сговор? Тайное уважение? Чушь собачья. Мальчик едва заметно ухмыльнулся, опуская глаза в землю. Хануль молчит не из благородства. Он просто до смерти боится своего отца. Если председатель Пи узнает, что его сын — «идеальный наследник» — устроил в лесу пытки и чуть не убил одноклассника, подняв грандиозный скандал на всю страну, Хануля сотрут в пыль. Репутация семьи для Пи-старшего была важнее всего . Хануль просто спасал свою шкуру. А Гонёп... Скала молчал из-за своей этой упертой уличной гордости, отказываясь «стучать» учителям. В голове всё сложилось в идеальную картинку. Хануль думал, что замял дело, но он не учел, что мальчик видел те запястья. Теперь у него в рукаве был такой козырь, который мог раздавить «короля» за один ход. И он обязательно им воспользуется, как только возникнет необходимость. Учителя еще какое-то время переглядывались, обмениваясь этими долгими, тяжелыми взглядами, в которых читалось одно и то же: «Ничего хорошего это не сулит». Никто не хотел брать на себя ответственность за скандал, особенно когда оба пострадавших в один голос плетут какую-то нелепицу про овраги и хворост. Раздувать дело без официальных жалоб — это гарантированно лишиться премии, а то и места. Мисс Пак нервным движением поправила очки, которые вечно сползали на кончик носа от влажности, и, судорожно откашлявшись, кивнула физруку. Мол, давай, сворачивай этот цирк. Тот долго ждать не заставил. Резкий, оглушительный свисток ударил по ушам так, что добрая половина строя, еще не отошедшая от вчерашнего, синхронно поморщилась и пригнула головы. — Так, хорош глазеть! Оставим эти ваши... полеты в кусты на совести лешего! Медбрат посмотрит всех желающих сразу после завтрака, в порядке очереди! — пробасил он, перекрикивая шум просыпающегося леса. — А пока — мы тут не на курорте! Чтобы ноги больше ни у кого не разъезжались на ровном месте, начинаем шевелиться! Классы, разойтись! Строим один большой круг по краю поляны! Шевелите поршнями, живо! Толпа школьников с неохотным, гулким ворчанием начала расползаться. Воздух был еще сырым, при каждом выдохе изо рта вырывались облачка пара, которые тут же таяли в тумане. Школьники сонно шаркали кроссовками по мокрой, примятой траве, медленно формируя кривое, дерганое кольцо. Гонёп всё еще стоял на своем пятачке, тяжело навалившись на свою импровизированную палку. Он боковым зрением видел, как на краю поляны один из молодых учителей уже вовсю щелкает затвором фотоаппарата — ловит кадры «счастливого коллективного отдыха» для школьного сайта и отчета спонсорам. Он кожей чувствовал на себе этот пустой взгляд Хануля с другого конца поляны и этот обжигающий интерес Хёну, который стоял в первом ряду и не сводил с него глаз. Внутри него что-то глухо ворохнулось. Гордость, замешанная на чистой злости, перекрыла все доводы рассудка. Он не собирался стоять здесь, вцепившись в гнилую ветку, как немощный старик, пока эти лощеные ублюдки смотрят на него как на диковинного зверя в клетке. Он медленно разжал пальцы. Толстая ветка с мягким, влажным стуком упала в высокую траву. Джун, который оказался в паре метров от него в общем кругу, испуганно дернулся и зашипел: — Брат, ты чего творишь? Ты же не дойдешь... Гонёп даже ухом не повел. Адреналин, ярость и та самая ядреная мазь, которую в него втирал Хёну, сработали как инъекция. Он расправил свои широченные плечи, так что ткань серой футболки натянулась на груди, и сделал первый шаг. Без опоры. Без помощи. Лодыжка тут же взорвалась острой, калечащей болью, словно в сустав вогнали раскаленный гвоздь. Но лицо осталось неподвижным, как каменное. Ни один мускул не дрогнул, ни одна складка не выдала того ада, который творился в ноге.  Он пошёл вместе со всеми, тяжело наступая на траву, но с той грацией, что заставляла людей держаться от него подальше. — Направо шагом марш! Дистанция два метра! — рявкнул физрук, вставая в самый центр человеческого водоворота.  — Начинаем разминку в движении! Руки на пояс, круговые вращения головой! Раз, два, три, четыре! Тянем мышцы, не халявим! Кольцо из сотни подростков медленно закружилось по поляне. Тишину леса сменил синхронный хруст шейных позвонков и тяжелое шарканье сотен ног. Парни и девчонки, зевая во весь рот, послушно перекатывали головы от плеча к плечу, стараясь не врезаться в спину впереди идущего. Гонёп шел в общем ритме, стараясь делать шаги максимально естественными. Он закинул руки за затылок, медленно и глубоко разминая шею. Разбитый затылок пульсировал в такт шагам, но холодный воздух немного прибивал эту муть в голове. Впереди него, метрах в десяти, двигался Хануль. Шел он механически, как заведенный манекен. Выполняя упражнение,и даже не пытался прикрыть свои синяки, смотря куда-то сквозь туман своими остекленевшими глазами. Было видно, что каждое резкое движение отдается вспышкой боли в его отбитых ребрах — он слегка пригибался при каждом повороте, — но он, так же как и Гонёп, шел молча, стиснув зубы до белых пятен на коже. — Закончили с шеей! Теперь руки к плечам! Вращения плечевыми суставами вперед! Шире амплитуду, локти выше! Работаем! — надрывался учитель, размахивая руками для примера. Школьники начали активно махать руками, разгоняя застоявшуюся за ночь кровь. Гонёп поднял свои тяжелые, как литые гири, руки. Под тонкой футболкой отчетливо перекатывались жгуты мышц, расцвеченные багровыми и желтыми пятнами гематом. Он вращал плечами с каким-то пугающим, тупым спокойствием, полностью игнорируя то, как горит кожа на запястьях при каждом движении. Хёну шел по кругу чуть позади и, кажется, вообще забыл, что ему тоже надо что-то там разминать. Он неотрывно, почти не мигая, пялился в эту широкую спину. Он видел, как напрягается каждая связка на теле , как тот идеально держит строй, хотя нога там, по идее, должна была уже просто отстегнуться. Эта дикая выносливость завораживала его, вызывая внутри какой-то больной, восторженный зуд. «Ну какой же ты упрямец... — с восхищением подумал он, лениво имитируя движения руками. Для него эта физзарядка была просто красивым танцем, в котором он мог беспалевно любоваться своей целью. — А теперь самое интересное! Переходим к шагу с глубокими выпадами! Растягиваем бедра! — скомандовал физрук, довольно потирая руки. Для Гонёпа это был момент истины. Выпад означал, что ему придется перенести весь свой немалый вес на ту самую травмированную ногу. На секунду он замедлился, и Джун сзади чуть не наткнулся на него, испуганно выдохнув: «Бро, не надо...» Но он не остановился. Когда пришла очередь делать выпад на правую,сцепил челюсти так, что во рту отчетливо запахло железом — видимо, лопнула свежая корка на десне. Он опустился вниз медленно, плавно, заставляя мышцы бедра и пресса дрожать от напряжения, лишь бы не дать суставу лодыжки провернуться. Он замер в нижней точке на долю секунды — пот выступил на лбу крупными каплями — и так же ровно поднялся, продолжая идти дальше, не сбив шага ни на сантиметр. Гамин, шагающий на противоположном краю круга, слегка поправил очки, которые запотели от дыхания. Староста не пропустил ничего. Он видел брошенную в траву ветку, видел, как побелели пальцы Гонёпа, когда тот уходил в выпад, и эту его безумную, опасную игру в «со мной всё зашибись». Староста тихо, почти неслышно вздохнул. Он понимал, что эта демонстрация силы — не для учителей. Это был личный вызов. Разминка продолжалась, и с каждым новым кругом парень двигался всё увереннее, словно силой воли заставляя свое тело поверить, что оно не сломано. Он шел сквозь туман, глядя в затылок Ханулю, и чувствовал, как внутри него снова растет эта бетонная уверенность. Он Скала. И он выстоит. Резкий, надрывный свисток физрука буквально разрезал лесной воздух, заставив птиц в ветках на секунду заткнуться. Разминка закончилась так же внезапно, как и началась. — Закончили! Восстанавливаем дыхание, не стоим на месте! — гаркнул учитель, щелкая секундомером и вытирая вспотевшую шею полотенцем. — Кровь разогнали, сопли подобрали, а теперь переходим к тому, ради чего мы вообще в эту глушь приперлись! В центр круга, сияя своей фирменной, слегка приторной улыбкой, выплыла мисс Пак. В руках она сжимала мегафон, а за ее спиной уже вовсю суетился парень из школьного медиа-комитета — он поправлял кепку, настраивал длинный объектив и выбирал ракурс поудачнее. — Доброе утро, Школьники! — бодро пропела она в микрофон, отчего по лесу разнеслось эхо. — Сегодняшний день у нас целиком посвящен командному духу и сплочению! И начнем мы с классики, с упражнения, которое выявляет истинных друзей. Психологический тренинг «Падение на доверие»! По поляне пронесся сдавленный, кислый гул. Кто-то из парней в задних рядах громко и нецензурно зевнул. — Правила вы все знаете, но я напомню! — она игнорировала недовольство, притоптывая по мягкой траве своими новенькими кроссовками. — Разбиваемся на пары. Один встает спиной к напарнику, закрывает глаза, скрещивает руки на груди и... просто падает назад. Весь фокус в том, чтобы полностью расслабиться и довериться. Задача второго — поймать товарища, не дав ему коснуться земли! Это и есть физическое воплощение той самой дружбы, которую мы здесь строим. Вы должны на шкуре почувствовать: если вы оступитесь, одноклассник всегда подставит плечо! Гонёп, стоявший в толпе и тяжело, ровно дышавший после разминки, криво усмехнулся про себя. «Если оступитесь...» Вчера ночью на краю Каменного Клыка он на собственной шкуре прочувствовал, как выглядит это «доверие». Оно пахло грязью, чужой кровью и чистым безумием. И если бы не его собственные пальцы, вцепившиеся в запястье, один из этих «драгоценных одноклассников» сейчас бы уже не разминку делал, а остывал в морге с переломанным хребтом. — Чего застыли?! Живо по парам! — рявкнул физрук, хлопая в ладоши. Поляна пришла в движение. Началась обычная суета: кто-то толкался, выбирая напарника полегче, кто-то спорил, кто будет ловить первым. Но в паре метров от Гонёпа всё было иначе. Там развернулась сцена, которая смотрелась как кадр из какого-то другого, нормального мира, где дети просто ездят в лагерь отдыхать. Джиу и Хивон подошли друг к другу сразу, без лишних слов, как будто по-другому и быть не могло. Джиу, засунув руки в карманы своей огромной черной толстовки, в которой она буквально тонула, уверенно встала в позицию «ловца». Она чуть шире расставила ноги, уминая кроссовками влажный дерн, и привычно ухмыльнулась, дернув краем губы. — Давай, Хивон. Твоя очередь летать. Тряхнем стариной. Хивон, в своей аккуратной пастельно-розовой ветровке, которая выглядела на ней слишком чистой для этого леса, встала к подруге спиной. Она нервно сцепила пальцы в замок на груди и боязливо оглянулась через плечо. Ее большие, добрые глаза были полны нерешительности — она всегда была такой, вечно во всем сомневающейся. — Джиу... слушай, а ты точно меня удержишь? Я сегодня завтракала плотно, тяжелая небось... — робко пролепетала она, переминаясь с ноги на ногу и заминая траву. Джиу закатила глаза к небу, но в ее взгляде при этом промелькнула такая мягкость, которую она редко кому показывала в этой школе. Она вытащила руки из карманов и подняла их, чуть согнув в локтях, готовясь ловить. — Хивон, не неси чушь. Ты весишь как половина моего рюкзака с учебниками, а я его каждый день на пятый этаж таскаю, — фыркнула , поправляя капюшон. — Я на тренировках штангу в два раза тяжелее тебя жму, забыла? Закрывай глаза и падай. Просто падай. Я здесь, за спиной. Не уроню, клянусь. В ее голосе было столько этой спокойной, почти мужской уверенности, что та мгновенно расслабилась. Она послушно зажмурилась, так что ресницы затрепетали, глубоко вдохнула этот сырой лесной воздух и, не сгибая коленей, рухнула спиной назад, в полную пустоту. Она даже испугаться не успела. Крепкие руки девушки четко и мягко перехватили ее под спину и лопатки, останавливая падение буквально в полуметре от земли. Джиу легко, даже не напрягаясь, удержала вес подруги, на секунду прижимая ее к себе. Хивон распахнула глаза и увидела ее лицо прямо над собой. Искренняя, широкая улыбка расплылась на ее губах, на щеках прорезались те самые милые ямочки. — Ты и правда меня поймала! — радостно, почти как маленькая девочка, пискнула она. — Спасибо, Джиу! Слушай, это было вообще не страшно. Даже круто! Джиу, которую полшколы считало колючей и грубой пацанкой, вдруг почувствовала, как у нее горят уши. Она быстро моргнула, стараясь вернуть себе суровый вид, и одним сильным, коротким движением поставила Хивон обратно на ноги. — Да говорю же, пушинка ты, — проворчала она, нарочито отводя взгляд в сторону леса, чтобы скрыть смущение. Но Хивон не отстранилась. Она сделала шаг ближе, почти вплотную, встала на носочки — потому что была ощутимо ниже — и своими тонкими, мягкими пальцами аккуратно поправила растрепавшуюся челку Джиу. Она бережно убрала прядь, которая лезла подруге в глаза, и задержала руку на секунду дольше, чем нужно. — У тебя волосы совсем растрепались, пока мы круги бегали, — тихо сказала она, глядя на нее с такой неприкрытой заботой, что у той, кажется, сердце на секунду пропустило удар. В этот самый момент где-то сбоку сухо щелкнул затвор фотоаппарата. — Прекрасно! Просто идеально! Какой кадр! — мисс Пак захлопала в ладоши, чуть ли не подпрыгивая на месте от восторга.  — Вот она, посмотрите все! Истинная дружба, поддержка и забота! Вот ради этого мы здесь! Сцена между девчонками была такой светлой, такой настоящей и какой-то домашней, что на мгновение даже самые прожженные хулиганы на поляне перестали материться и толкаться. Это был крошечный островок искренности посреди всего этого лицемерного цирка, который устроили учителя. Гонёп смотрел на них, и в его груди что-то болезненно кольнуло. Он снова вспомнил Шиын. Вспомнил, как она так же доверчиво тянула к нему руки, когда была совсем маленькой. И от этого воспоминания, наложенного на вид его собственных изуродованных запястий, ему стало тошно. Он перевел взгляд в сторону. Хануль стоял в одиночестве, глядя на Джиу и Хивон холодным  взглядом. А Хёну... Хёну медленно шел прямо к нему. Учителя явно входили в кураж. Видимо, чистый лесной воздух ударил им в голову, и они решили выжать из школьников все соки, пока те окончательно не разбрелись по палаткам ныть о мозолях. — А теперь переходим к проверке физической силы и выносливости! Доверие подкрепляется общим потом! — проорал в мегафон физрук, выходя в центр поляны и похлопывая себя по крепкому животу.  — Следующее упражнение — парные скручивания на пресс! Один ложится на мат, второй намертво фиксирует его за лодыжки. По моему свистку — погнали подъемы туловища в течение минуты, потом сразу меняемся без перекуров! Это вам не в телефонах тыкать, тут ритм нужен и взаимопомощь. Разбираем коврики, шевелимся! Поляна снова превратилась в муравейник. Синие и зеленые пенки с шуршанием разворачивались на мокрой траве. И снова, будто по какому-то злому сценарию, пары сложились самым паршивым образом. Ма Минхван, нацепив свою вечную фальшивую ухмылку, опустился на колени перед ковриком, на который с ледяным, мертвым спокойствием улегся Хануль. А в паре метров от них, на самом краю, где туман еще цеплялся за кусты, начинался свой раунд психологической пытки. Гонёп медленно, стараясь не выдать хромоту, подошел к свободному синему коврику. Правая лодыжка, стянутая бинтом, дергалась тупой болью. Он понимал: если он сейчас ляжет и начнет качать пресс, упираясь этой ногой в чужие ладони, сустав просто не выдержит и лопнет к чертям. Хёну стоял рядом, засунув руки в карманы льняных брюк, и всё видел. Он окинул его быстрым взглядом — от разбитой брови до припухшей щиколотки — и на его губах появилась та самая мягкая, свойственная ему кошачья улыбка, от которой Гонёпу всегда хотелось ударить первым. — Садись, — голос мальчика звучал уверенно, скрывая за тёплой интонацией своё требование. Он грациозно, почти по-кошачьи, опустился на коврик спиной вниз, вообще не глядя на то, что его дорогущая светлая рубашка мгновенно собирает на себя лесную пыль и сосновые иголки.  — С твоей раздробленной лапой ты и раза не поднимешься. Я возьму это на себя. Твоя задача — просто меня держать. Давай, широко расставь ноги и держи крепко. Прямо как ты умеешь. Гонёп сверкнул глазами, явно уловив этот скользкий подтекст, но спорить не стал — силы были на исходе. Он тяжело опустился на колени у ног Хёну. Здоровую ногу поджал под себя, а больную осторожно вытянул в сторону, оказываясь прямо между разведенных коленей мажора. Позиция была дурацкая, слишком тесная. Его широкие, мозолистые ладони со сбитыми костяшками легли на изящные щиколотки Хёну. Гонёп схватился жестко, почти грубо, впиваясь пальцами в чужую кожу, словно тисками. Он хотел показать, что он тут не декорация. Хёну лежал на спине, заложив руки за голову. Тонкий лен рубашки натянулся на его груди, обрисовывая рельеф, который обычно скрывали дорогие пиджаки. Его темные глаза неотрывно смотрели на него снизу вверх, и в них плескался такой голодный интерес, что тому стало аж не по себе. — Приготовились! — гаркнул физрук. — Начали! Резкий свисток ударил по ушам. Хёну рванул вверх. Его движения не были дергаными, как у большинства парней вокруг, которые пыхтели и краснели. Он поднимался плавно, мощно, демонстрируя идеальный контроль над каждой мышцей. И с первым же подъемом Гонёп понял, что он в ловушке. Чтобы удерживать ноги мальчика , ему приходилось наклоняться вперед, нависая над ним всем своим весом. И каждый раз, когда тот достигал верхней точки, их лица оказывались на расстоянии ладони. Раз. Хёну поднялся, его лицо замерло в паре сантиметров от лица парня. Он даже не сбил дыхание. Его глаза смотрели прямо в его зрачки , выжигая там какую-то дыру.  Гонёп рефлекторно сцепил зубы, чувствуя, как запах сырого леса перебивается густым ароматом дорогого парфюма Хёну — тем самым, с нотками лёгкой, сочной сладости. Два. Три. Четыре. С каждым разом Хёну словно специально увеличивал амплитуду, подбираясь всё ближе. Он двигался как заведенный механизм, и с каждым взмахом это сближение становилось всё более невыносимым. На седьмом повторении Ли не стал опускаться. Он завис вверху, удерживая себя на весу одними мышцами пресса. Их носы почти соприкасались. Гонёп чувствовал на своих щеках его горячее, частое дыхание. Мажор скосил взгляд вниз, на напряженные руки парня , которые до белых пятен сжимали его ноги, а потом его губы изогнулись в какой-то совсем уж наглой усмешке. — У тебя такая тяжелая хватка... — почти прошептал он,голос, хриплый от нагрузки, зазвучал слишком низко. — Мне нравится этот темп, Пак. Учитывая нашу позу... мы могли бы заняться чем-то поинтереснее этих прыжков. Как думаешь, кто из нас сдался бы первым? Тот почувствовал, как к лицу приливает жар, а в груди всё стягивается от этой бесстыдной наглости. Его пальцы на щиколотках мальчика сжались так, что на коже наверняка останутся следы. — Ты только об этом дерьме и думаешь? — хрипло, сквозь зубы выдавил он. Ему хотелось оттолкнуть его, встать и уйти, но он был обязан держать. — У тебя в башке одна пошлятина. Просто делай упражнение и заткнись, пока я тебе кости не пересчитал. Хёну лишь тихо, как-то по-доброму рассмеялся прямо ему в лицо, и этот смех обдал кожу парня теплом. — Ты краснеешь, Гонёп-а, — выдохнул он, снова опускаясь на коврик, чтобы тут же рвануться вверх с новой силой. — Не злись. Твоя агрессия только заводит. Десять. Двенадцать. Пятнадцать. Нагрузка начала сказываться. Дыхание Хёну стало тяжелым и прерывистым. На его бледном лбу выступила испарина, пара прядей волос прилипла к вискам. Тонкая рубашка расстегнулась еще на одну пуговицу, открывая влажную кожу на ключицах. Но он не сбавлял темпа, наоборот — вкладывал в каждый рывок какую-то дикую энергию. Он намеренно подавался вперед сильнее, чем нужно. На двадцатом скручивании он резко рванулся и замер. Расстояние исчезло совсем. Кончик его носа мазнул по щеке Гонёпа. Скала инстинктивно втянул воздух, его грудь судорожно дернулась, сталкиваясь с грудью Хёну. Мажор уловил эту реакцию. Его глаза, полные какой-то первобытной жажды, медленно опустились с глаз парня на его разбитые губы. Он открыто, почти голодно пялился на его рот, наблюдая, как тот тяжело дышит, приоткрыв губы. В этом душном, тесном пространстве между ними воздух, казалось, закончился. Их дыхание перемешалось. Хёну видел, как дернулся кадык на шее парня, как участился пульс на его виске. — Твое дыхание... — томно, почти на грани стона выдохнул он прямо в его губы.  — Оно такое рваное. Хотя двигаюсь сейчас я. Ты так напряжен, будто из последних сил держишься, чтобы не сорваться. Физрук уже подносил свисток к губам. Но за секунду до сигнала мальчик сделал последний, дерзкий рывок. Он нарушил все правила: вытащил руки из-за головы и, вместо того чтобы просто подняться, рванулся вперед, сокращая расстояние до опасного минимума.Он собственнически прижал свои ладони к обнаженной, горячей груди парня, прямо поверх синеющих гематом. Пальцы нежно, почти издевательски обвели контуры чужих мышц, прежде чем сжать их до легкой боли. Они оказались нос к носу. Гонёп замер, чувствуя, как его собственное сердце в бьется под ладонями мальчика, выдавая его с головой. Прохладные пальцы скользнули выше, обвивая его шею  и зарываясь в его влажные от речной воды волосы на затылке. Этот жест, нежный и интимный, жег кожу сильнее любого антисептика. Хёну медленно, вызывающе облизнул свои пересохшие губы, не сводя потемневшего взгляда со рта Гонёпа. — Минута — это слишком мало, — прошептал он глубоким, вибрирующим шепотом, от которого у парня по позвоночнику пробежал холод, сменяющийся жаром. — Мне понравилось,Пак Гонёп. Хочешь узнать, на что я способен, если у нас будет вся ночь? Он чуть подался вперед, почти касаясь губами уха , обжигая его своим дыханием:  — В моей палатке сегодня будет пусто. Приходи. Там тебе не придется сдерживать себя, когда я буду касаться твоих ран… или чего-то еще. Резкий, надрывный свисток физрука вонзился в уши, как игла, заставляя мальчика отстраниться. Но перед тем как окончательно разорвать контакт, он медленно провел большим пальцем по нижней губе парня , оставляя на ней влажный след и негласное обещание. Гонёп замер, когда влажный палец мальчика медленно, почти с оттяжкой, прочертил линию по его нижней губе. В голове на мгновение воцарился белый шум. Руки, до этого вцепившиеся в плечи , разжались так резко, будто он коснулся раскаленного металла. Он не оттолкнул — он просто застыл, боясь, что малейшее движение сорвет последнюю резьбу его самообладания. Медленно тяжело, с хрипом выдохнул, чувствуя, как на губах всё еще горит этот призрачный след.  В его взгляде, пригвожденном к лицу Ли, сейчас не было привычной злости — только дикая, усталость и что-то еще, темное и неопознанное, что он сам в себе боялся признать. — У тебя язык слишком длинный,Ли, — негромко но веско сказал он — И слишком много наглости. Парень медленно, преодолевая вязкое сопротивление воздуха, выпрямился, разрывая эту интимную петлю. Он смотрел на него сверху вниз, пытаясь вернуть себе маску безразличия. — Оставь эти сказки для тех, кто на них ведется, — он дернул углом рта в подобии усмешки, хотя пальцы на здоровой ноге судорожно впились в землю. — Я здесь не для того, чтобы развлекать скучающих богатеев. Хёну приподнял бровь, продолжая сидеть на коврике с ленивой грацией. Его взгляд всё еще ощупывал его, но тот больше не давал ему зацепиться за эмоции. — И это всё? — он едва заметно повел плечом, и в его голосе проскользнула дразнящая нотка. — А я думал, ты привык доводить дело до конца, Пак Гонёп. Ложись. Или боишься, что я не дам тебе подняться, когда захочу? Тот снова коротко, криво усмехнулся — без тени веселья, лишь углом потяжелевшего рта. Он медленно выпрямился, преодолевая вязкое сопротивление собственного тела. Пришлось стиснуть зубы, чтобы не выдать вспышку боли в лодыжке, от которой в глазах на миг потемнело. — Считай, что я закончил, — бросил он через плечо, даже не обернувшись. Голос прозвучал глухо и наждачно. — Найди себе другого напарника для своего бреда. С меня хватит этого цирка. Он развернулся и, не дожидаясь ни команды учителя, ни ответа Хёну, пошел прочь. Шаг его был тяжелым, он заметно прихрамывал, но спина оставалась прямой. — Пак Гонёп! Куда пошел?! В строй! — заорал сзади физрук, но он даже не обернулся. Всё, что он чувствовал сейчас — это фантомное прикосновение на губах и невыносимый, приторный запах, который, казалось, пропитал его кожу насквозь. Хёну проводил его взглядом, медленно слизывая капельку пота с губы.На его лице не было обиды — только странный, понимающий блеск. Гонёп ушел, но это не выглядело как победа. Парень просто сбежал, испугавшись того, что почувствовал секунду назад. И для мальчика это стало лучшим доказательством того, что он всё сделал правильно.