Я чувствую только фиолетовый.

      Осень в тот год была бесцветной. Впрочем, как и в прошлый год. Как и все те осени, что он помнил. Для десятилетнего Тэхёна понятий «красота золотой листвы» или «грусть увядания» не существовало. Существовала только гравитация и траектория.       Он смотрел в окно, где за стеклом в медленном рваном танце опускался лист клёна, и, зажав в руке карандаш, высчитывал количество вращений вокруг своей оси, которое лист успеет совершить, прежде чем коснётся серого бетона. Ветер вносил в расчёты погрешность, заставляя лист замирать в воздухе, и эта хаотичность слегка раздражала. Порядок должен быть незыблем.       — Ким Тэхён! — голос госпожи Ли был ещё одним отвлекающим фактором.       Тэхён не вздрогнул. Импульс звука достиг сознания, был обработан и классифицирован как «раздражитель высокой интенсивности». Он подождал ещё две секунды, пока лист окончательно не замер на асфальте, и только тогда медленно повернул голову.       В классе было душно. Он чувствовал затылком взгляды одноклассников — тридцать пар глаз, в которых плескалось то, что взрослые называли «злорадством» или «любопытством». Тэхён знал эти слова, но не знал их вкуса. Для него это были просто изменения в мимике: суженные веки, едва заметные ухмылки.       — Тэхён, я повторяю вопрос в третий раз! — Женщина стояла у доски, сжимая мел с такой силой, что её рука мелко подрагивала.       «Гнев. Стадия первая. Причина: отсутствие ожидаемой реакции».       — Вы спрашивали о причинах начала Имджинской войны, — спокойно произнёс он. — В 1592 году японский правитель Тоётоми Хидэёси, объединив Японию, вознамерился покорить Китай и потребовал от корейской династии Чосон помощи. Получив отказ, он начал вторжение.       В классе воцарилась тишина. Учитель замерла, однако её лицо чуть изменилось — брови приподнялись, но рот остался полуоткрытым. Замешательство?       — Верно… — пробормотала она, поправляя очки. — Но почему ты не смотрел на меня? Это неуважительно.       — Я слушал. Для восприятия информации по данной теме мне этого достаточно.       — Я не спрашиваю о твоих желаниях! На уроке ты должен смотреть на учителя или на доску!       — Хорошо. Я постараюсь.       — Нет, вы его только послушайте! А ну быстро извинись!       — За что? — Тэхён слегка наклонил голову набок, пытаясь понять, что именно сделал не так.       — Ты разве не чувствуешь вины за то, что отвлекаешь весь класс?       «Вина». Он мысленно пролистал словарь определений. «Вина — отрицательно окрашенное чувство, возникающее при осознании нарушения моральных норм».       — Нет, — ответил он честно.       Его ответ не был попыткой сострить или нагрубить. Это была констатация факта. В его груди не было того жжения, о котором писали в книгах, не было тяжести или желания извиниться. Там было только ровное монотонное тиканье его собственного внутреннего ритма.       — Тебе всё равно, что я расстроена? — Учительница сделала шаг к его парте, пытаясь заглянуть ему в лицо.       Тэхён смотрел на неё в ответ, изучая мелкие морщинки в уголках её глаз. Он понимал, что сейчас от него требуется определённая гримаса. Если он опустит глаза и подожмёт губы, она успокоится. Но он не видел в этом смысла. Зачем имитировать то, чего нет в структуре данных?       — Ваше состояние — это результат ваших ожиданий, госпожа Ли, а не моих действий, — произнёс он, возвращаясь к своему тетрадному листу.       Он не видел, как побледнела учительница, но прекрасно слышал привычный шёпот «он какой-то жуткий», пронёсшийся по рядам.       Вечером того же дня родители Тэхёна будут сидеть в кабинете директора, а школьный психолог, листая тетради мальчика, впервые произнесёт слово, которое определит его жизнь на следующие двадцать пять лет.       — У него полное отсутствие эмпатии. Он не просто капризный ребёнок. Он… холодный. Словно внутри него нет ничего человеческого. Боюсь, мы имеем дело с патологией. Если не взять это под жёсткий контроль сейчас, из него может вырасти кто-то… очень опасный.       Опасный. Патология. Тэхён, стоя за дверью, приложив руку к груди. Сердце билось ровно. Семьдесят два удара в минуту. Идеальный ритм.       В кабинете пахло старой кожей и антисептиком — сочетание, которое ассоциировалось с неизбежностью. Ему было четырнадцать. Возраст, когда сверстники захлебывались в гормональных бурях, совершали глупости и влюблялись, для него стал временем окончательной кристаллизации его «инаковости».       — Знаешь, почему ты здесь, Тэхён? — мягко произнёс мужчина с идеально зачесанными назад седыми волосами и взглядом, который, казалось, пытался препарировать Тэхёна как лягушку на уроке биологии. На столе между ними лежали результаты тестов: стопки листов с графиками и таблицы с результатами МРТ.       — Мои родители напуганы… — Он посмотрел на свои руки. Чистые ногти, ровные пальцы. Он никогда не грыз их. — Три недели назад мой одноклассник упал с лестницы и сломал ногу. Он кричал. А я стоял рядом и допивал свой сок. Мама сказала, что мой взгляд в тот момент был «хуже самого перелома».       — И что ты чувствовал, глядя на его боль? — Доктор Пак кивнул, что-то помечая в блокноте.       — Ничего.       — Тебе было весело?       — Нет.       — Тебе было жаль его?       — Смерть или увечья — естественная часть существования. Его падение было результатом неосторожности и скользкой подошвы. Мои эмоции не могли вправить ему кость. Зачем тратить на них энергию?       Мужчина тяжело вздохнул и, взяв со стола одну из папок, откинулся на спинку кресла.       — «Отсутствие аффективного резонанса. Полное равнодушие к социальным нормам. Склонность к холодному анализу при полном отсутствии эмпатии». Тэхён, я буду с тобой откровенен. Твой мозг работает не так, как у других. Там, где у людей находится совесть и сострадание, у тебя — чёрная дыра.       Тэхён слушал это, и внутри него не колыхнулось даже тени обиды. Ему просто было интересно: если там дыра, то как он до сих пор не рассыпался?       — У этого есть название, — продолжал врач, подаваясь вперёд, — диссоциальное расстройство личности. В народе таких, как ты, называют психопатами. Пока ты ещё мал, но внутри тебя растёт зверь, который не знает жалости.       Слово «психопат» ударило в тишину кабинета как упавший в воду камень и опустилось в груди, вызывая лёгкое давление и дискомфорт.       — И что мне делать?       — Я вижу, что ты очень умный мальчик, — мужчина посмотрел на него с почти религиозным фатализмом, — и я думаю, ты способен адаптироваться и приспособиться к жизни, но только если будешь очень стараться. Изо всех сил, Тэхён. Ты должен построить в своей голове клетку. Каждую секунду, каждый вдох ты должен анализировать свои порывы. Если тебе захочется что-то сделать — остановись. Обуздай себя. Ты никогда не станешь «нормальным», но ты можешь стать «безопасным». Если ты когда-нибудь дашь волю своему безразличию к человеческой жизни, оно превратит тебя в маньяка. Ты понимаешь, о чём я говорю?       Тэхён кивнул. Он — неисправный механизм. Бомба с часовым механизмом.       Вечером дома, слушая, как на кухне всхлипывает мать, а отец в третий раз щёлкает зажигалкой, он сел за стол и начал составлять список правил.       Правило №1: Никогда не проявлять инициативу в общении.       Правило №2: Изучать мимику, чтобы имитировать нужные реакции.       Правило №3: Контролировать пульс.       Он должен стать совершенным механизмом в мире сломанных игрушек. И закрыв глаза, Тэхён представил ту самую клетку, о которой говорил доктор. Она была небольшой, из прочной стали, но главное, там ему будет гораздо спокойнее, чем снаружи, где люди задыхаются от собственных чувств. И постояв ещё немного, он добровольно вошёл в неё и запер дверь изнутри.       Оттуда же через год он наблюдал, как удаляются красные огни фар машины его родителей, пока те не исчезли за поворотом, а за его спиной не раздался голос директора интерната.

***

      Очередь в банке двигалась с томительной медлительностью, напоминающей застывающую смолу. Чонгук сидел на жёстком пластиковом стуле, прижимая к колену рюкзак, и рассматривал репродукцию старинного замка, что висела в тяжёлой раме на противоположной стене.       Для большинства людей здания были просто коробками из бетона и пластика. Но он всегда видел их иначе. В его глазах каждый дом обладал душой и характером. Старинные постройки с облупившейся штукатуркой, где каждая трещина на фасаде — это морщина, хранящая историю о чьём-то смехе или тихих слезах, были «стариками», что стояли твёрдо, прижимаясь друг к другу плечами, словно греясь воспоминаниями. Небоскрёбы вроде этого банка были горделивыми юношами. Они вытягивались во весь рост, расправив стеклянные плечи, и свысока поглядывали на суету у своих ног. Они верили в своё бессмертие, сияя в лучах заката, пока в их «венах» пульсировала цифровая кровь, быстрая и абсолютно холодная.       Замок же на картинке казался самым честным из всех — каменный исполин не рядился в блестящие одежды современности, не стремился казаться тем, чем не является. Он просто был — вечный, незыблемый, наполненный тишиной, что была красноречивее любых ярких билбордов.       — Номер сто четырнадцать, третье окно! — механический голос из динамика выдернул в реальность.       — Погашение кредита, — подойдя к стойке, он выложил деньги на лоток и улыбнулся девушке-оператору.       Та даже не подняла глаз. Пальцы застучали по клавиатуре, однако через секунду она нахмурилась.       — Ваша сумма недостаточна, господин Чон.       — Как это? — Чонгук растерянно моргнул. — Я всё посчитал. Здесь ровно столько, сколько указано в графике за этот месяц.       — В прошлом месяце у вас была задержка на один день, — монотонно, словно читая инструкцию, произнесла девушка. — Из-за этого сработал пункт 4.2 вашего договора. Процентная ставка была пересмотрена в сторону увеличения, плюс начислен штраф и страховой взнос за риск.       — Но… мне сказали, что за один день ничего не будет, — голос дрогнул. — И почему долг не уменьшился? Я же плачу уже полгода.       — Ваши платежи сейчас уходят на погашение процентов и штрафов. Основное «тело» кредита начнёт уменьшаться только после закрытия страховой части. С вас еще шестьсот тысяч вон.       Оператор развернула к нему монитор, но сколько бы Чонгук ни смотрел, цифры на экране казались бессмысленным набором знаков. Он не был силён в финансах. Договоры, написанные мелким шрифтом, всегда казались чем-то вроде заклинаний на мёртвом языке. Но если банк говорит, что он должен, значит, так оно и есть?       — Но у меня больше нет… — начал было он, но замолк, поймав на себе холодный скучающий взгляд сотрудницы. Сзади уже недовольно вздыхала очередь.       Он медленно запустил руку во внутренний карман куртки и нащупал сложенные купюры, все его чаевые за месяц, что он откладывал на новый шлем, и пенсия матери, которую та дала утром и которую он собирался потратить ей на лекарства. Пальцы задрожали. В голове всплыл образ Чон Сохи, старательно прячущей лицо, когда она думала, что он не видит её боли.       — Вот, — Чонгук выложил недостающую сумму, — забирайте.       — Хорошего дня. Следующий! — на автомате произнесла девушка и протянула ему квитанцию.       Когда он вышел из банка, солнце уже не казалось таким ласковым, а сияющее в его лучах здание больше напоминало не горделивого и красивого юношу, а скорее безжалостного хищника, чья стеклянная гладь отражала весеннее небо и его обречённость. В кармане осталось всего несколько сотен вон — на заправку и, может быть, на одну порцию самой дешёвой лапши.       «Лекарства. Аренда. Продукты», — он начал загибать пальцы, пытаясь выстроить новый план выживания. Выход есть всегда. Но на этот раз выход казался очень узким.

***

      Утро следующего дня в Entan Company началось с тихой, почти ритуальной битвы. Чимин с крайней степенью стоического терпения выкладывал на полированную поверхность стола анкеты одну за другой.       — Доктор Ли. Двадцать лет практики, специализация на социальной адаптации, — помощник подтолкнул папку ближе, — работал с наследниками крупных корпораций.       — Отказано. — Тэхён даже не прикоснулся к бумаге, скользнув взглядом по фотографии мужчины с чересчур понимающей улыбкой. — Его улыбка симметрична на 98%. Это не искренность, это результат тренировок перед зеркалом. Он будет учить меня тому, что я и так умею — имитации.       — Ладно, — Пак вздохнул и выложил следующую анкету. — Профессор Чхве. Театральный педагог, мастер системы Станиславского. Поможет вам не просто «имитировать», а проживать…       — Проживать? — Он наконец поднял глаза. — Ты предлагаешь мне верить в иллюзии? Человек, который зарабатывает на жизнь профессиональной ложью со сцены, не может научить меня правде чувств. Это всё равно, что просить слепого описать закат, опираясь на слухи.       — Господин Ким, у нас всего месяц… — Чимин сжал переносицу пальцами. — У нас нет времени на поиски мессии. Нам нужен кто-то, кто просто сделает вас… менее похожим на операционную систему Windows.       В дверь коротко постучали, и в кабинет вошла личный секретарь. Обычно она была частью серого пейзажа офиса, идеально вписываясь в строгий дресс-код, но сегодня…       Тэхён почувствовал, как мышцы за глазом неприятно дёрнулись. На девушке была блузка глубокого фиолетового цвета. Яркая и кричащая, она исказила стерильное пространство кабинета как клякса на чертеже.       — Простите, господин Ким, — Минджи замерла, заметив тяжелый взгляд босса, — я просто хотела напомнить, что вы одобрили мне отгул после обеда. Я иду в театр на премьеру, поэтому позволила себе… немного нарушить правила.       Тэхён смотрел на фиолетовую ткань, и в его мозгу уже начал формироваться приказ об увольнении. «Несоответствие корпоративной этике. Нарушение визуального порядка. Неспособность разделять личное и профессиональное». Слова уже были на кончике языка, но в следующую секунду цвет блузки спровоцировал нейронную вспышку.       Фиолетовые волосы. Оранжевая капибара. «Живой всегда лучше».       В памяти с пугающей чёткостью всплыло лицо курьера. Чужие эмоции, что не подчинялись никаким правилам «социальной адаптации» доктора Ли.       — Господин Ким? — Минджи попятилась. — Я… я могу переодеться, если это так критично.       Тэхён молчал. Он внезапно понял, что «радиационный фон» от курьера был единственным случаем за долгие годы, когда он почувствовал нечто похожее на… любопытство. Не клиническое, а исследовательское. Желание понять, как работает этот двигатель внутреннего хаоса.       — Идите, Минджи, — произнес он, шокировав не только секретаря, но и Чимина. — Убери это! — Он резко повернулся к помощнику и оттолкнул анкеты учителей. — Нам это больше не нужно.       — О чём вы? — Чимин подозрительно прищурился.       — Нам нужен тот, кто не знает правил, — Тэхён повернулся к окну, глядя на город, — тот, кто живёт в эпицентре хаоса и не боится его. Найди мне того курьера.       — Какого курьера… Зачем? — вздохнул Пак, но уже через секунду полностью поменялся в лице. — О нет! Вы хотите… нанять парня с жареной курочкой? Вы серьёзно, господин Ким? Это же… это абсурд! Он курьер!       — Он — самый высококонцентрированный источник данных, который я когда-либо встречал, — спокойно произнес Тэхён, поворачиваясь к Чимину. — Его реакции непредсказуемы, его эмоциональный спектр широк, и он не пытается его контролировать. Если кто-то и может показать мне, как выглядит «живое», то это он. Найди его.       Чимин открыл рот, чтобы возразить, но, встретив холодный непреклонный взгляд, тут же закрыл. Он слишком хорошо знал, что это значило: решение принято, и любые дальнейшие споры будут неэффективны.       — Но… господин Ким, — Пак попытался в последний раз. — А если он… ну, если он сделает что-то не так? Кроме того, мы ничего о нём не знаем, а если он опасен?       — Полагаю, что наша служба безопасности в состоянии найти информацию на курьера. Кроме того, есть вероятность, что он откажется. Как бы там ни было, чтобы получить результат, сперва нам нужно с ним встретится. Поэтому…       — Надо сперва его найти, — Чимин тяжело вздохнул, потирая виски. — Но если он сорвёт контракт или решит вас убить, я вас предупреждал.