За сломанным забором

Дни, последовавшие за приговором отца, текли для Трэвиса густой, тягучей смолой. Каждая минута под взглядом Кеннета Фелпса за завтраком, обедом и ужином была пыткой тишины и контроля. Ложка ко рту, глоток воды, пережёвывание ровно тридцать раз — всё это происходило под холодным, неотрывным наблюдением. А когда Кеннет уезжал, его место у двери кабинета или в конце коридора занимал мистер Годфри. Дворецкий был серьёзен не хуже отца. Его старомодный фрак был таким же тёмным и непроницаемым, как и его взгляд. Трэвис пытался читать, делать уроки, но мысли его, словно испуганные птицы, бились о решётку одного и того же страха: «Салли думает, что я его бросил. Салли ждёт. И однажды перестанет ждать». Эта мысль грызла его изнутри острее любого отцовского наказания. Он видел в окно тот угол сада, видел забор, за которым лежал целый мир, и чувствовал себя узником в самой роскошной из клеток. На третий день отчаяние перевесило страх. Когда мистер Годфри, как тень, последовал за ним в библиотеку, Трэвис обернулся. Голос его звучал хрипло от непривычки к тихим сговорам. — Мистер Годфри... пожалуйста. Дворецкий не ответил, лишь чуть приподнял седую бровь. — Мне нужно... всего на десять минут. На задний двор. Воздуха. — Трэвис понял, как это звучит жалко и неправдоподобно. — Распоряжение мистера Фелпса не предполагает исключений, молодой господин, — голос Годфри был ровным, безжизненным. — Я знаю! Но... — Трэвис сделал шаг вперёд, и в его глазах, обычно опущенных в пол, вспыхнула настоящая мольба. — Он же... он никогда не узнает. Клянусь. Я просто... мне нужно убедиться, что всё в порядке у забора. Там... там гнездится редкая птица. Я наблюдаю за ней для естествознания. Это была детская, прозрачная ложь. Но она сорвалась с его губ отчаянно. Мистер Годфри смотрел на него долгим, неспешным взглядом. И в этот момент Трэвис увидел не слугу, а старого человека. Человека, который за долгие годы видел, как Кеннет Фелпс «воспитывает» сына. Видел оплеухи за неправильное произношение, видел, как тростью выбивают из мальчика дрожь за неверно прочитанную молитву. И, возможно, в глубине тех уставших глаз что-то дрогнуло. Не одобрение. Не участие. А тихая, седая жалость к узнику, который ищет глоток воздуха даже в такой жалкой лжи о птицах. Безмолвие повисло между ними. Потом Годфри, не меняя выражения лица, медленно перевёл взгляд на большие напольные часы в холле. — Четверть часа, молодой господин, — произнёс он тихо, почти не шевеля губами. — Ровно. И если вас не будет, я буду вынужден доложить мистеру Фелпсу о... вашем непослушании в учебных занятиях. Вам придётся переписать все латинские тексты за неделю. Понятно? Это не было разрешением. Это была авантюра с его стороны, прикрытая фиктивным наказанием. Но для Трэвиса это прозвучало как помилование. — Понятно! Спасибо! — он выдохнул и, не веря своему счастью, рванул в сторону коридора. Он не бежал — он летел, спотыкаясь о ковры; сердце выскакивало из груди. Уже смеркалось. Небо на западе пылало багрянцем и золотом, окрашивая сад в тревожные, быстро угасающие тона. Времени не было. Он подбежал к забору, к той самой доске. Руки дрожали, когда он отодвинул её. И замер. На той стороне, прислонившись спиной к серым доскам, поджав колени к груди, сидел Салли. Его голова в шапке ярко-голубых волос была склонена набок, глаза закрыты. Он спал. На его гипсовой щеке лежала полоска последнего солнечного света. Рядом валялся его потрёпанный мяч. Щемящая нежность, острая и болезненная, кольнула Трэвиса под рёбра. «Он пролежал тут, ждал. Засыпал от усталости». — Салли... — позвал он тихо, боясь спугнуть. Салли вздрогнул, его глаза мгновенно распахнулись. Он увидел Трэвиса, и в его взгляде пронеслась буря эмоций: недоумение, облегчение, радость. И тогда случилось нечто, от чего у Трэвиса перехватило дыхание. Не раздумывая, без тени страха перед неизвестной территорией, Салли втиснулся в узкую щель. Он протиснулся плечом, затем всем телом, и через мгновение оказался по эту сторону забора. На запретной, ухоженной земле Фелпсов. Он стоял перед Трэвисом, такой же хрупкий, как и в первый день знакомства. И затем он налетел на Трэвиса с объятиями. Не с робким прикосновением, а крепко, по-настоящему, обвив руками его шею, прижавшись щекой к его пиджаку. Трэвис опешил. Его первым, молниеносным чувством был ужас. «Нас увидят! Сюда нельзя! Отец! Дворецкий!» — панический шёпот разума пронёсся в голове. Он инстинктивно оглянулся на особняк, ожидая увидеть в окне тень или услышать окрик. Но страх, острый и холодный, просуществовал лишь долю секунды. Его оттеснило, растворило, смыло другое чувство — то самое тепло, что шло от Салли. Оно было настолько плотным, живым и настоящим, что на него не могло удержаться ничто чужое — ни страх, ни бдительность отца, ни высокие стены. Это тепло сожгло все тревоги, как солнце — утренний туман. Его тело, закованное в броню правил, на мгновение оцепенело, а затем расслабилось, поддавшись этой стихии. Никто в его жизни так не обнимал. Никто. Он невольно, ещё неумело, но уже отчаянно крепко обнял Салли в ответ, почувствовав, как тонкая, но цепкая хватка мальчика держит его, словно боясь, что он снова исчезнет. Он вжался в это объятие, пряча лицо в голубых, пахнущих улицей волосах, и мир сузился до точки — до точки соприкосновения двух одиноких душ на вражеской территории. И тогда он почувствовал запах вблизи, без барьера забора. Не запах дома — не воска, не камфары, не строгости. Это был запах смелости, пахнущий не чем-то одним. Свежей травой, конечно. Чем-то горьковатым и сладковатым одновременно — может, пылью дорог. И ещё чем-то глубоким, тёплым. Запах, который Трэвис не мог узнать. — Я думал, ты больше не придёшь, — проговорил Салли, наконец отпуская его, но его голос дрожал от сдерживаемых эмоций. Он стоял теперь на земле Трэвиса, но выглядел не захватчиком, а бесстрашным посланником. — Тшш, Салли, тише, — Трэвис оглянулся, сердце колотилось уже от новой тревоги. — У меня... у меня очень мало времени. Послушай. Отец посадил меня под арест... Теперь за мной следят. Возможно, я не смогу так часто приходить. Я... я хотел, чтобы ты знал. Что я всегда думаю о тебе. И что каждая встреча с тобой — это самое лучшее, что у меня есть. Если вдруг... если вдруг меня больше никогда не выпустят... Голос его сорвался, стал тихим и грустным. Он не мог до конца выговорить этот страх. Салли слушал, не перебивая, его живой глаз стал серьёзным, взрослым. Он взял Трэвиса за руку — крепко, уверенно. — Не говори так. Я всегда буду ждать. У этой щели. Каждый день. Нашу дружбу... — он посмотрел прямо в глаза Трэвису, — ...её не сломает никто. Ни твой отец, ни этот дурацкий забор. Никто. Обещаешь помнить? Трэвис мог только кивнуть — комок в горле мешал говорить. Он сжал руку Салли в ответ. Вечерний звон колокола с городской часовни донёсся до них, печальный и окончательный. — Мне правда пора, — прошептал Трэвис, чувствуя, как каждое слово — это расставание. — Тогда до завтра. Или послезавтра. Или когда сможешь, — Салли улыбнулся, и в этой улыбке была вся его хрупкая, несгибаемая сила. — Я буду здесь. Салли ещё раз быстро обнял Трэвиса на прощание и втиснулся через отверстие в заборе уже «на свою сторону». Трэвис отодвинул доску на место, скрывая от себя голубые волосы и сияющий взгляд. Он бежал обратно к дому, но на этот раз его гнал не только страх опоздать. Его гнало тепло, всё ещё живое на его плечах, и запах — запах травы, старых книг и щемящей доброты, который теперь навсегда будет для него пахнуть свободой и домом. Мистер Годфри ждал его в холле, сверившись с часами. Он молча кивнул, и Трэвис, запыхавшийся, с тлеющим внутри огоньком надежды, прошёл к себе. Дверь в его комнату закрылась, но теперь за ней жило не просто воспоминание, а обещание. И запах, который не выветривался, напоминая, что за высоким забором его ждут. Всегда.