Опасная зона

             Вечер за стенками палатки выдался по-настоящему паскудным: сыро, промозгло, ни капли уюта. Основной ливень уже вроде как выдохся, но небо всё равно продолжало истекать какой-то мелкой, противной моросью. Капли лениво и нудно барабанили по натянутому брезенту — звук такой монотонный, что и в сон клонит, и на нервы действует одновременно. Весь лагерь постепенно затихал, утопая во влажном тумане и густом запахе мокрой хвои. В палатке близнецов Ли, которую поставили чуть в стороне от остальных, атмосфера была... ну, скажем так, специфическая. Вообще, это была самая обычная походная конура — в этом году директор решил поиграть в «равенство» и запретил всем всякие люксовые приблуды. Но внутри всё равно творился бардак, который могли развести только эти двое. На дешевом тонком полу валялись дорогущие спальники из дорогого гусиного пуха, вперемешку с ними были брошены дизайнерские рюкзаки, пакеты из-под чипсов и пустые банки из-под газировки. Ли Джиу,сидела по-турецки прямо на своем спальном мешке. В отличие от брата, который даже в лесу умудрялся ходить застегнутым на все пуговицы и идеально выглаженным, она выглядела максимально по-домашнему: растянутая футболка на три размера больше, широкие треники, волосы наспех собраны в какой-то растрепанный хвост. Джиу была своей в доску пацанкой как мы знаем, она на дух не переносила все эти школьные интриги и пафос, а к тихому ужасу родителей постоянно зависала с «простыми смертными» вроде Джуна и Гонёпа. Ей с ними было куда проще и интереснее, чем в компании напыщенных снобов. Обычно они с Хёну в одном закрытом пространстве долго не выдерживали — сразу начиналась грызня за каждый сантиметр. Но сегодня тишина в палатке стояла какая-то странная. Тягучая такая, тяжелая. Хёну просто лежал на спине, закинув руки за голову. Он молчал и немигающим взглядом сверлил низкий потолок, где от света маленького фонарика плясали тени от капель дождя. Джиу с громким, сочным хрустом догрызала яблоко, с подозрением поглядывая на брата. Она знала его как свои пять пальцев: каждую его дурацкую ухмылку, каждый жест. И вот это его нынешнее «отсутствующее» молчание ей категорически не нравилось. — Слышь, ты какой-то странный, — наконец выдала она, метким броском отправив огрызок в мусорный пакет в углу. — Обычно ты после таких заварушек ядом брызжешь на три километра вокруг. А сейчас лежишь тут, как будто тебя пыльным мешком по голове ударили. Хёну даже глазом не повел, продолжая изучать складки брезента над собой. — Отвяжись, Джиу. — Да я серьезно, — сестра подалась вперед, уперев локти в колени. Тон у нее сразу стал жестче, вся насмешка куда-то делась. — Я видела, в каком виде вы притащились. Как два мокрых суслика. Ты его там не донимал в лесу, пока никто не видел? Хёну лениво скосил на нее глаза. — Кого это «его»? — Не тупи, — фыркнула она. — Гонёпа. Он мой друг, Хёну. И Джун тоже. Если ты поперся за ним в чащу только для того, чтобы снова какую-нибудь пакость устроить или поиздеваться над тем, что он хромает... то это даже для тебя перебор. У него и так проблем по горло, оставь парня в покое. Хёну медленно сел на своем спальнике. Он посмотрел на сестру долгим, странным взглядом. В любой другой день он бы уже наговорил ей кучу гадостей. Сказал бы, что ей не стоит водиться с нищебродами и позорить их семью. Но сегодня все эти дежурные фразы застряли где-то в горле. Они вдруг показались ему какими-то глупыми, мелкими и совершенно пустыми. — Я его не трогал, — тихо, почти шепотом сказал он. — Совсем наоборот. Я помог ему дойти до лагеря. Джиу недоверчиво прищурилась, буквально сканируя его лицо на наличие подвоха. — Ты? Помог? Пак Гонёпу? — она сначала хохотнула, но смех оборвался, когда она всмотрелась в глаза брата. Там не было привычного льда. Он не врал. — Мы... ну, поговорили немного, — уклончиво добавил Ли, отводя взгляд в сторону. Его рука сама собой поднялась к лицу. Большой палец медленно, как будто в раздумьях, провел по нижней губе. Он будто проверял — осталось ли там еще то обжигающее тепло, или ему всё это привиделось. Джиу внимательно следила за каждым его движением. Её брови медленно поползли вверх. Она отлично знала этот жест. Хёну делал так крайне редко — только когда его что-то по-настоящему зацепило. Или кто-то. — Ого... — протянула она, и на её лице медленно расплылась хитрая, понимающая и в то же время какая-то встревоженная ухмылка. — Да ладно? Неужели наш Ледяной Принц наконец-то оттаял? Ты что, реально запал на Гона? — Заткнись, — беззлобно, даже как-то устало бросил тот, снова падая на подушку и отворачиваясь к стенке палатки. Джиу помолчала какое-то время, глядя на его напряженную спину. — Слушай, Хёну, — позвала она уже мягче, без всяких подколов. — Гонёп нормальный пацан. Реально хороший. Не вздумай с ним играть, ладно? Если ты это не всерьез — лучше просто забей и отойди прямо сейчас. Хануль и так на него зуб точит, смотрит как волк на добычу. Только твоих жестоких игр ему не хватало для полного счастья. Плечи мальчика под одеялом тут же напряглись. Имя Хануля подействовало на него как удар током. — Я не играю, Джиу, — глухо донеслось со стороны стенки. Голос прозвучал твердо, низко и как-то пугающе серьезно. — И Ханулю я его не отдам. Вообще никому не отдам. Теперь это не его дело. Джиу удивленно моргнула. Она никогда в жизни не слышала от брата такого собственнического тона по отношению к другому человеку. Это было на него совсем не похоже. Она покачала головой и потянулась, чтобы выключить фонарик. — Ну и дела... — прошептала она в наступившую темноту. — Кажется, этот поход мы все запомним надолго. Она улеглась поудобнее, натягивая спальник до подбородка. Ей даже на секунду стало жалко Хануля. Если уж Хёну что-то вбил себе в голову — он пойдет до победного, сметая всё и всех на своем пути. А если вспомнить, какой упертый сам Гонёп...она невольно улыбнулась в темноте. Будет жарко. Чувствую, будет очень жарко.

***

Ночь навалилась на лагерь каким-то мокрым, тяжелым одеялом. Ливень уже кончился, но небо всё равно продолжало плеваться мелкой, гадкой моросью, от которой трава блестела в свете фонарей, как облитая маслом. Юн Гамин, староста, оставался, кажется, единственным человеком, который еще пытался поддерживать тут хоть какой-то порядок. Он медленно шел между палатками, с какой-то маньячной дотошностью проверяя всё подряд: не разболтались ли колышки, убрали ли пацаны шмотки под тент, не накидали ли мусора у входа. В одной руке у него был мощный фонарь, луч которого разрезал туман, а в другой — телефон, где он постоянно что-то отмечал в заметках. — Так, 2-Б вроде на боковой, наши тоже спят... — бормотал он себе под нос, то и дело поправляя очки — они дико запотевали от этой сырости. — Кухню закрыли, инвентарь на месте. Ладно, пройдусь еще по краю и всё. — Староста! Гамин обернулся на голос. К нему, стараясь не поскользнуться на мокрой траве, торопилась Чхве Хивон, его зам. Она поплотнее закуталась в ветровку и выглядела замученной, но, как обычно, была при полном параде и собрана. — У девочек всё тихо, — выдохнула она, убирая со лба мокрую прядь. — Все по местам, спят уже. Тебе помочь с параллельным классом? Их староста, говорят, приболел совсем, попросил его не будить. Я могу по их списку пробежаться, если надо. Гамин мягко ей улыбнулся — он всегда ценил, что на неё можно положиться. — Да брось, Хивон, отдыхай. Ты и так сегодня много сделала. Поздно уже, холод пробирает, продрогнешь до костей. Иди в палатку, тебе выспаться надо перед завтрашней дорогой. Я сам тут быстро всё закончу. — Точно справишься? — она с сомнением на него посмотрела. — Ты же весь день на ногах, присел хоть раз? — Работа такая, — Гамин легонько подтолкнул её в сторону женских палаток. — Иди давай. Спокойной ночи, и спасибо, что подстраховала. Заместительница кивнула, пожелала ему удачи и скрылась в тумане. Гамин остался один. Он сделал еще один круг, проверяя, не бросил ли кто кроссовки под дождем (вечно эти придурки забывают), и уже собирался сворачиваться, как вдруг луч фонаря выхватил чью-то тень на самом краю поляны. Там, на поваленном дереве, подальше от всех костров и шума, сидел парень. Он сидел, совсем ссутулившись, обхватив колени руками, и просто смотрел в черную пустоту леса. Даже со спины он узнал его в ту же секунду. Ким Сэхён. У Гамина внутри что-то екнуло. Он хорошо знал Сэхёна. Знал, что этот тихий, вечно забитый мальчишка, который и взгляда-то поднять боится, стал для местных дегенератов ходячей мишенью. Его вечно задирали в коридорах, подножки ставили, обеды отнимали. Гамин сколько мог впрягался за него, гонял обидчиков своим авторитетом старосты, но он же не мог за ним хвостиком ходить круглые сутки. Староста выключил фонарь, чтобы не бить парню в глаза, и тихо, стараясь не шуршать ветками, подошел поближе. — Сэхён? — негромко позвал он. Парень на бревне подпрыгнул, будто его током шибануло. Он резко обернулся, втягивая голову в плечи, — привычный жест, когда ждешь удара или какой-то подлянки. Глаза за толстыми стеклами очков были просто огромными от страха. — Ой, п-простите! — выпалил он, вскакивая на ноги. — Я... я сейчас ухожу! Честно! Я н-не хотел мешаться… — Тише, тише, — Гамин поднял руки в примирительном жесте,замирая на месте. — Это я, Юн Гамин. Всё нормально, я тебя не гоню. Присядь. Сэхён, узнав старосту, вроде немного выдохнул, но всё равно остался стоять, нервно теребя край своего старого, растянутого свитера. — Староста Юн... Гамин вздохнул и, не дожидаясь приглашения, сам уселся на мокрое бревно. Он оставил между ними побольше места, чтобы пацан не чувствовал себя загнанным в угол. — Чего ты тут сидишь один? Замерзнешь же в хлам. Сэхён помялся, но в итоге всё-таки сел обратно на самый краешек. — В палатке... там... очень шумно, — прошептал он, не отрывая взгляда от своих ботинок. — И... ребята... ну, они сказали, что места мало. Гамин так сильно стиснул зубы, что челюсть свело. «Места мало». Понятно всё. Просто выставили пацана на холод, и дело с концом. Внутри всё закипело от злости на этих придурков, но он заставил себя успокоиться. Сейчас Сэхёну его гнев был не в кассу, ему просто покой нужен был. — Ясно, — ровным голосом ответил староста. Он достал телефон и начал что-то быстро там строчить, делая вид, что ужасно занят делами — просто чтобы тот перестал дергаться от его взгляда. — Завтра я сам буду следить, как все в автобус садятся. Проверю, чтобы у тебя нормальное место было. Рядом со мной сядешь, если хочешь. Там уж точно никто не скажет, что места мало. Он украдкой глянул на Сэхёна. Бледный такой, тонкий, в этом тумане вообще казался каким-то прозрачным. — Как ты вообще эти пару дней провел? — осторожно спросил староста, не отвлекаясь от экрана. — Сильно... доставали тебя? Сэхён вздрогнул, как от ожога. — Н-нет... не особо, — голос у него мелко дрожал. — П-просто... куртку мою вчера спрятали где-то. Но я потом нашел, всё нормально. Гамин на секунду замер, перестав тыкать в экран. «Просто куртку спрятали». Для этого парня такой беспредел уже был «нормальным». — Завтра уже уезжаем отсюда, — мягко сказал он, переводя тему, чтобы не бередить раны. — Дома всяко спокойнее будет. — Д-да... — Сэхён помолчал, а потом вдруг совсем тихо добавил: — Староста Юн... — А? — Гамин повернулся к нему, поправляя очки. Сэхён наконец-то поднял на него глаза. В темноте они блестели, будто он вот-вот расплачется, но страха там больше не было. — С-спасибо вам. За то, что... ну, п-подошли сейчас. И тогда, в столовой, когда заступились... я всё п-помню. И тут случилось то, чего Гамин вообще не ожидал. Уголки губ пацана вдруг дрогнули и поползли вверх. Это была такая неуверенная, робкая, но абсолютно настоящая улыбка. Первая нормальная улыбка, которую Гамин видел на его лице за всё время, что они учились вместе. — Вы... о-очень добрый человек, — заикаясь, выдохнул Сэхён. У старосты в горле мгновенно пересохло. Он смотрел на эту робкую улыбку, и все его списки, графики дежурств и обязанности старосты просто испарились из головы. В груди разлилось какое-то странное, щемящее тепло, и захотелось просто закрыть этого пацана собой от всех и каждого. Он даже забыл, что надо что-то ответить. Просто пялился на него, чувствуя, как уши начинают гореть. — Э-э... — он, который всегда за словом в карман не лез, вдруг почувствовал себя полным дураком. Он неловко кашлянул и уткнулся обратно в телефон, лишь бы спрятать лицо. — Да н-не за что. Это... кхм... работа у меня такая. Обязанность старосты, и всё такое. Между ними повисла тишина. Но теперь она не давила, а была какой-то... особенной, что ли. Сэхён больше не пытался отодвинуться. А Гамин, делая вид, что читает свои же бессмысленные заметки, думал только о том, что готов на всё, лишь бы этот пацан улыбнулся еще хоть раз. — Иди-ка ты спать, Сэхён-а, — тихо сказал Гамин, впервые так мягко назвав его по имени. — Я тебя до самой палатки провожу. И если хоть кто что-то скажет — сразу зови меня. — Х-хорошо, — кивнул тот, и его щеки в темноте тоже стали заметно розовее.

***

Хануль сидел на своем спальнике, подогнув под себя ноги, как какой-то застывший истукан в заброшенном сарае. Его рубашка была расстегнута чуть ли не до пупка — в этой духоте всё липло к телу, обнажая его смуглую кожу и острые ключицы, на которых дрожали тени от догорающей газовой лампы. Он вообще не двигался. Застыл, уставившись в одну точку, прямо на синий язычок пламени, а в голове у него в это время крутился настоящий ядовитый мусор. Никто в лагере не знал, что там реально стряслось на обрыве. Никто не видел, как он, великий Пи Хануль, цеплялся за камни,с холодной, сжатой внутри паникой. Но сам-то он помнил. И, что еще хуже, знал, что Гонёп всё это видел своими глазами. Эта мысль жрала его изнутри, как ржавчина. Он сидел и ждал — ждал, когда кто-то начнет задавать вопросы или смотреть на него с этой приторной, тошнотворной жалостью. В этот момент полог палатки резко, с противным звуком рвущейся тишины, отлетел в сторону. Внутрь буквально завалился Ма Минхван. Вид у него был такой, будто он не с улицы пришел, а только что вылез из другого измерения. Волосы слиплись мокрыми иголками, по лицу стекали капли, а на губах играла та самая блаженная, дебильная улыбка, от которой нормальных людей обычно передергивает. — О-о-о, ну и влажность там! — пропел он, заходя в палатку. — Такое чувство, что небо решило нас всех проглотить и медленно переварить. Он остановился посреди палатки и начал со всей дури трясти руками, как собака после купания. Брызги полетели во все стороны — на вещи, на спальники, пара капель даже прилетела Ханулю прямо в лицо, но тот даже глазом не моргнул. — Мерзко, да? — продолжал Минхван, не обращая внимания на молчание друга. — Так восхитительно липко. Воздух лезет к тебе везде, трогает за всё подряд, даже там, где его не просили. Обожаю это чувство деградации природы. Хануль привычно игнорировал этот поток бреда. Минхван тем временем просеменил к своему углу, но вместо того, чтобы сесть, он вдруг замер прямо перед Ханулем. Он наклонил голову набок, как ворона, которая нашла блестящую побрякушку, и начал его рассматривать. С того момента, как Хануль вчера вернулся — бледный, с трясущимися руками и диким взглядом, — Минхван был единственным, кто не задал ни одного тупого вопроса. Он не лез с этим дежурным: «Ты как?» или «Че случилось-то?». Он не пялился с подозрением. Для Минхвана его «король» не мог облажаться. Боги не падают в грязь — они просто иногда спускаются пониже, чтобы лично посмотреть, как корчатся в огне грешники. Синеволосый молча потянулся к своему рюкзаку, порылся там и вытащил пластиковую аптечку. С тихим щелчком открыл крышку, достал ватку и флакончик с дезинфицирующим средством. Не говоря ни слова, он опустился на колени прямо перед Ханулем и осторожно взял его руку — ту самую, которая была вся в ссадинах от острых камней и корней. — Грязь, — прошептал он, разглядывая царапины с каким-то фанатичным восторгом. — Обычная лесная грязь посмела коснуться этой кожи. Какая наглость с её стороны. Прямо-таки преступление против эстетики. Он начал аккуратно прикладывать ватку к ранам. Каждое его движение выглядело как какой-то странный ритуал. — Знаешь, Хануль, — вдруг выдал он своим тягучим голосом, не поднимая глаз от его ладони. — Иногда трон начинает пошатываться. Но это не потому, что король вдруг стал слабым. Нет-нет. Просто земля под этим троном начинает мелко дрожать от собственного страха перед величием. Хануль медленно перевел на него тяжелый, вымотанный взгляд. Минхван не знал всей правды, но он чувствовал её кожей. Он чувствовал ту огромную трещину в эго парня, которую пробил простой паренек, и теперь старательно замазывал её своим безумным воображением. — А если... если кто-то видел? — хрипло, почти шепотом выдавил Хануль. — Видел, как трон качался? Этот вопрос висел в душном воздухе палатки, понятный только им двоим. Мин на секунду замер с ваткой в руке. Его улыбка стала еще шире, обнажая зубы. — Глаза, которые видели то, чего им видеть не положено, обычно имеют свойство вытекать, — легкомысленно бросил он, будто говорил о прогнозе погоды. — Ну, или... они просто смотрели на всё это из самой низины, снизу вверх. Так, как и положено псам. Он поднял взгляд на Хануля. В его черных глазах-пуговицах плескалась какая-то жуткая, перекошенная мудрость. — Даже когда пес вытаскивает хозяина из воды, Хануль... он всё равно остается просто псом. Он делает это не потому, что он какой-то там герой. А просто потому, что поводок натянулся слишком сильно. Ты ведь всё еще держишь этот поводок в руках ? Даже если псина вообразила себе что-то другое. Хануль смотрел в эти ненормальные глаза и чувствовал, как реальность вокруг него начинает меняться. Минхван просто взял и переписал всё, что случилось. Он превратил тот позорный момент слабости в акт рабского служения. Гонёп не спасал его — Гонёп просто выполнял свою функцию, как верный пес. Напряжение в плечах, которое не отпускало Хануля два дня, наконец-то начало спадать. Ему была нужна эта ложь. Эта сладкая, больная фантазия была для него сейчас важнее воздуха. — Да, — выдохнул он, позволяя ему аккуратно заклеить пластырем палец. — Поводок у меня. — Вот и славно, — пропел Мин целуя забинтованный палец. — Завтра мы вернемся в свой замок. И ты просто напомнишь всей этой псарне, кто их кормит и кто тут главный. А я буду стоять рядом и держать твой скипетр. Хануль откинулся назад и закрыл глаза. В этой тесной палатке, пропитанной безумными речами, он снова начал чувствовать себя неуязвимым. Минхван был его идеальным зеркалом — тем самым, которое никогда, ни при каких обстоятельствах, не покажет его слабость или уродство. Тишина в палатке стала какой-то густой, липкой, как деготь. Снаружи мир после дождя казался слишком обычным, каким-то серым и плоским по сравнению с тем темным бредом, который творился здесь. Минхван, всё еще не поднимаясь с колен, медленно потянулся к рубашке Хануля. Его пальцы, тонкие и вечно холодные, мелко дрожали — но не от сырости, а от какого-то больного восторга, с которым фанатик касается своей святыни. Он даже не спрашивал разрешения. Да ему и не надо было. В их перекошенном мире, где все границы давно стерты в труху, это было само собой разумеющимся. Пуговица за пуговицей. Ткань сползала с плеч Хануля с тихим, едва слышным шелестом, открывая его торс. На смуглой коже алыми полосами горели ссадины — отметины от камней и веток, следы того, как лес посмел коснуться «главного». Хануль не дергался. Он просто откинул голову назад и прикрыл глаза, позволяя ему раздевать себя. Руки он расслабленно откинул за спину, упираясь ладонями в спальник. Он сейчас был похож на идола, который принимает жертву, или на измотанного тирана, который разрешает своему шуту смыть с себя кровь и грязь после драки. Минхван отложил рубашку в сторону, бережно, как какую-то бесценную вещь. В его глазах-пуговицах, которые обычно казались пустыми и бессмысленными, сейчас горела настоящая фанатичная одержимость. Он рассматривал тело Хануля так, будто перед ним была карта с зарытыми сокровищами. Он снова взял ватку, густо смоченную антисептиком. — Больно же... — прошептал он, касаясь влажным тампоном глубокой царапины на ребрах. — Лес злой. Лес тупой и грубый. Он вообще не отстреливает, кого он трогает своими лапами.Это как если бы червяк решил, что он может проползти по короне и не оставить слизи. Какая нелепая самоуверенность у этой планеты, да? Движения у него были до жути осторожные, почти невесомые. Он обрабатывал каждую черточку, каждую мелкую ссадину с какой-то маньячной тщательностью, словно реставрировал старую картину. Он то то и дело дул на ранки, чтобы спирт не так сильно щипал, и этот звук в тишине палатки казался пугающе интимным. Хануль кожей чувствовал это дыхание. Чувствовал этот взгляд, который буквально облизывал каждый сантиметр его тела. Это было извращенно. Это было абсолютно неправильно. Но, черт возьми, это успокаивало. В этом безумном поклонении он находил силы, чтобы собрать свои осколки после того позора на скале. Минхван не видел в этих ранах слабости. Для него это были знаки отличия. В какой-то момент синеволосый вдруг замер. Он отшвырнул ватку в сторону. Медленно, будто в трансе, подался вперед и прижался губами к обработанной ссадине на плече Хануля. Это не был поцелуй в обычном смысле. Это было что-то звериное, инстинктивное. Так преданный пес зализывает раны хозяину, пытаясь забрать всю боль себе в пасть. Губы у него были мягкими и горячими. Он целовал ссадину за ссадиной, медленно поднимаясь от ребер к ключицам, оставляя за собой влажные дорожки. Он что-то бессвязно бормотал прямо в кожу — то ли молитвы какие-то, то ли проклятия в адрес этого леса. Хануль тяжело выдохнул, но не отодвинулся. Он чувствовал, как вибрация от голоса этого сумасшедшего отдается прямо у него в груди. Это поклонение было как тяжелый наркотик. Оно выключало мозг, который орал, что всё это — полная дичь. Тот добрался до шеи. Он на секунду приткнулся щекой к груди Хануля, вслушиваясь в его сердцебиение, будто проверял — жив еще его бог или нет. Его руки, которые раньше не смели просто так лапать тело «короля», теперь робко, почти незаметно легли на талию, словно он боялся, что Хануль сейчас просто рассыплется в пыль. И тут он резко остановился. Он отпрянул, но не ушел. Задрал голову и уставился на Хануля снизу вверх — глаза у него были темными, влажными, в них читалась какая-то щенячья, абсолютная мольба. Хануль открыл глаза. Он столкнулся с этим взглядом, в котором было столько обожания, что становилось тошно. Минхван медленно потянулся к его рукам, которые всё еще подпирали его сзади. Он взял одну ладонь — холодную, с длинными пальцами — и буквально заставил её лечь себе на голову. Он вжал руку в свои жесткие, торчащие в разные стороны волосы. — Погладь... — выдохнул Мин-хван, прижимаясь макушкой к ладони и зажмуриваясь от предвкушения. — Ощути меня. Скажи, что я твоя лучшая запчасть в этом сломанном механизме. Скажи, что я в сто раз лучше того, другого. Что я единственный, кто имеет право быть здесь. Что я — твоя самая верная деталь. Это была не просто просьба. Это был настоящий припадок одержимости. Минхван не ревновал к Хёну или Гонёпу как к парням. Он до судорог боялся, что кто-то другой сможет так же глубоко залезть под кожу Хануля. Он хотел быть единственным психом в этом закрытом цирке. Хануль смотрел на эту склоненную голову. На долю секунды у него внутри шевельнулось что-то брезгливое, но оно тут же сменилось холодным, расчетливым кайфом от собственной власти. Его пальцы медленно сжались, намертво запутываясь в волосах Минхвана. Он не стал его гладить. Он с силой, почти грубо дернул его за эти волосы вверх, заставляя запрокинуть голову и смотреть прямо в глаза. — Ты единственный, — тихо, с ледяной, почти мертвой усмешкой выдавил Хануль. — Только у тебя хватает мозгов понимать, что даже если я наступлю на горло — это будет привилегией. Минхван заскулил — то ли от боли, то ли от дикого восторга, глядя на него с выражением полного экстаза на лице. В этом тесном пространстве палатки их общее безумие затянулось в такой узел, который теперь не разрубить никаким ножом. Рука Хануля, зарытая в жесткие патлы Минхвана, и не думала разжиматься. Наоборот, он стиснул кулак еще сильнее, натягивая волосы так жестко, что тот был вынужден задрать голову до упора. Шея натянулась, открытая и совершенно беззащитная, а сам он замер в этом неудобном положении, боясь даже лишний раз вздохнуть. В этом жесте не было ни грамма тепла или дружеской поддержки. Чистая, холодная власть, деспотичная и тяжелая, как бетонная плита. Но для Минхвана эта резкая боль была слаще любого поцелуя. Он замер, глядя на Хануля снизу вверх своим перевернутым, безумным взглядом. Зрачки у него расширились на весь глаз, превратившись в две черные дыры, которые, казалось, готовы были сожрать всё освещение в этой палатке. — Ты всё еще видишь корону, Мин-хван? — голос его прозвучал тихо, пусто, как эхо в каком-то заброшенном колодце. Он смотрел не на парня, а куда-то сквозь него, в ту реальность, которую сам себе выдумал — где не было никакого обрыва, никаких дрожащих рук и никакого Гонёпа. Ему нужно было подтверждение, что его идеальный мир не рассыпался в прах после того позора в лесу. — Даже сейчас? Когда я в этой грязи? В этой вонючей, жалкой палатке? — Она сияет так, что глаза режет, — выдохнул Мин,и голос его сорвался от какого-то фанатичного кайфа. — Просто слепит, честное слово. К золоту грязь не липнет, Хануль-я. Она просто скатывается вниз, в канаву, к обычным людям. Ты же как солнце — если на тебя долго смотреть, можно просто выжечь себе мозги. Хануль медленно, с каким-то тягучим наслаждением выдохнул. Эти слова подействовали на него лучше любого обезболивающего. Минхван сейчас не кожу ему латал — он по кускам сшивал его разорванную в клочья гордость, заставляя поверить в эту красивую ложь. — Идеально. Прям гордость породы, — почти прошептал он. Он резко, без предупреждения разжал пальцы, отпуская его волосы. Голова Минхвана по инерции мотнулась вперед, но он и не думал отстраняться. Наоборот, он ловко перехватил падающую руку парня, ловя её своими пальцами, и с каким-то благоговением прижался щекой к его ладони, будто пытался впитать в себя остатки той жестокости, с которой его только что держали. И тут взгляд его зацепился за запястья. Там, где кожа была чуть темнее, отчетливо виднелись жуткие, багровые следы. Кожа была стерта почти в мясо — судя по всему, Хануль слишком долго и отчаянно за что-то цеплялся, сжимая руки до самозабвения, пока кости не начали хрустеть. Это были метки того дня,который он так старательно прятал. Минхван замер. Он смотрел на эти раны так, будто увидел святое откровение. Медленно, почти не дыша, он склонился ниже и прикоснулся губами к самому глубокому шраму на запястье. Его поцелуи были рваными, легкими. Он буквально впивался в эту поврежденную кожу, слизывая несуществующую кровь, забирая этот позор на себя. — Вкус победы над смертью, — пробормотал он в ладонь , и его дыхание обжигало ссадины. — Это же просто автограф вечности на твоих руках. Закончив с запястьем, не спеша поднял голову. Его взгляд начал медленно, почти ощутимо ползти вверх по руке Хануля, выше к плечу, а потом замер на его лице. И застрял. Он смотрел на губы . Смотрел долго, не мигая, с какой-то заторможенной, горячей жадностью. Воздух между ними, и так спертый, будто вообще кончился. Он чуть подался вперед, сокращая расстояние до считанных сантиметров, и в этом движении было столько ненормального, больного обожания, что время в палатке просто остановилось. Хануль, заметив этот взгляд, не отшатнулся. Напротив, он свободной рукой резко перехватил его подбородок , фиксируя его на месте. Он притянул его лицо к себе еще близко, что их губы почти соприкоснулись, но это не было началом нежности. — Даже не мечтай об этом, — прошипел он прямо ему в губы. Голос был ледяным, пробирающим до костей, но интимным до дрожи. — Твоя роль — смотреть со стороны и подбирать крошки. Короли не целуют своих теней. Ты просто часть декораций,Ма Минхван. Не забывайся. Тот не обиделся. Наоборот, по его лицу разлился какой-то совсем уж запредельный восторг. Он не отстранился, а медленно поднял руку и кончиками пальцев провел по щеке Хануля, убирая прилипшую влажную прядь. Его движения были почти нежными, но абсолютно абсурдными. — Конечно, — прошептал он, и его глаза блеснули чем-то совсем нечеловеческим. — Тени не целуют, их просто носят за собой. Но ведь без тени «Король»просто... вспышка света в пустоте. Ему нужно это черное пятно, чтобы понимать, насколько он яркий. Тень — его настоящий свидетель, Хануль. Без тени его бы не существовало в этой грязи. Он улыбнулся своей широкой, безумной улыбкой и снова прижался лбом к колену парня , превращая весь этот интимный момент в какой-то странный, сломанный ритуал преданности. В этой палатке пахло спиртом, дождем и чем-то таким, что цепляло за горло изнутри.

***

Лагерь потихоньку вырубался. Весь этот дневной ор и суета у костра затихли, сменившись какими-то непонятными ночными шорохами. По тентам палаток всё так же уныло барабанил мелкий дождь — он так и не закончился окончательно, просто повис в воздухе противной, сырой изморосью. В палатке у этих двоих было темновато. Горел только один дохлый фонарик, который они подвесили под потолком, и от него тени по углам казались какими-то дергаными. Воздух — хоть топор вешай: воняло сырым брезентом, какими-то несвежими футболками и этой ядреной согревающей мазью, от которой у Рыжего уже глаза щипало. Теперь этот запах у него стойко ассоциировался с тем, как Гонёп ковылял из леса. Джун развалился прямо поверх спальника, закинув руки за голову, и пялился в потолок. Лицо у него было непривычно серьезным. Видно было, что день его выжал досуха, причем не столько физически, сколько морально. Рядом, отвернувшись к стенке, лежал Гонёп. Он свернулся калачиком под колючим серым одеялом, превратившись в какой-то бесформенный кокон. Со стороны казалось, что он спит, но Джун же не тупой — он видел, как напряжена спина друга и как тот судорожно сжимает пальцами край одеяла. Тишина стояла такая... нормальная. Без напряга. Когда и так всё понятно, но поболтать всё равно тянет. — Слышь..ты же дозвонился? — негромко спросил Джун, не поворачивая головы. Голос у него был мягким, без привычного стеба. — Как там Шиын? Одеяло зашуршало. — Да, — глухо донеслось из кокона. — Нормально всё. Она лекарство выпила, говорит, что в порядке. Джун чуть улыбнулся, глядя на пляшущие тени. — Ну и слава богу. А то я уже грешным делом думал, что мне придется через забор лезть и до города бежать, чтоб таксофон найти. Он помолчал немного, слушая, как ветер теребит брезент. — Слушай... а ты-то сам как? — Джун осторожно повернул голову к другу. — Вас там реально чуть не смыло. Я думал, всё, хана пацанам. Этот мажор... Хёну... он тебя не донимал? Ну, ты знаешь, какой он тип. Не издевался? Я видел, вы как-то вместе вышли, но это же Ли Хёну. От него вечно ждешь какой-то подставы. Гонёп под одеялом просто замер. В голове, как назло, сразу всплыл тот сарай, шум ливня по крыше, запах этой чертовой мальчишки и то, какими холодными были его губы . И самое паршивое — он вспомнил, как сам целовал. Как сердце готово было ребра выломать. — Нет, — голос его чуть дрогнул. — Всё ровно. Мы просто дождь переждали под навесом. Соврал. Ну, наполовину точно соврал. — Он даже... помог, — выдавил из себя он после паузы. — Пару раз придержал, чтоб я не грохнулся. Странный он какой-то сегодня был. Не такой, как обычно. Джун удивленно вскинул бровь. Если даже он говорит, что мажор вел себя по-человечески, значит, в лесу реально что-то в лесу было. Главное — вернулся целый, остальное разберемся. — А у вас тут че было? — Гонёп явно хотел соскочить с темы. — Как картошка? Учитель сильно лютовал? Джун хмыкнул, вспомнив кухню. — Да картоха как картоха. Грязная и блин холодная. Учитель поорал для приличия и свалил. Зато... — Джун замялся, чувствуя, что уши начинают гореть. — Анти помог. Реально помог. Гонёп медленно повернулся на бок, лицом к Джуну, но из одеяла вылезать не спешил. Глаза у него были жутко усталыми. — Помог? Тэхо, что ли? — Ну да, — Джун смущенно почесал нос. — Он нормальным оказался, прикинь? Кофе мне дал. Горячий. И сказал... — Джун запнулся, фильтруя базар, чтоб не ляпнуть лишнего про поцелуй. — Короче, сказал, что пошел бы вас в лес искать, если б вы не пришли. Прикинь, сам Ан Тэ хо хотел под ливень переться ради вас с Хёну. Гонёп слабо улыбнулся. — Он нормальный пацан, Джун. Просто сложный. У всех свои тараканы. — Наверное, — буркнул Джун, а у самого в голове всё крутились слова Анти про ту «игру». На душе стало как-то подозрительно спокойно. — Ладно, спи давай, — Гонёп потянул одеяло выше, до самого носа. — Завтра домой уже. Наконец-то. — Спокойной ночи, бро. Смотри, чтоб завтра нога на полпути не отвалилась, — хмыкнул Джун, закрывая глаза. — Не дождешься, я живучий, — буркнул Гонёп. В палатке стало тихо. Джун уже почти провалился в сон, но вдруг его переклинило. Что-то в голосе друга было не так. Слишком уж тот подозрительно «коконился». — Слышь, — он резко подорвался и оперся на локоть. — Погоди. Ты как-то подозрительно про мажора замял. «Дождь переждали», ага, рассказывай сказки. У вас там че, реально что-то было? — Джун, отвали, — донеслось из-под одеяла. — Не, ну серьезно! — Джун, уже окончательно развеселившись, пополз к его спальнику. — Че ты как девчонка прячешься? Признавайся, он тебя че, целовать лез, пока гроза гремела? Или ты его? — Иди спи, придурок! — Гонёп вцепился в одеяло мертвой хваткой. — Да покажи морду! — Джун схватил край одеяла и со смехом дернул на себя. — Че ты там скрываешь? У тебя че, засос на всю шею? — Да отвали ты, пристал как банный лист! — Гонёп начал отбиваться ногами, пытаясь удержать свое убежище. Они начали возиться, как два медвежонка в берлоге. Джун пытался выкурить друга из одеяла, щекотал его и тянул за края, а Гонёп, несмотря на больную ногу, пытался дать сдачи локтями. — Ну признайся! Мажор тебя за лапу держал? — ржал Джун, наваливаясь сверху. — Джун, клянусь, я тебя сейчас прибью! — Гонёп резко дернулся, пытаясь спихнуть друга, и в этот момент Джун случайно со всей дури задел коленом его травмированную лодыжку. — А-а-ай! Черт! — тот резко выдохнул и скрючился, хватаясь за ногу. Лицо у него в один миг побелело. — Аяй... блин, больно же! Джун тут же замер, весь его задор как ветром сдуло. — Блин, Гон... Прости! Я не хотел, честно. Я забыл про ногу... Сильно больно? Дай посмотрю. — Отвали, — уже без злости, а просто измученно прошипел Гонёп, прижимая ногу к себе. — Сам виноват, лезешь со своими допросами... — Да я ж любя, — Джун виновато сел рядом на пятки. — Извини, реально тупанул. Гонёп немного отдышался, боль начала потихоньку тупеть. — Всё, ложись спать, детектив хренов. Если еще раз дернешь одеяло — я тебя из палатки под дождь выставлю. — Понял, принял, — тот осторожно вернулся на свое место. — Но я всё равно за тобой слежу. Палатка снова погрузилась в тишину, теперь уже окончательную. Джун захрапел через пять минут. А Гонёп еще долго лежал, глядя в темноту. Он коснулся пальцами губ, чувствуя, как они еще горят от того поцелуя, и тяжело вздохнул. Завтра лагерь кончится. Но то, что началось между ним и Хёну, кажется… только набирало обороты.

***

Утро встретило школьников густым, белым туманом, который сползал с гор и накрывал лагерь какой-то сырой, пронизывающей липкостью. Дождь-то прошел, но трава стояла по колено мокрая, а воздух был таким холодным и свежим, что сразу закладывало нос. Весь лагерь сейчас напоминал стадо сонных, злых зомби. Школьники, постоянно зевая и втягивая головы в куртки, тащили свои баулы к автобусам. Те уже вовсю тарахтели, выплевывая в туман вонючие клубы белого дыма. Гонёп и Джун кое-как запихали свою палатку в чехол — при этом Джун умудрился два раза защемить палец молнией и трижды смачно выругаться на весь лес. Закончив, они побрели к стоянке близнецов Ли. — Надо Джиу подсобить, — твердо сказал Джун, продирая заспанные глаза. — Она девчонка всё-таки наша, а там этот её братец... Он же в жизни ничего тяжелее айфона не поднимал. Наверняка стоит сейчас, руки в брюки, и смотрит, как она там пупок надрывает. Гонёп просто кивнул, поправляя лямку своего тяжеленного рюкзака. Он был в своей старой серой худи и широких трениках — самое то, чтобы скрыть отек на лодыжке и не сковывать движения. Хромал он сегодня уже не так сильно: мазь подействовала, да и ночь в покое дала плоды, но каждый шаг всё равно отдавал в лодыжку противным «дзынь». Когда они подошли, всё было ожидаемо. Джиу, натянув объемный бомбер, яростно воевала с мокрыми колышками, которые застряли в грязи. А Хёну в это время неспешно сворачивал спальники, выглядя так, будто он не в лесу выживал, а пришел на фотосессию для модного бренда. Черный брендовый свитшот, свободные джоггеры — всё сидело на нем просто идеально. Даже с растрепанными после сна волосами он выглядел так безупречно, что это начинало бесить. — О, спасители пришли! — обрадовалась Джиу, заметив парней. — Наконец-то! А то этот наш принц недоделанный боится маникюр испортить, стоит тут, распределяет он что-то там. — Я просто экономлю ресурсы, — лениво бросил Хёну, затягивая ремень на сумке. Он поднял голову, и его взгляд тут же, как по навигатору, нашел Гонёпа. В эту секунду весь ор вокруг, шум моторов и крики учителей для них двоих просто выключили. Будто кто-то нажал на «стоп». Гонёп замер. Под худи по спине сразу прошел горячий разряд. Воспоминание о том, как они вчера целовались в том пыльном сарае, бахнуло в голову посильнее любого коньяка. Хёну смотрел прямо, в упор, даже не пытаясь отвести глаза. В его взгляде больше не было той вчерашней растерянности — там была какая-то густая теплота. Он на долю секунды мазнул взглядом по губам Гонёпа, потом снова посмотрел в глаза и едва заметно, чисто для него одного, приподнял бровь. «Ты же не забыл?» — читалось в этом жесте яснее любых слов. Гонёп почувствовал, как уши начинают просто пылать. Он неловко кашлянул, быстро отвернулся и присел к палатке, хватаясь за первый попавшийся колышек. — Давай помогу, — буркнул он, забирая у Джиу молоток. Хёну довольно ухмыльнулся, глядя на то, как парень, и подошел поближе — типа тоже решил тент сворачивать. Их руки на мгновение соприкоснулись на мокрой ткани. Гонёп дернулся, как от удара током, но руку убирать не стал. Сердце заколотилось где-то в горле. — Как нога-то? — тихо, чтобы слышал только он, спросил мальчик . — Нормально. Жить буду, — так же тихо ответил тот, чувствуя, как запах дорогого парфюма Хёну напрочь перебивает запах лесной сырости. — Вот и отлично. Это «отлично» прозвучало так, будто они только что договорились о чем-то очень важном. Пока они втроем ковырялись с вещами, Джун крутился рядом. Он то и дело поглядывал на эту парочку и хитро щурился. В какой-то момент он подошел к Гонёпу сзади и, пока Хёну отвернулся к сумке, шепнул прямо в ухо: — Слышь, я всё вижу. Вы все таки вчера в лесу..чмоки чмоки да? — он заиграл бровями и толкнул друга локтем в бок. — Я за вами слежу, голубки. Гонёп запылал еще сильнее и в шутку замахнулся на него кулаком: — Заткнись, придурок! Получишь сейчас! Джун со смехом отскочил назад, пятясь и продолжая дразниться, но не заметил, что за спиной у него кто-то возник. Он со всего маху врезался спиной в фигуру, который как раз подошел к их компании. Он споткнулся о его ногу, взмахнул руками и чуть не растянулся в грязи, если бы тот не перехватил его за шкирку, как котенка. Тот выглядел так, будто не спал всю вечность: под глазами тени, лицо серое, но взгляд цепкий и тяжелый. Он молча поставил Джуна на ноги. — Ты чего разлетался,кетчунеза ? — хрипло спросил он. Джун подпрыгнул, вытаращив глаза. — А! Анти! Ты... ты чего так пугаешь? С неба свалился? Тэхо проигнорировал его вопли. Он просто кивнул подбородком в сторону лесополосы, подальше от автобусов и лишних ушей. — Пошли, покурим. Пока время есть. Джун впал в ступор. Он курил редко, только за компанию  и то когда нервы сдавали, но сейчас... приглашение Анти выглядело не как «пойдем потравимся», а как явный повод уйти и поговорить. Джун сразу запаниковал, вспомнив их вчерашние терки на кухне и то,как колотилось его сердце.Оставаться с ним один на один было... ну, очень волнительно. — А... э-э... — он забегал глазами и мертвой хваткой вцепился в рукав худи друга. — Да, конечно! Гонёп, погнали с нами? Тебе же тоже надо... ну... воздухом подышать! Пошли, а? Он посмотрел на друга такими умоляющими глазами, будто от этого зависела его жизнь. Гонёп выпрямился, отряхнул ладони от земли и посмотрел на эту сцену. Он перевел взгляд с перепуганного, красного как рак Джуна на спокойного, но очень настырного Анти. Тот смотрел на него очень выразительно, чуть прищурившись. «Не мешай, дай поговорить» — читалось в его глазах. Гонёп едва заметно усмехнулся. Он-то прекрасно понимал, к чему всё идет. И быть третьим лишним в этой странной химии он точно не собирался. — Не, Джун, — лениво протянул он, аккуратно высвобождая свой рукав из пальцев друга. — Я не курю, ты в курсе. Да и нога ноет, неохота туда-сюда таскаться. Иди сам, проветрись. — Но... — пискнул Джун, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Да иди уже, — подтолкнул его Гонёп. Тэхо благодарно кивнул ему, по-хозяйски приобнял всё еще сопротивляющегося рыжего за плечи и потащил его в сторону деревьев. — Да не дрожи ты так, не съем я тебя, — донеслось до них ворчание Анти. — Просто перетрем кое-что. Хёну, который всё это время наблюдал за ними, подошел к Гонёпу. — Сводник, — тихо хмыкнул он, встав плечом к плечу. — Кто бы говорил, — парировал Гонёп, поворачиваясь к нему. Их взгляды снова столкнулись. Парень замер, чувствуя, как внутри всё переворачивается от этого взгляда, но первым не выдержал. Он резко отвел глаза, будто обжёгся, и тут же засуетился, делая вид, что ему очень нужно помочь Джиу. — Дай сюда, горе луковое, — буркнул он, перехватывая её сумку и дёргая застрявшую собачку молнии. — У тебя без этого никак, да? Он специально уткнулся в эту сумку, лишь бы не смотреть на мальчика, не выдавать себя. Руки немного подрагивали, но он старался изо всех сил казаться обычным, суровым Гонёпом, которому просто надоело слушать нытьё подруги.

***

Тэхо затормозил у старого, поваленного грозой дуба, который удачно спрятался за густыми кустами от лишних глаз. Он по-хозяйски привалился спиной к шершавой коре, выудил из кармана помятую пачку и, щелкнув зажигалкой, глубоко затянулся. Огонек ярко вспыхнул в сером тумане, на секунду высветив его острые скулы и хмурый взгляд. Джун переминался с ноги на ногу рядом, до подбородка кутаясь в свою яркую ветровку, которая ни черта не грела. Ему было дико не по себе. И стремно, и как-то... мандражно. Сердце колотилось где-то в районе кадыка, мешая нормально вздохнуть. — Будешь? — Анти протянул ему пачку, выдыхая густую струю дыма в сторону. Джун вообще-то не особо горел желанием курить с утра пораньше. Но стоять вот так, с пустыми руками, под этим тяжелым, пронизывающим взглядом было просто невыносимо. Нужно было хоть чем-то занять свои дрожащие пальцы, чтобы не казаться совсем уж перепуганным кроликом. — Давай, — выдохнул рыжий, вытягивая сигарету. Он поднес её к губам, но тут до него дошло, что огня-то нет. Анти, заметив его замешательство, лениво отлип от дерева. Он шагнул вплотную, бесцеремонно влезая в личное пространство Джуна так, что у того аж дыхание перехватило. Парень щелкнул зажигалкой, прикрывая огонек широкой ладонью от сырого ветра. — Тяни, — негромко скомандовал он. Джун наклонился к самому огню. Лица оказались ну очень близко. Он видел каждую ресничку Анти, маленькую родинку у него на шее, чувствовал этот запах табака вперемешку с каким-то мужским, терпким теплом. Он затянулся, тут же зашелся в кашле с непривычки и быстро отскочил на шаг, пряча глаза. — Холодно сегодня, капец, — невпопад ляпнул Джун, выпуская дым и стараясь унять дрожь в коленках. — Туман этот еще... Реально как в каком-то хорроре. — Ага, — Анти не сводил с него глаз. Он курил спокойно, уверенно, как хищник, который просто наблюдает за суетливой добычей. — Че, рад, что наконец сваливаем отсюда? — Еще бы! — нервно хохотнул Джун, стряхивая пепел, хотя сигарета едва начала тлеть. — Я уже по своей кровати соскучился. И по нормальному инету. И вообще... Странная какая-то поездка вышла. Гонёп ногу еще больше разворотил, Хёну этот... вообще какой-то не такой стал. Джун болтал без умолку, перепрыгивая с одной темы на другую, лишь бы забить эту ватную, давящую тишину. Он кожей чувствовал, как взгляд того медленно ползает по его лицу, задерживается на губах, спускается к шее — и от этого внутри всё сводило напряжением. Тэхо молчал. Он просто докурил свою сигарету до самого фильтра, щелчком отправил окурок в мокрую траву и придавил его тяжелым ботинком. — Джун, — прервал он словесный поток рыжего. Тот заткнулся на полуслове, так и не договорив какую-то шутку про школьный обед. — А? Он сделал шаг к нему. Джун на автомате попятился назад, пока не уперся лопатками в ствол того самого дуба. Деваться было некуда. — Ты всё еще дергаешься, — констатировал Тэхо, подходя вплотную. Он уперся ладонью в дерево прямо над головой Джуна, нависая над ним мрачной, внушительной скалой. — Мелешь чушь про погоду, про автобусы... А сам до сих пор из-за той фигни паришься. Я же вижу. Джун вжался в кору дуба. Глаза у него стали по пять копеек. — Я... я же сказал, что проехали! Ты же объяснил тогда, что это просто дурацкая игра была... ну, правда или действие... я всё понял, Анти, честно! Слушай, нам реально пора к автобусу, учителя сейчас орать начнут... Он попытался прошмыгнуть под рукой Тэхо, чтобы дать деру, но тот среагировал мгновенно. Он жестко перехватил Джуна, впечатав ладонь ему прямо в грудь и прижимая обратно к дереву. — Стоять, — рыкнул он. От его ленивой насмешливости не осталось и следа. Голос стал низким, вибрирующим и пугающе серьезным. Джун замер, глядя на него снизу вверх и боясь даже моргнуть. Тэхо смотрел прямо в глаза, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у рыжего окончательно подкосились ноги. — Послушай сюда, — хрипло произнес Анти, наклоняясь так близко, что его дыхание обожгло губы Джуна. — Я не собираюсь еще раз пережевывать ту историю. Мы это закрыли. Ты и сам знаешь, что там всё было картонное и пустое. Ни о чем. Он замолчал на секунду, и его взгляд потемнел, став почти черным. Тэхо медленно провел большим пальцем по нижней губе Джуна, чуть грубовато оттягивая её вниз, будто пробуя на ощупь. — Мне надоело, что ты бегаешь от меня, как будто я тебя ударить хочу. Джун не успел ничего ответить. Он даже вдохнуть не успел. Анти просто подался вперед и накрыл его губы своими. Это не было похоже на нежный поцелуй из дорам. Это было жадно, властно и обжигающе горячо. Тэхо целовал так, будто забирал его себе — без слов, без вариантов. Он вжал рыжего в дерево всем телом, не оставляя между ними ни единого лишнего миллиметра. Джун судорожно выдохнул прямо в поцелуй. Его руки, которые до этого висели как плети, сами собой вцепились в куртку Анти, до хруста сжимая жесткую ткань. Сигарета, про которую он совсем забыл, выпала из пальцев в грязь. Язык Анти бесцеремонно ворвался внутрь, сплетаясь с языком Джуна, исследуя и пробуя на вкус с таким напором, что у рыжего голова пошла кругом. Вкус табака и дикого, бешеного желания смешались в один сплошной коктейль. Анти утробно рыкнул прямо в поцелуй, его рука зарылась в рыжие волосы на затылке, с силой оттягивая голову назад, чтобы сделать этот контакт еще теснее, еще сильнее и откровеннее. — М-мм... — простонал Джун, окончательно теряя связь с землей. Его тянуло вниз, в мокрую траву, но Тэхо держал жёстко, не давая сдвинуться ни на сантиметр. Это было полное безумие. Утренний лес, туман, холод вокруг и этот нереальный пожар, который целующий разжигал внутри него каждым движением губ. Тэхо оторвался от него буквально на секунду, тяжело дыша и глядя в ошалевшие, потемневшие глаза Джуна. Губы у обоих были мокрыми и припухшими. Анти не стал ничего спрашивать. Он просто смотрел на него так, будто Джун — его личная собственность, которую он наконец-то забрал себе. — Теперь дошло? — прорычал он, почти касаясь носом носа Джуна. И не дожидаясь, пока тот хоть что-то членораздельное выдаст, он снова впился в его губы, на этот раз чуть ощутимо кусая нижнюю, заставляя Джуна открыться еще шире. Он забирал всё: его дыхание, его мысли, его самого, не оставляя ни единого шанса на побег. В этот момент для Джуна перестал существовать и лагерь, и автобусы, и вообще весь мир за пределами этого старого дуба. Когда Анти наконец-то начал отстраняться, он делал это так медленно, будто у него сердце разрывалось от каждой лишней доли миллиметра. Между их лицами осталось всего пара сантиметров этого сырого воздуха, и Джун чувствовал, как от каждого выдоха Тэхо у него по коже искры бегут. Он так и застыл, припечатанный спиной к этой шершавой коре дуба, и просто хватал ртом холодный воздух, как карась, которого выкинули на берег. Грудь ходила ходуном, а глаза стали просто нереальными — огромные, по пять копеек, он ими хлопал и никак не мог осознать, что вообще сейчас произошло. Он смотрел на Анти, на его мокрые, припухшие губы, на этот тяжелый, темный взгляд, в котором всё еще горело то самое «настоящее», и чувствовал, как его лицо просто превращается в факел. Сначала полыхнули уши, потом шея, а через секунду он стал пунцовым, как переспелый помидор. Анти замер совсем рядом. На самом деле, он вообще не хотел отпускать Джуна. Если бы они не были посреди сырого леса, и если бы автобусы уже не рычали на всю округу, этот поцелуй точно перерос бы во что-то гораздо более серьезное .. Но это был их первый раз, и несмотря на всю свою внутреннюю дикость, понимал: если он сейчас не притормозит, он просто напугает рыжего до икоты. А ему этого не хотелось. Джун открыл рот, попытался что-то выдать — в голове пронеслись тысячи шуток, каких-то глупых оправданий, но язык будто приклеился к небу. — Ты... это... — выдавил он наконец, и голос предательски сорвался на какой-то смешной писк. — Ты... сейчас... серьезно? Анти, заметив, как пацана накрыло, даже не подумал отойти. Наоборот, он чуть склонил голову набок, и уголок его губ дрогнул в этой его фирменной, ленивой и довольной ухмылке. Он медленно поднял руку и большим пальцем — шершавым таким, теплым — небрежно стер след слюны с уголка губ Джуна. — Я сейчас что? — переспросил Анти своим этим низким, бархатным голосом, явно кайфуя от того, какой эффект произвел. — Сделал то, что давно хотел? Всё, это был финиш. Для Джуна это стало последней каплей. Его мозг, и так перегруженный запахом табака и этим нереальным чувством чужих губ, просто выдал критическую ошибку. Осознание того, что сам тот — главный отморозок школы, которого все за версту обходят — только что по-взрослому засосал его у дерева и еще так спокойно об этом говорит, ударило в голову похлеще любого шампанского. — Я... мне... там автобус! — выпалил Джун, заикаясь и начиная размахивать руками, как поломанная ветряная мельница. — Там Гонёп! И сумки! И вообще... я пошел! Он резко оттолкнулся от ствола, чуть не впечатавшись лбом в плечо Анти, и, спотыкаясь на ровном месте, рванул прочь из-под этих веток. — Джун! — окликнул его Тэхо, но рыжего уже было не остановить. Он несся сквозь туман, смешно подпрыгивая на кочках и едва не теряя кроссовки в грязи. Он бежал, прижимая ладони к горящим щекам, и сердце у него колотилось так громко, что заглушало даже рев автобусных движков. «Боже, боже, боже! Он меня реально поцеловал! Анти меня поцеловал! А я убежал как последний идиот!» — паника внутри зашкаливала, но на губах, которые он всё еще отчетливо чувствовал, сама собой расплывалась абсолютно дебильная, счастливая улыбка. Анти так и остался стоять у дуба. Он молча смотрел вслед этой удаляющейся рыжей макушке, которая мелькала среди кустов, как хвост напуганной лисы. Он достал из кармана новую сигарету, покрутил её в пальцах, но прикуривать не стал — не хотелось перебивать вкус. Вкус поцелуя с рыжим — такой сладкий, немного неумелый, но до чертиков искренний — всё еще оставался на губах, напрочь стирая всю горечь табака. Он медленно выдохнул, и на его лице расцвела широкая, редкая для него, по-настоящему пацанская и какая-то очень светлая усмешка. Он покачал головой, глядя туда, где только что стоял этот перепуганный придурок.

***

У автобусов творился обычный дорожный хаос. Громадины-лайнеры уже вовсю тарахтели, выплевывая в сонный утренний туман сизые облака вони, которая перемешивалась с паром изо ртов. Кто-то на ходу запихивал в себя бутерброд, кто-то с матами искал выпавший наушник в траве, а водилы с такими лицами, будто они познали дзен и ненависть одновременно, открывали багажники, похожие на пасти гигантских железных китов. Гонёп, стараясь не подавать виду и не кривиться, когда ногу прошибало тупой болью, ковылял к багажному отделению. — Давай сюда , — бросил он Джиу, перехватывая у неё здоровенную сумку, которая, по ощущениям, весила больше, чем сама хозяйка. — О-о, мой герой! — выдохнула Джиу, усиленно разминая затекшее плечо. — Я туда, походу, реально кирпичей наложила на всякий случай. Гонёп привычным рывком закинул её баул поглубже. Следом потянулся за дорогим кожаным кофром Хёну. Мальчик стоял в паре шагов, скрестив руки на груди, и сверлил его как всегда взглядом. Причем в глазах у него сейчас не было этого вечного «я тут главный», скорее читалось что-то вроде скрытого беспокойства. Он дернулся было помочь, когда увидел, как тот неловко перенес вес на здоровую ногу, но парень только упрямо мотнул головой. Мол, сам справлюсь. Это был его такой негласный способ сказать «спасибо» за всё, что вчера было, и показать, что он еще в строю и не развалился. Чуть подальше, прямо у входа, Юн Гамин вовсю командовал парадом погрузки. — Эй, полегче с этой коробкой, там посуда, не дрова везете! — прикрикнул он, забирая у кого-то тяжелый картонный ящик. — Хивон, ты иди занимай места, я сам догружу остальное. Ты и так перетрудилась. Хивон только благодарно кивнула и полезла по ступенькам вверх. Гамин поставил ящик, выпрямился и поправил запотевшие от пара очки. Его взгляд, как сканер, прошелся по толпе и вдруг намертво зацепился за одну фигуру. К автобусу, чуть ли не пополам сгибаясь под тяжестью древнего огромного рюкзака, тащился Ким Сэхён. Выглядел он максимально потерянным во всей этой толкотне: очки съехали на кончик носа, а худые руки заметно подрагивали от натуги. Гамин тут же забил на все свои списки и коробки. — Сэхён! — крикнул он и чуть ли не бегом припустил к парню. Тот от неожиданности вздрогнул и чуть не уронил свой рюкзак прямо в грязную лужу, но Гамин вовремя успел подхватить лямку. — Ой, староста Юн... — выдохнул Сэхён,заметно смутившись. — Да я... я сам, правда... — Тяжелый же, — мягко перебил его Гамин, улыбаясь той самой особенной улыбкой, только для него. Он легко перекинул рюкзак себе на плечо, будто тот был набит ватой. — Идем. Я положу его так, чтобы не помяли. И место я тебе занял, как обещал. У окна. Сэхён посмотрел на него с таким немым обожанием, что всё стало ясно без слов, и покорно поплелся за широкой спиной старосты. И тут толпа вдруг начала расступаться, прямо как в кино. К автобусам приближалась процессия, от которой сразу повеяло какой-то другой, тяжелой аурой. Впереди, обливаясь потом и тяжело отдуваясь, тащились Чу Джэхван и Ким Сончхоль. Вид у них был жалкий: на каждом висело по три-четыре сумки, какие-то пакеты, спальники. «Псы» Хануля отрабатывали свой хлеб, кряхтя и спотыкаясь, но даже не думая вякнуть. — Живее, тормоза, — лениво прилетел голос сзади. Следом за ними вышагивал Ма Минхван. На нем был огромный зеленый бомбер и та самая панама, натянутая до бровей, из-под которой сияла его вечная, безумная лыба. Он шел абсолютно налегке, крутил в руках ремешок от фотика и глазел по сторонам так, будто просто вышел в парк покормить голубей, а не уезжает из леса. А замыкал этот парад Пи Хануль. От того вчерашнего пацан на обрыве не осталось вообще ничего. Хануль шел неспешно, спина прямая как палка, руки в карманах идеально чистых брюк. Лицо холодное, свежее, как будто он всю ночь спал в пятизвездочном отеле, а не в душной палатке. Взгляд стал острым. Это был взгляд хищника, который зализал все свои болячки, выспался в норе и теперь вышел на охоту — еще более опасный и голодный, чем раньше. Он прошел вплотную мимо Гонёпа, который как раз захлопнул створку багажника. Их глаза встретились буквально на секунду. У Гонёпа во взгляде было спокойствие и какая-то внутренняя твердость. А у Хануля — ледяная пустота и такое обещание расправы, что по коже невольно пробежал мороз. Он мельком мазнул глазами по Хёну, который стоял рядом с ним, криво усмехнулся одними уголками губ и, не проронив ни слова, поднялся в автобус. За ним остался только шлейф дорогого одеколона и стойкое чувство надвигающейся беды.