Я чувствую только фиолетовый.

      Едва не сбив с ног дежурную медсестру и нырнув в первый же пустой коридор, Чонгук свернул за угол и, впечатвшись спиной в холодную кафельную стену, сполз по ней вниз, закрывая лицо ладонями.       Лёгкие горели, но это было ничто по сравнению с тем, как горели губы. Он словно прикоснулся ими к раскалённому металлу на морозе, одновременно обжигающе и парализующе. Но хуже всего было то, что Чонгук вложил в этот жест всё: свой страх, свою бессонницу, свою зависимость. А в ответ получил… ничего. Абсолютное стерильное ничего.       — Идиот… какой же я идиот.       Весь его план — держаться подальше, сохранить достоинство и просто исчезнуть из жизни этого странного человека — рассыпался в прах за одну секунду. А началось всё там, в коридоре, когда он просто не выдержал. Когда страх за маму смешался с облегчением от того, что Тэхён здесь. И в тот момент ему было плевать на все правила, обиду и последствия. Ему просто было жизненно необходимо почувствовать, что тот настоящий, что рядом, что он — его единственная опора в окончательно рушащемся мире.       Но то, что произошло в саду…       Это был экзистенциальный позор. Он сжал кулаки, до боли впиваясь ногтями в ладони. Он ведь знал, с кем имеет дело. Он неделями наблюдал за ним, за его немигающим взглядом, за его неспособностью понять простейшую шутку или человеческую эмоцию. Тэхён был как совершенный компьютер в человеческом обличье. Псих. Гениальный, пугающий, бесчувственный псих.       И Чонгук только что его поцеловал.       Нет. Он не просто его поцеловал, он совершил святотатство, попытавшись втянуть это холодное идеальное существо в свой хаос чувств. Он вложил свою душу в руки человека, что, возможно, прямо сейчас анализирует химический состав слюны на своих губах и делает пометку в ментальном блокноте о «неадекватном поведении субъекта JK».       — Он же меня уничтожит, — простонал Чонгук, утыкаясь лбом в коленки. — решит, что я невменяемый. Он же даже не понял, что это было! Наверняка сейчас стоит там и гуглит: «Почему люди прижимаются губами к другим людям?».       Но больше всего пугала не возможная агрессия Тэхёна. Пугала утилизация. Для Кима люди делятся на полезные инструменты и помехи. И если до этого момента Чонгук был для него чем-то вроде интересной аномалии, за которой любопытно наблюдать, то теперь он — как системная ошибка, которую проще удалить, чем исправить. Хотя Чонгук только что сам нажал на кнопку «Delete».       Единственное, на что сейчас он мог надеяться, что Тэхён просто уйдёт. Он не мог снова видеть его лицо и гадать, есть ли там хоть капля ответного тепла или он просто на всей скорости врезался в бетонную стену. Шумно выдохнув, Чонгук поднялся и, убедившись, что у маминой палаты никого нет, поплёлся к дверям. Но каждый шаг отдавался в голове приговором:       Ты. Его. Поцеловал. Теперь. Тебе. Конец.       Утро встретило едким запахом мазей и ослепительно белым светом, что резал глаза после бессонной ночи. После долгого путаного разговора с мамой о подставе и увольнении Чонгуку стало чуть легче. Но только до того момента, пока он, попрощавшись, не вышел на крыльцо клиники.       И замер, смотря на чёрный глянцевый седан у подъездной дорожки. Первая мысль — бежать. Раствориться, исчезнуть, лишь бы не видеть его. Он не готов. Просто не готов столкнуться с последствиями своих действий.       — Господин Чон! — Водительская дверь открылась, и из машины вышел мужчина, что когда-то привёз его в стерильную башню психа. — Доброе утро. Господин Ким просил заехать за вами.       — Я… я не думаю, что мне стоит… — пробормотал он, делая шаг назад.       — Садитесь в машину, — мягко, но настойчиво перебил водитель.       Чонгук подчинился, скорее от шока, чем от желания. И медленно поплёлся вперёд, смутно надеясь, что утром Тэхён выбрал другую машину. Чёрт! Стоило оказаться внутри, как рецепторы тут же обдало холодным и равнодушным запахом катастрофы. И его зависимости.       — Куда мы едем?       — Господин Ким велел отвезти вас туда, куда вы скажете, — мужчина посмотрел на него через зеркало заднего вида.       Внутри началась настоящая буря.       Если он поедет к нему в квартиру, это будет значить, что он готов встретиться с ним лицом к лицу после того… после всего. Как он будет смотреть ему в глаза? Что скажет? Но с другой стороны… Тэхён прислал машину. Псих не заблокировал его, не вызвал санитаров, не прислал судебных приставов. Он дал ему выбор. Только вот этот выбор пугал сейчас больше, чем любой возможный иск в суд.       — А господин Ким… он сейчас дома?       — Господин Ким уехал в офис два часа назад. Но он просил передать, что код от двери тот же.       Чонгук закрыл глаза. Это было так похоже на этого робота — забота без слов, помощь без эмоций, защита, облечённая в сухие инструкции. Всё то, что и привело его в западню из собственных чувств. И он как мотылёк, который только что опалил крылья о лампу, но, едва оправившись от боли, снова летел на этот холодный мертвенный свет. Ведь, даже умирая от стыда и страха, отчаянно хотел оказаться в стенах, что пахли ИМ. В месте, где тишина стала домом.

***

      Тэхён сидел перед монитором, пытаясь сфокусироваться на проекте холла бутик-отеля. Идеальные линии, выверенные пропорции, безупречная симметрия. Архитектура всегда была его убежищем: в камне и стекле нет места двусмысленности. Здание либо стоит, либо рушится. Но сегодня собственная внутренняя конструкция дала трещину.       Он смотрел на изгиб лестницы на чертеже и видел не радиус поворота, а траекторию, по которой Чонгук подался вперёд, сократив дистанцию, и… Попытался сосредоточиться на спецификации отделочных материалов, но слова «матовый алюминий» и «текстурированный бетон» казались бессмысленным набором звуков.       Это состояние рассинхронизации началось ещё вчера.       В машине по дороге домой он пытался рассчитать силу давления, с которой губы Чонгука коснулись его собственных. Какова была площадь контакта? Температура? Почему этот кратковременный импульс вызвал каскадную реакцию во всей нервной системе, которую не удалось погасить до сих пор?       Позже, на кухне, механически нарезая овощи, он поймал себя на том, что замер с ножом в руке, глядя на пустой стул, где обычно сидел Чонгук, вечно размахивая ложкой с тающим мороженым. В квартире было тихо. Но это больше не привычная уютная тишина, которую Тэхён культивировал годами. Это была тишина вакуума, давящая и лишённая кислорода.       Перед сном снова подошёл к двери «чужой» комнаты. Он не собирался входить. Просто стоял напротив, анализируя своё желание повернуть ручку. Мозг понимал: объект отсутствует, вход нецелесообразен, но тело отказывалось уходить. Тэхён простоял там одиннадцать минут и сорок две секунды, прежде чем заставил себя развернуться.       Утро не принесло облегчения. Система по-прежнему отказывалась восстанавливать работу. Во время ежедневной тренировки на тридцать втором движении корпуса от пола перед глазами вспыхнул фиолетовый цвет волос, и Тэхён просто… забыл, как считать. Когда он очнулся от внутреннего оцепенения и зафиксировал тело, счётчик в голове показал пятьдесят два.       Семнадцать лишних движений. Семнадцать единиц хаоса, просочившихся в его упорядоченный график.       Тэхён откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.       — Он мне нравится, — произнёс фразу, пробуя её на вкус.       Слово «нравится» в его словаре находилось где-то между «функционально» и «предпочтительно». Но то, что он испытывал сейчас, не было предпочтением. Это было похоже на то, как если бы в фундамент его здания заложили динамит, а детонатор отдали в руки мальчишке в красных кедах.       Ему нужно увидеть его. Не для того, чтобы обсуждать иск или работу. Ему нужно провести повторный эксперимент. Нужно понять, почему после обычного короткого поцелуя весь его мир, что раньше был понятным и безопасным, теперь казался лишь блеклым фоном для одной-единственной фиолетовой вспышки.       — Господин Со? Он в квартире?       — Да. Всё, как вы и сказали, после трёх разных пунктов назначения он велел отвезти его к вам.       — Хорошо, — под рёбрами стало свободнее. Объект вернулся в зону наблюдения. — Подгоните машину ко входу. Я спущусь через семнадцать минут.       Через пятьдесят три минуты Тэхён приложил палец к сканеру, и замок отозвался едва слышным щелчком. Когда-то этот звук означал возвращение в зону комфорта, в мир, где всё было предсказуемо и подчинено его воле. Но с появлением Чонгука само пространство квартиры исказилось. Оно наполнилось новыми запахами, хаотичными звуками и энергией, которая, казалось, перестраивала молекулярную решетку стен. А затем всё это исчезло. Исчезло именно тогда, когда Тэхён, сам того не осознавая, адаптировался к этой новой «зашумленной» реальности и начал находить в её тепле некую странную необходимость. Прежняя стерильная предсказуемость больше не казалась безопасной. Она казалась мертвой.       Он опустил взгляд и замер. Кеды. Его кеды. Обычно валяющиеся как попало, сегодня стояли идеально ровно. Носок к носку. На выделенной для них полке. Эта несвойственная чужая аккуратность вызвала странное тянущее чувство в районе грудины. Наведённый аномалией порядок сейчас пугал больше, чем привычный хаос. Это было доказательством того, что Чонгук напуган. Что Чонгук пытается втиснуть себя в рамки его мира, чтобы не быть изгнанным снова.       Не обнаружив искомый объект в гостиной, он уже собирался свернуть к комнате, что за последние дни стала гравитационным центром его жилища, но услышав закипающий чайник, сменил траекторию.       Чонгук сидел на стуле, подтянув колени к подбородку и обхватив их руками. И Тэхён уже открыл рот, чтобы сделать замечание, что такая поза вредна для позвоночника, но…       Чонгук заметил его.       — Господин Ким… здравствуйте. Я… я просто ждал… — В ту же секунду консультант мгновенно опустил ноги и вскочил на пол, вытянувшись в струну.       Тэхён остановился в двух метрах от него. Это была безопасная дистанция, но кожа всё равно начала вибрировать. — Сидите как вам удобно, — произнёс он чуть более хрипло, чем планировал. — Рациональнее сохранять энергию, а не тратить её на имитацию строевой подготовки. Чонгук неловко переступил с ноги на ногу, но садиться не спешил. Между ними повисла тишина, такая густая, что её можно было измерять физическими величинами.       — Вы… вы были в офисе? — консультант на долю секунды поднял взгляд, но, едва встретившись с ним глазами, тут же снова принялся за изучение пальцев на собственных ногах.       — Да. Я пытался работать, — Тэхён сделал шаг вперёд, нарушая установленный им же предел безопасности, — но эффективность была снижена на восемьдесят четыре процента. Мои когнитивные функции зациклились на обработке данных, полученных вчера в саду.       Чонгук вскинул голову. Лицо вмиг стало пунцовым.       — Простите! Я знаю, это было… это было безумие. Я не должен был вас целовать, я не знаю, что на меня нашло, я просто… я думал, что теряю всё, и вы сказали, что верите мне, и я…       — Чон Чонгук, — Тэхён поднял руку, останавливая поток слов и делая ещё один шаг почти вплотную, — ваши действия, ваше присутствие вызывает сбой в моей системе. Я не могу найти этому определения, не могу соотнести это с тем, что люди называют «любовью», потому что в моей базе данных нет эталона для сравнения. — Он на мгновение замолчал, прислушиваясь к тому, как бешено колотится собственное сердце о рёбра с такой силой, что это должно было считаться патологией, тахикардией, требующей госпитализации. — Но когда вы ушли, я обнаружил, что тишина в этой квартире стала невыносимой. Мой мозг идентифицирует ваше отсутствие как критическую нехватку необходимого элемента. Как отсутствие кислорода или света, — протянув руку, он коснулся пальцами его подбородка, заставляя смотреть на себя. — Объясните мне, почему касание ваших губ вызвало во мне реакцию, сопоставимую с коротким замыканием? И почему я хочу, чтобы это замыкание повторилось, несмотря на риск полной деактивации системы?       — А? — Чонгук моргнул. — Вы хотите… что?       — Вы мой консультант по эмоциям и чувствам… — Он чуть наклонил голову, касаясь дыханием приоткрытых губ напротив. — Так скажите мне, что это за чувство? Мой мозг ищет логическую переменную. Если это не простая реакция на дофамин, то почему мой пульс увеличился на сорок единиц, как только я вошёл на кухню? Почему я вижу ваше присутствие как яркое пятно, которое ослепляет меня, лишая возможности сосредоточиться на чём-либо другом?       — Это называется… притяжение, — прошептал Чонгук. — Когда кто-то становится для тебя важнее, чем здравый смысл. Когда ты хочешь быть рядом не потому, что это рационально, а потому, что без этого человека мир кажется… серым. Ненастоящим.       — Мой мир всегда был серым, — ровно отозвался он, но пальцы чуть дрогнули. — И это было стабильное состояние. Вы — аномалия. Вы — фиолетовый шум. Вы нарушаете мою энтропию.       — Значит, позвольте мне быть этой аномалией, — консультант медленно поднял руку и накрыл ею ладонь Тэхёна, прижимая его пальцы к своему лицу. — Вы спрашиваете, почему хотите повторения? Потому что ваше тело знает то, чего не может или не хочет понять ваш разум. Оно знает, что вы… живой. Что вы способны на нечто большее, чем просто фиксация данных.       — Я не способен чувствовать любовь, Чонгук, — произнёс он, и внутри впервые проскользнула странная, незнакомая ему самому горечь от осознания дефекта, который невозможно исправить обновлением системы. — Я способен только на фиксацию отклонений.       — Тогда фиксируйте меня, — тот подался вперёд, сокращая последние сантиметры. — Не ищите названия. Просто… будьте.       В аналитическом центре всплыло предупреждение о критической близости. Но, вместо того чтобы отстраниться, он сделал то, что окончательно уничтожило его репутацию рационального человека.       Это не было похоже на вчерашний робкий поцелуй. Это было захватом. Мягкость чужих губ, обжигающий жар дыхания и то, как Чонгук отчаянно вцепился в лацканы его пиджака, привело к полной анархии внутренних датчиков. Счётчики пульса сорвались в бесконечность, показатели давления вышли за пределы допустимых значений.       «Система переходит в автономный режим», — промелькнуло в затухающем сознании.       Он больше не анализировал. Не считал секунды. Ким Тэхён впервые в жизни позволял себе сгореть в этом коротком замыкании, чувствуя, как под его руками бьётся живое, напуганное и бесконечно преданное сердце.

***

      Чонгук стоял в ванной, глядя на себя в зеркало. Стекло запотело, превращая отражение в размытое пятно, и это было спасением. Он не был уверен, что сможет выдержать взгляд собственных глаз — таких же шальных и испуганных, какими они были полчаса назад, когда он тонул в чужих. Сердце колотилось где-то в гортани, и чем тише становилось за дверью, тем оглушительнее был этот стук. Он поправил полотенце на бёдрах, натягивая его чуть выше. Смешно. Тонкая махровая ткань не могла защитить ни от страха, ни от того вязкого первобытного жара предвкушения.       Он всё ещё не мог поверить в реальность случившегося. Поцелуй, не случайный, не украденный в бреду тоски, а настоящий. Но ещё невозможнее было то, что должно произойти сейчас. В гостиной. Там, где ждал Он. Человек с взглядом «под линейку», в котором за идеальным порядком скрывалась та самая мягкость, от которой у Чонгука подгибались колени.       Вдох на четыре. Выдох. Дверь поддалась легко.       Тэхён сидел в кресле. Спина прямая, ладони на подлокотниках параллельно друг другу, как будто готовился к презентации в архитектурном бюро. Но глаза… Тёмные глаза двигались по Чонгуку словно сканер, вычерчивая невидимый план: острые плечи, впадинка ключиц, влажная линия шеи.       — Как прошла… подготовка?       — Вы вообще нормальный? Такие вещи не обсуждают вслух, — буркнул он, чувствуя, как кончики ушей вспыхивают пунцовым.       — Это рационально, — спокойно отозвался Тэхён, и в этом его «рационально» было столько скрытого напряжения, что воздух в комнате, казалось, загустел. — Анальный секс требует внимания. Коммуникация, смазка, ритм. Чем медленнее старт, тем меньше рисков. И… стоп-слово. Мы должны его выбрать.       — Боже, прекратите, — Чонгук закрыл лицо ладонями, чувствуя себя абсолютно обнажённым ещё до того, как упало полотенце. — Я… я всё сделал. Довольны?       Тэхён кивнул с такой серьёзностью, будто принимал годовой отчёт, и ему хотелось швырнуть в него подушкой, чтобы сбить эту невыносимую механическую правильность.       — Подойди.       Напускная злость расправила плечи. Чонгук сделал несколько шагов, намереваясь встать в провокационную позу, показать, что он не боится… но весь гонор рассыпался от первого же касания. Тэхён поднял руку. Длинные сухие пальцы коснулись рёбер и медленно скользнули вниз по линии татуировки — от солнечного сплетения к выпирающей тазовой косточке. Движение было таким выверенным, будто тот читал шрифт Брайля, выбитый на чужой коже, пытаясь через подушечки пальцев понять то, что не мог распознать в своей голове.       — Что это значит? — Тэхён очертил чернильный изгиб, и Чонгук рвано выдохнул.       — Это… про то, что природа и город имеют один ритм, — слова давались с трудом, голос вибрировал.       Рука не останавливалась. Скользила, оставляя за собой дорожку из мурашек. Тепло просачивалось под кожу, выключая все барьеры. Полотенце соскользнуло с бёдер бесшумным комом. И Чонгук, ведомый этим внезапным импульсом, шагнул вперёд, взобравшись к нему на колени, седлая. Он успел лишь заметить, как расширились чужие зрачки, превращая карие глаза в две бездонные воронки, но прежде чем робот успел выдать очередную логическую справку, Чонгук заткнул его ртом.       Тэхён ответил мгновенно. Пальцы мёртвой хваткой вцепились в талию. Сначала осторожно, словно не решаясь, но через секунду подушечки ощутимо вдавились в мягкую кожу, притягивая тело ближе. Псих целовал глубоко, властно, двигая языком с пугающей точностью и выбивая из Чонгука остатки кислорода. И вся спокойная ясность, которой его накрывало каждый раз, когда тот был рядом, сгорела где-то в низком стоне, где-то в глубине поцелуя. Чонгука качало. Он инстинктивно подался бёдрами вперёд, чувствуя через ткань брюк твёрдый член, что упирался ему в промежность.       — Дыши, — Тэхён на мгновение отстранился, уткнувшись лбом в его лоб.       — Угу… — выдохнул он, снова втягивая его в поцелуй.       Страх окончательно расплавился, превращаясь в чистое концентрированное «хочу».       И это желание пульсировало в каждом нерве, в уверенных скользящих ладонях на его влажной спине, в пальцах, путающих чужую идеальную укладку. Но ему мало. Чонгук хотел содрать с этого человека всё: и одежду, и эту маску спокойствия. Руки дрожали, расстёгивая пуговицы на уже чуть смятой рубашке. Одна, вторая, третья… Когда ладони наконец коснулись горячей груди, ощутив бьющееся в такт его собственному сердце, Чонгук на мгновение замер, впитывая этот ритм как подтверждение, как доказательство того, что он не ошибся. Тэхён не умел называть чувства, но его тело не лгало. И когда его руки спустились с талии ниже, на бёдра, сминая их, Чонгука бросило в жар от осознания: Тэхён не просто позволяет это, а жаждет с той же силой, что и он.       Подхватив под бёдра, Ким прижал его к себе так плотно, что между ними не осталось даже молекулы воздуха, и поднялся. Мир качнулся. Он инстинктивно обхватил его талию ногами, утыкаясь носом в изгиб шеи, вдыхая аромат парфюма и едва уловимый запах мыла. Чонгук тёрся о кожу как преданный кот, осторожно прикусывал подбородок, пробуя границы дозволенного, пока Тэхён нёс его в спальню, отвечая короткими рваными выдохами на его манипуляции.       Опустив его на кровать, тот на шаг отступил, расстегивая оставшиеся пуговицы на рубашке. Медленные собранные движения. Никакой суеты. Каждый жест выверен. Псих аккуратно сложил ткань, глядя прямо на Чонгука. Только у него от этого взгляда буквально гудело в ушах. Это казалось невозможным: этот безупречный человек, этот совершенный образ, сейчас раздевался перед ним.       — Стоп-слово? — тихо произнёс Тэхён, расстегивая ремень.       — Ваниль, — Чонгук слабо улыбнулся.       — Уровень темпа? — голос опустился до полушёпота.       — На твоё усмотрение. Но если я… — слова рассыпались. Свет из окна вычерчивал стальной обнажённый силуэт Тэхёна, и у него перехватило дыхание от нереальности момента. — Буду торопиться, тормози.       Тэхён кивнул. Опустился на постель, укладывая его на спину будто самый ценный груз в мире, и потянулся к нему сам, пальцами, губами, плечами.       — Ты дрожишь, — горячие губы почти невесомо скользнули по щеке к самому уху.       В комнате тихо, за окном слегка шуршит город, и на секунду кажется, что всё наконец встало по своим местам. Почти. Перекатившись, Чонгук поменял их местами и снова оседлал, тут же вздрагивая от соприкосновения слишком чувствительной кожи.       Он двигался медленно, ёрзая и притираясь, пока ладони сами собой скользили по чужой груди и талии. Там, где всегда был безупречный шов рубашки, теперь была живая горячая кожа. Тэхён смотрит снизу вверх словно хищник, что изучает редкую добычу, и, медленно ведя руками по его ногами, впивается в бёдра, сжимая их так сильно, что из горла вырвался хриплый всхлип.       Чуть разведя его ягодицы, Тэхён провёл пальцем между ними. Смазка, оставшаяся после подготовки в ванной, сделала скольжение почти идеальным. Слишком приятно, и Чонгук застонал, запрокидывая голову и не пытаясь больше ничего скрывать. Словно поймав для себя эту частоту, псих повторил движение снова. И снова. Медленно, с паузами, давая Чонгуку провалиться в каждое касание, доводя до исступления этой своей методичностью.       — Можно?       — Да… — Он выдохнул, подаваясь бёдрами назад, навстречу руке, вкладывая в это движение всё своё «пожалуйста».       Тэхён кивнул коротко и серьёзно, будто фиксировал выполнение задачи, но в самом движении было столько уважения к чужому телу, столько странной невысказанной нежности, что у него перехватило дыхание.       — Так? — Ким чуть согнул пальцы внутри, ловя каждую микродрожь его тела, каждый сбитый вдох.       — Чёрт! — Чонгук почти зашипел. Тело горело — изнутри, под кожей, везде. — Ещё…       Он был на грани. Двигался сам, почти насаживаясь на длинные пальцы и чувствуя, как по позвоночнику разлетаются электрические разряды. Очередной стон сорвался с губ, и Тэхён, будто получив новую команду, одним уверенным мощным движением перевернул его, укладывая на живот.       Тяжёлая ладонь опустилась на поясницу, придавливая. Он слышал, как тот потянулся к тумбочке, как скрипнул ящик, как сухо и громко в тишине шелестнула фольга.       — Ваниль — всё ещё в силе, — шепнул Тэхён, обжигая дыханием ухо.       — Не понадобится… обещаю.       Капли прохладной смазки упали на разгорячённую кожу, контрастом выбивая задушенный вдох. Влажные пальцы прошлись в последний раз, проверяя эластичность мышц, но Чонгук подался назад так призывно, что любые вопросы должны были отпасть сами собой. Прижавшись бёдрами, Тэхён наклонился, коротко поцеловав его в загривок. Член несколько раз скользнул между ягодиц, пока властные ладони двигались по его талии, приподнимая бёдра. Ким входил медленно, осторожно, словно читал по буквам слово на незнакомом языке, но сорвавшийся с губ стон в момент, когда член полностью вошёл в него, ударил по сознанию сильнее любого движения. Чонгук был готов кончить от одного этого звука.       — Я могу продолжать? — Тэхён положил горячую ладонь между его лопаток, почти замирая.       — Да… — выдохнул он, утыкаясь лицом в подушку, чтобы не начать скулить от желания.       Тэхён двигался размеренно, методично, оставляя после каждого глубокого толчка короткий поцелуй на его плечах. И он выгибался навстречу, принимая глубже, чувствуя его целиком, до самого основания.       — Мгхм… — Чужой стон чуть громче, чуть бессвязнее, и в глазах темнеет от сладкой густой тьмы.       Мир растянулся до двух точек: там, где они были единым целым, и там, где губы обжигали кожу спины.       — Сильнее… — Чонгук срывается на полувздохе, не узнавая собственный голос.       И Тэхён слушается. Движения становятся плотнее, словно тот калибрует каждый толчок под звук его дыхания. Каждый удар головки — ритм метронома, что ускоряется, доводя до экстаза своей точностью. Каждый удар бёдер отдаётся шлепком, в тишине спальни кажущийся оглушительным. Тэхён подаётся чуть вперёд, нависая над ним, и горячая грудь прижимается к влажной спине, создавая невыносимый сладкий контраст температур.       — Ещё…пожалуйста… — Чонгук почти скулит, сминая ладонями подушку так, что сводит пальцы.       И Тэхён не просто идёт глубже — он начинает бить в одну и ту же точку, выверенно, безжалостно. Когда угол меняется и член задевает простату под нужным наклоном, Чонгука выгибает дугой. Кажется, что он чувствует его везде — горячее дыхание на шее, сильные руки на бёдрах, вес тела сверху — и это «везде» сводит с ума. Выкручивает изнутри, отдаваясь пульсацией в позвоночнике.       Звуки шлепков становятся чаще, тяжелее, перемешиваясь с хриплыми выдохами Тэхёна у самого уха. И когда тот давит рукой на его бёдра сильнее, вдавливая пахом, жёсткое, почти болезненное трение члена о влажную от смазки простынь становится невыносимым.       — Тэхён… пожалуйста… — это уже не просьба, это срыв.       И Тэхён даёт ему это. Делая три резких, максимально глубоких толчка, буквально вколачивая Чонгука в матрас. Он кончает резко, задыхаясь, чувствуя, как внутренние мышцы сжимаются вокруг члена Тэхёна судорожным кольцом. Весь мир на несколько секунд глохнет от его внутренней пульсации, от которой немеют кончики пальцев.       — Ах-х!..       И в этот самый момент Тэхён остановился.       Плавно вышел, оставляя после себя внезапную рваную пустоту. Отстранился, поглаживая ладонью по позвоночнику и оставляя короткий, почти деловой поцелуй на плече.       — Почему… — Дезориентированный Чонгук с трудом ловил ртом воздух. — Что… случилось?       — Ты закончил, — ответил тот буднично. — А я могу получить разрядку и самостоятельно.       Его будто ледяной водой окатило. Самостоятельно? Слово впилось в мозг, вызывая не просто обиду, а яростный протест. Внутри что-то щёлкнуло. Тэхён не считал своё удовольствие «задачей» в списке дел.       — Ты с ума сошёл… — хриплым сорванным шёпотом произнёс он, резко разворачиваясь. — Какое ещё «самостоятельно»?       Тэхён не успел вставить ни одного логического аргумента. Чонгук толкнул его на матрас с такой решимостью, что ему ничего не оставалось, как послушно лечь на спину. В следующую секунду он уже был сверху, оседлав бёдра и перехватив его член рукой, глядя прямо в глаза, начал медленно насаживаться. Послеоргазменная чувствительность отдавалась в каждой клетке разгорячённого и податливого тела, что принимало его в себя до самого основания.       Тихий синхронный стон вырвался у обоих.       Чонгук раскачивался медленно, вязко, сознательно дразня и себя, и его. Чувствовал, как Тэхён под ним напряжён, видел, как тяжело вздымается грудная клетка и как тёмные глаза не отрываясь скользят по его телу. Ким положил ладони на его талию, чуть удерживая и одновременно диктуя темп. И с каждым его движением пальцы впивались в кожу сильнее, словно ища опору, на которой держался контроль.       Перехватив его руку, Чонгук поднёс её ко рту и, не думая ни о чём, кроме желания, обхватил губами длинные пальцы, чуть посасывая и тут же прикусывая, так, чтобы тот почувствовал его зубы и дыхание. Тэхён дернулся. И в потемневших глазах что-то окончательно ломается.       Резко перехватив его за шею и фиксируя, тот рывком потянул его вниз, впечатывая в глубокий жадный поцелуй. Инициатива полностью перешла в чужие руки. Толчки снизу стали более рваными и быстрыми. Тэхён начал вбиваться в Чонгука с такой силой, что высокая грядушка кровати ударялась о стену в такт их сбитому дыханию.       — Смотри на меня, — в хриплом чужом голосе впервые слышится что-то неконтролируемое.       И Чонгук смотрит, тонет в этих зрачках, что теперь кажутся чёрными дырами, в которых есть только это. Только сейчас. Только они. Чувствует каждое сокращение, каждое движение внутри себя. Трение становится обжигающим, капля пота, стекая по виску, смешивается со слезами удовольствия в уголках глаз. Возбуждение и желание вскипают с новой силой, когда Тэхён ускоряется ещё сильнее, до предела, до грани физических возможностей. Короткие хлёсткие удары выбивают из горла лишь бессвязные звуки. Прижав его к себе и зафиксировав, Ким входит в последний раз — так глубоко, что кажется, будто они сшиты воедино. Замирает на пике и зарывается лицом в шею Чонгука, издав низкий утробный рык, что вибрирует в самой грудной клетке, пока горячая мощная пульсация бьёт в презерватив.       Тишина, наступившая после, казалась почти осязаемой. Было слышно только, как за окном редкие машины разрезают ночной воздух и как два дыхания — одно рваное, другое тяжёлое — постепенно пытаются войти в общий ритм.       Чонгук медленно поднял голову. Обычно безупречное и непроницаемое лицо Тэхёна, сейчас выглядело странно: растрёпанные волосы, влажный блеск на губах и взгляд… расфокусированный и потерянный. Тот смотрел на него так, словно видел впервые или словно пытался рассчитать площадь фундамента уравнением, из которого внезапно исчезли все цифры.       — Ты как? — он потёрся носом о его щёку.       — У меня… — начал тот, но голос сорвался. Тэхён откашлялся и попробовал снова: — У меня пульс сто двадцать. И в груди такое ощущение, будто я пробежал марафон, но при этом мне не хочется двигаться. Давление в районе солнечного сплетения. Это… — Он запнулся, подбирая слово. — Это нелогично. Но это не доставляет дискомфорта.       — Это называется «хорошо», — Чонгук невольно улыбнулся.       — Хорошо, — повторил тот эхом, будто пробуя слово на вкус. — Да. Пожалуй, это определение подходит под текущие показатели.       Мир за окном продолжал жить по своим законам, но здесь, в этой комнате, «нормальность» Тэхёна наконец-то встретилась с «чувствами» Чонгука. И оказалось, что им не нужны переводы.       Им было просто… хорошо.