Часть 24
17 июня 2026 г., 11:00
— Алекситимия — это не болезнь в привычном понимании, господин Ким. — Намджун аккуратно поставил на низкий кофейный столик две чашки с чаем и устроился в кресле напротив, не нарушая личных границ, но оставаясь достаточно близко. — Это особенность работы нервной системы. Ваш мозг испытывает эмоции на физиологическом уровне — у вас подскакивает пульс, сжимаются лёгкие, выделяются гормоны. Но лимбическая система не может передать эти сигналы в неокортекс — ту часть мозга, которая отвечает за логику, классификацию и речь. Ваш организм чувствует страх, нежность или горечь, но разум видит это лишь как «сбой дыхания» или «избыточное тепло».
— Почему мне поставили другой диагноз? — Тэхён сидел неподвижно, сканируя мимику собеседника и пытаясь найти подвох в чужих словах.
— Двадцать лет назад детская и подростковая психиатрия в нашей стране была куда более топорной, — Намджун тихо вздохнул и потёр переносицу, уводя взгляд в сторону. — Плюс ваша школьная история, показатели интеллекта и возраст. Подросток с выдающимся умом, плоским аффектом, абсолютно буквальной речью и непривычными реакциями всегда вызывает тревогу. Я не видел вашу полную медицинскую карту тех лет, но готов поспорить, что всё началось со школы. Учителя неоднократно вызывали родителей, не понимая, как с вами взаимодействовать, и в конечном итоге отправили вас к специалисту. А тот, увидев редкие мимические реакции и отсутствие социально ожидаемых эмоций, просто приложил самый понятный для общества ярлык. Ну, а дальше сработала предвзятость подтверждения. Один суровый приговор повёл за собой все остальные экспертизы. Врачи искали подтверждение психопатии — и, конечно, находили его в вашей закрытости, — мужчина чуть подался вперёд, вглядываясь в его лицо. — Расскажите мне о ваших первых сессиях, Тэхён. Что именно вам говорили? Как вы сами это воспринимали?
Тэхён медленно отвёл взгляд к окну и на прозрачном стекле, как на старой плёнке проектора, одно за другим проступили воспоминания, что он годами архивировал под грифом «невозвратное».
«Ваш сын пугает других детей».
«Он смотрит на людей так, словно они неодушевлённые предметы».
«В этом мальчике нет ни капли тепла. Только холодный расчёт».
— После того как мне поставили диагноз… — он заговорил, но собственный голос показался чужим, будто доносился со дна глубокого колодца. — Я провёл собственное исследование. Читал о людях с антисоциальным расстройством. Смотрел фильмы и документальные хроники о тех, кем мне пророчили стать. О чудовищах, что убивают и ломают чужие жизни, не моргнув глазом. Я… я не хотел быть таким. Не хотел однажды проснуться и увидеть в зеркале монстра. Поэтому принял решение, если я дефектный и не могу стать «нормальным», я должен себя запереть ради безопасности окружающих. Я создал систему контроля. Собрал в одну ментальную коробку все импульсы, которые не мог классифицировать, и запер их на замок. Я выстроил жесткие протоколы: как стоять, как модулировать голос, куда смотреть, сколько секунд держать паузу перед ответом, чтобы никого не ранить и не испугать. Каждое утро последние двадцать лет я начинал с того, что «обновлял замок». Подавлял. Сдерживал. Контролировал. Двадцать лет. Добровольно. — Тэхён снова повернул голову к Намджуну, чтобы не пропустить то, что даст ответ на вопросы, которые сейчас топили его систему, заставляя захлёбываться. — А теперь вы говорите мне… что это была не психопатия? Что я потратил двадцать лет, охраняя абсолютную пустоту? Что мои родители отказались от меня просто из-за… ошибки в терминологии?
— Мне жаль… — тихо произнёс Намджун, не в силах передать то глубокое безграничное уважение к масштабу чужой трагедии, что выкручивало каждую часть его души, с тех пор как он прочитал заметки Чонгука.
Это страшно не просто потому, что время нельзя вернуть. Это страшно из-за самой сути того, что происходило в голове этого ребёнка каждый божий день. В том возрасте, когда другие дети учатся доверять своим порывам, бежать на зов сердца и плакать, когда больно, он начал убивать в себе всё живое. Душил свои эмоции в колыбели, боясь, что если даст им волю, они превратятся в когти и клыки.
Это не просто ошибка в документах. Это систематическое психологическое самоубийство, растянувшееся на два десятилетия.
Всю свою жизнь он чувствовал себя запертым в скафандре, где воздух подаётся строго по расписанию, а прикосновения не доходят до кожи. Двадцать лет Ким Тэхён не жил, а дежурил у собственной могилы, следя, чтобы мертвец внутри не воскрес. Принёс в жертву всё только ради того, чтобы остаться «хорошим» в мире, который уже назвал его «злом».
И сейчас, смотря на него, Намджун не мог даже представить, каково это — осознать, что ты просидел в одиночной камере двадцать лет за преступление, которого не было, а дверь всё это время была не заперта. Но ты не выходил, потому что тебе сказали, что снаружи ты всех убьёшь.
— Сама ваша попытка сдержать то, что вы считали монстром — это и есть главное неопровержимое доказательство того, что вы Человек. Психопаты не боятся стать чудовищами. Они не строят клетки, чтобы защитить мир от себя. Вы принесли свою жизнь в жертву морали, которой у вас, по заверениям врачей, якобы не было, — мужчина подался вперёд и перевернул блокнот, что до этого лежал на краю стола. — И Чонгук понял это первым.
Взгляд упал вниз, и внутренности обожгло чистой концентрированной кислотой. Лёгкие мгновенно сжались, отказываясь принимать воздух.
«ХАРАКТЕРИСТИКА КИМ ТЭХЁНА. НАБЛЮДЕНИЯ ЧОН ЧОНГУКА».
— Ваш консультант никогда не видел в вас монстра, — негромко продолжил Намджун, глядя, как Тэхён непроизвольно тянется рукой к груди, пытаясь унять физическую боль в сердце. — Он видел человека, который отчаянно кричит о помощи, но у которого просто зашит рот.
— Почему… — Тэхён сглотнул вязкую слюну, не отрывая взгляда от знакомого размашистого почерка на бумаге. — Почему современные врачи этого не увидели? Я ведь регулярно проходил обследования.
— Комбинация причин. — Намджун поднял чашку и сделал медленный глоток, давая собеседнику время справиться с соматическим шоком. — Во-первых, эффект якоря. Ваша детская медицинская карта с тяжелым психиатрическим диагнозом всегда шла впереди вас. Она лежала в основе любых новых консультаций, задавая вектор. МРТ не показывает алекситимию, как рентген показывает перелом кости. На обычной структурной томографии мозг алекситимика выглядит безупречно. Мозг психопата — часто тоже. Во-вторых — ваша маскировка. Вы высокофункциональны, обладаете феноменальным интеллектом. Вы приходили на приёмы с готовыми, выверенными, логически безупречными ответами. Вы идеально выдрессировали свою мимику. За двадцать лет вы выучили «правильный протокол» настолько безукоризненно, что он легко обманывал даже опытных специалистов, — мужчина поставил чашку обратно и немного наклонился к нему. — Сейчас вы должны понять и принять главное, Тэхён: вы не сломаны. У вас нет дефекта совести. У вас просто другой способ обработки аффекта. И этому можно и нужно учиться заново. Замечать телесные маркеры, связывать их с конкретными словами, расширять свой эмоциональный словарь. Но для начала вам нужно сделать самый сложный шаг — снять с себя клеймо, которое никогда вам не принадлежало.
Тэхён молчал. В голове со страшным грохотом рушились стены огромного, выстраиваемого десятилетиями лабиринта, оставляя лишь чистое, продуваемое холодными ветрами пространство. Было страшно. Физически страшно так, как не было даже в самые тёмные моменты его детства.
— Если я сниму замок… — Он поднял глаза, и в них впервые отразилась неприкрытая человеческая растерянность. — Если я перестану контролировать каждый вдох… я не различу, что из этого гнев, что страх, а что нежность. Как мне не навредить людям, если мой внутренний переводчик по-прежнему сломан?
— Никто не просит вас срывать все замки одновременно и устраивать хаос, Тэхён. Мы не будем ломать вашу систему. Мы её перенастроим, я научу вас, как это делать безопасно. Клетка когда-то была вам нужна, чтобы выжить в агрессивной среде, но она не должна оставаться вашим домом навсегда. Мы выйдем из неё аккуратно. Шаг за шагом. — Доктор кивнул на блокнот, лежащий между ними. — Чонгук уже начал этот перевод за вас. Нам осталось только довести его до конца.
***
Больничные стены имели свойство впитывать время, превращая часы в липкую бесконечную субстанцию. К третьему дню Чонгук знал каждую трещину на потолке и точный график пролёта воробьёв мимо его окна. Сначала он спасался телефоном, потом изрисовал все чистые листы в блокноте, а после — отправился в рейд по коридору. Познакомился с Миной, что лежала в соседней палате и была, пожалуй, самым крутым человеком, которого он встречал. Юная каскадёрша угодила сюда в тот же день, что и Чонгук, но её история в пух и прах разбивала его нелепую погоню и полёт со скутера. Мина снималась в сцене падения из окна, но из-за какой-то инженерной ошибки страховочный трос лопнул. Она пролетела два этажа. Но сегодня даже она была занята. К ней пришёл её парень, и эта счастливая парочка весь день просидела на скамейке в больничном саду. Чонгук смотрел на них из окна палаты и исходил тихой тоскливой завистью. Тот бережно поправлял на ней плед, она смеялась, утыкаясь ему в шею… А у него в телефоне висело одно-единственное сообщение, бьющее под дых своей стерильностью: Гринч: В целях безопасности все необходимые вопросы — через Чимина. Так будет правильнее. Чонгук перечитал его, наверное, раз сто. Каждый раз спотыкаясь о каждое слово. Ни «прости», ни «скучаю», ни даже короткого «как ты». Просто сухая сводка с фронта, будто писал не Его Тэхён, а тот самый робот с QR кодами на специях. Он понимал, что это не прихоть. Понимал, что это чёртова необходимость, защита, стратегия. Но внутри всё равно всё ныло. Он безумно соскучился. До зуда в пальцах и глухого стука в рёбрах.Вы:
Я понимаю. Правда.
Но неужели ты не можешь приехать хотя бы на десять минут?
Точки набора появились почти сразу. Сердце глупо дёрнулось вверх — и тут же сорвалось вниз, когда пришёл ответ. Гринч: Протокол твоей безопасности превыше. Всё. Четыре слова и точка. Чонгук смотрел на экран, а внутри что-то медленно перекручивалось. Возможно ли, что под этой ледяной коркой Тэхён сейчас грызёт себя, что эта сухость — не равнодушие, а намордник, который тот сам на себя надел?Вы:
Как ты вообще?
Чимин сказал, что ты ездил в какую-то клинику, у тебя всё хорошо?
Гринч: Да. Всё в порядке. Сосредоточься на своём выздоровлении. Больше спи и прочитай ещё раз показания. Вот оно. «Прочитай ещё раз показания». Его свели к функции. К свидетелю под номером. К строке в стратегии защиты. И самое обидное, что он даже не мог разозлиться вслух. Не мог накричать, потребовать, хлопнуть дверью. Потому что дверь была закрыта с той стороны вежливо, аккуратно, по протоколу безопасности. Он опустил телефон экраном на одеяло и закрыл глаза. Совсем рядом, в двух шагах кто-то держал кого-то за руку просто потому, что мог. Без всяких идиотских «так будет правильнее». А Чонгук лежал, чувствуя, как в горле собирается тугой ком. Неужели он так много хочет? Просто чтобы Тэхён хоть на секунду перестал быть правильным, чтобы написал что-то живое. Глупое. «Скучаю до чёртиков». «Хочу к тебе». Хоть одно слово не из протокола. Вместо этого он сам набрал последнее.Вы:
Хорошо.
Ты только не закрывайся от меня, ладно?
Точки набора появились. Помигали. Исчезли. И не вернулись. Чонгук горько усмехнулся в потолок, умом принимая каждый аргумент. Но ни единой клеткой тела не был с ним согласен. Отложив телефон, он потянулся за папкой с ответами для суда, но тумбочка у кровати внезапно завибрировала. Экран вспыхнул незнакомым номером. — Да? — Чонгук, здравствуйте. Это Ким Намджун. — Кто? — Доктор Ким Намджун. Тот, кого вы несколько дней атаковали, чтобы… — Доктор Ким?! — осознание ударило новым сотрясением мозга, и голос сорвался на неприличный мальчишеский фальцет. — Вы… вы звоните? Боже! Вы прочитали мой блокнот? Вы не выбросили его, да? Вы поняли, что с ним? Вопросы полетели со скоростью пулемётной очереди в такт колотящемуся сердцу где-то в районе горла. — Чонгук, потише, дышите, — в трубке послышался мягкий усмиряющий смешок. — Да, я прочитал ваши записи. Каждую строчку. И должен признать… если бы не ваш блокнот, не уверен, что кто-то смог бы пробиться сквозь его защиту. Вы проделали колоссальную работу. — Ох… да я же просто записал то, что видел, — он смущёно опустил глаза. — Так и что вы скажете? Что с ним? Вы возьмётесь за него? Вы видели новости? Это всё неправда… — Чонгук, — снова мягко перебил Намджун, — я уже связался с Тэхёном, и мы провели очень долгую сложную сессию. Так же я ознакомился с его анамнезом и теперь знаю клиническую картину. Вы были правы, что так настойчиво пытались ему помочь. У Тэхёна нет антисоциального расстройства. Его диагноз — алекситимия. — Алекситимия?.. — он замер, сильнее прижимая трубку к уху. — Я натыкался на это слово, когда пытался разобраться. Это же… когда человек не может чувствовать? — Нет. Он чувствует всё, но не может перевести физиологические реакции тела в слова и логические категории. Например, нежность для него — это жар под рёбрами, а страх — сбой в ритме дыхания. Двадцать лет назад ему поставили ошибочный диагноз. Его посчитали потенциальным монстром. И Тэхён поверил. Он испугался, что станет чудовищем, и добровольно запер себя в клетку из жёстких систем, контроля и протоколов. В палате стало невыносимо тихо. Чонгук слушал ровный профессиональный голос Намджуна, а перед глазами стоял Тэхён. Тэхён, который мерил температуру в комнате. Тэхён, который фиксировал красоту через геометрию пространства. Тэхён, который раздирал себе ногу, не в силах исправить визуальный шум от неровно висящей картины. — Но это же… это же бред! — выдохнул он, шмыгая носом. — Как врачи могли так ошибиться?! А его родители? Они знали? Мы можем это исправить? Доктор Ким, скажите, что мы можем всё исправить! — Чонгук, тише. Некоторые вещи нам лучше обсудить при встрече, — спокойно, но настойчиво снова осадил его мужчина. — Сейчас Тэхёну предстоит очень тяжёлая работа по демонтажу его «системы контроля». Скажу сразу, это будет долгий и непростой путь. Но прямо сейчас мне нужна ваша помощь. Я изучаю его карту из прошлой клиники и там есть одна странная деталь. На последней сессии у прежнего врача у Тэхёна зафиксировали аномальный скачок пульса, расширение зрачков и то, что доктор назвал «нетипичной аффективной реакцией на раздражитель». — На какой раздражитель? — У меня есть одно предположение и именно поэтому мне нужна ваша помощь…***
Тэхён сидел в глубоком кожаном кресле, опутанный десятками датчиков, подведённых к его груди, запястьям и вискам. На мониторах за спиной бежали ровные монотонные линии: пульс — 72 удара в минуту, кожно-гальваническая реакция — нулевая, альфа-ритмы мозга — стабильны как вечная мерзлота. Намджун уже два часа пытался пробить эту броню, используя стандартные протоколы провокации. Жуткие кадры автокатастроф сменялись идиллическими пейзажами, лица плачущих детей — портретами счастливых семей. Но Тэхён смотрел на экран немигающим пустым взглядом, фиксируя данные. — Что ты чувствуешь, глядя на это? — Намджун вывел фото изувеченного в аварии тела. — Объективная деформация биологических тканей. Нарушение целостности кожного покрова. Неэффективность системы безопасности транспортного средства, — всё так же ровно отозвался он. — А это? — На экране появилась пара, смеющаяся под летним дождем. — Социальный ритуал. Гормональный всплеск, обусловленный инстинктом размножения и временным снижением кортизола. Линии не дрогнули. Тэхён был идеальной скалой, запертой внутри своей Клетки. За двадцать лет он довел самоконтроль до абсолюта. Для любого стороннего врача это был бы классический портрет психопата с полным отсутствием эмпатического отклика. Намджун вздохнул и, отложив планшет, медленно перелистал медицинскую карту. — Твои родители не приехали к тебе в интернат ни разу за три года. Всю заботу и любовь, предназначавшуюся тебе, они отдали Тэмину. Тебя к нему даже не подпускали первые десять лет, считая опасным. Ты злишься на них? — Злость нерациональна, — Тэхён перевёл взгляд на доктора, — она требует огромных энергозатрат при нулевой эффективности. Они удалили из своей системы дефектный элемент, чтобы сохранить стабильность остальной структуры. Это логичное управленческое решение. На мониторе ЭЭГ по-прежнему расстилалась ровная пустыня. Никаких всплесков в области миндалевидного тела. Полный эмоциональный штиль. Намджун нахмурился, вглядываясь в графики. Неужели алекситимия здесь настолько глубока, что граничит с органической пустотой? Или замок на этой клетке сделан из титана? — У нас остался последний тест на сегодня, Тэхён. Попробуй расслабиться, — мужчина нажал кнопку на пульте, подавая сигнал ассистенту за дверью. — Я и не напрягался, — Тэхён едва заметно повёл плечом. — Мои когнитивные функции работают в штатном режиме. Он даже не повернул головы, услышав тихое движение сбоку. Но едва периферийное зрение зафиксировало цветовой импульс, пространство кабинета наэлектризовалось, а мониторы за его спиной мгновенно взбесились. — Привет, — неловко прошептал Чонгук, останавливаясь в паре метров. Ритмичный писк аппарата ВКР превратился в непрерывный тревожный сигнал. Пульс скакнул с 72 до 119 ударов за считанные мгновения. Кривая кожно-гальванической реакции — беспощадный индикатор подсознательного возбуждения — резко взмыла вверх, пробивая шкалу датчиков. — Ты… почему ты здесь? — Тэхён дёрнулся, впиваясь пальцами в подлокотники, а взглядом в Чонгука с такой силой, что это ощущалось почти физически. Намджун завороженно смотрел на экраны. Зоны мозга, отвечающие за эмоции, что секунду назад беспробудно спали, вспыхнули ярко-красным как сигнальные огни на взлетной полосе. Лимбическая система буквально вопила, прорываясь сквозь все логические фильтры и заслоны. Клетка не просто открылась — она плавилась на глазах. — Доктор Ким разрешил мне зайти на пять минут. — Чонгук сделал ещё шаг, и Тэхён непроизвольно подался ему навстречу, насколько позволяли провода датчиков. — Как ты себя чувствуешь? Рёбра? Тебе нельзя перенапрягаться, — Тэхён не мог контролировать расширение своих зрачков, не мог остановить прилив крови к лицу, а вся его выверенная маскировка осыпалась сухой штукатуркой. — Всё хорошо, — консультант мягко улыбнулся и, преодолев последнее расстояние, осторожно накрыл ладонью его руку. — Тэхён, посмотри на экран. Сейчас я снова покажу тебе фото. Быстро, — голос Намджуна доносился будто сквозь толщу воды. На экране снова возникли кадры аварий, а затем — пейзажи. Но результаты были катастрофически иными. На каждое изображение Тэхён реагировал мощными хаотичными всплесками. Мозг больше не мог удерживать «стерильность». Он тяжело дышал, переводя взгляд с ужасов на экране на Чонгука, словно тот мог исчезнуть, пока он моргает. — Достаточно. — Намджун быстро сделал записи в планшете. — Спасибо, Чонгук. Подожди, пожалуйста, в коридоре. Чонгук кивнул и, ещё раз мягко сжав его пальцы, вышел. Дверь за аномалией закрылась, но Тэхён ещё долго сидел неподвижно, глядя в пустоту и пытаясь восстановить сбитое дыхание. — Что это было? — Он наконец повернул голову к доктору. — Почему я не могу… почему система не стабилизировалась? — Потому что он — твой единственный работающий интерфейс с реальностью, Тэхён. — Намджун поднялся с кресла и принялся аккуратно снимать с его груди и висков датчики. — С ним ты не можешь лгать себе. И он ещё одно доказательство того, что ты не психопат. Психопаты не умеют так «ломаться» от одного взгляда другого человека. Они не сгорают от чужого присутствия. Тэхён молчал, чувствуя, как на запястье всё еще горит фантомное тепло чужой ладони. Вся его двадцатилетняя, выстроенная на крови и дисциплине Клетка была разрушена за пять минут. Без взрывчатки. Просто от тихого «привет». И в этот момент он впервые по-настоящему испугался. Не монстра, которого так долго в себе караулил, а того, насколько сильно этот мальчишка над ним властен.***
Дверь тихо скрипнула и приоткрылась, будто извиняясь за сам факт своего существования. Чонгук не повернул головы. За день медсёстры заходили столько раз, что он научился узнавать их по шагам, но эти были другими. Тихими. Выверенными до сантиметра. Он знал только одного человека, что умел входить в комнату так. Он медленно повернулся. И сердце тут же глупо дёрнулось вверх. Тэхён стоял, держа перед собой белый пакет, словно ребёнок, принёсший школьный дневник с двойкой на проверку. Идеально выглаженная рубашка. Идеальная осанка. И совершенно растерянное незнакомое выражение, которого Чонгук на этом лице ещё ни разу не видел. Первой пришла бесконтрольная и обжигающая радость, затопившая всю грудную клетку, но тут же, наступая ей на пятки, поднялась злость. Тугая, горячая, копившаяся все эти дни в стерильной тишине палаты. — Ну, надо же, — Чонгук отвернулся к окну, — неужели кто-то отменил протокол безопасности? — Чонгук. — Нет, серьёзно, — не выдержал он, потому что внутри полыхнуло. — Три дня. Три дня, Тэхён. Так будет правильнее, ради безопасности, сосредоточься на показаниях. Я тут с ума сходил, переписку нашу наизусть выучил, а ты… — голос сорвался, и Чонгук зло сглотнул. — Ты всё это время был на обследовании. И ни слова. А если бы доктор Ким мне не позвонил? Ты бы мне вообще не сказал?! Тэхён не двигался. Просто стоял в дверях с этим дурацким пакетом и молчал, и это молчание почему-то злило ещё сильнее. — Ты мне не доверяешь, да? Или просто решил, что мне не положено знать? — Я не знал, как тебе это сказать, — наконец произнёс тот, делая шаг внутрь. — У меня не было… корректной формулировки. — Тэхён поставил пакет на край тумбочки и остался стоять, опустив руки по швам. — Двадцать лет в моей карте стояло «психопатия». Я собрал себя под этот диагноз, а теперь кто-то говорит, что это ошибка. Что я… — Он запнулся, подбирая слова, и впервые это ощущалось страшнее любого крика. — Что я не монстр, что у меня есть эмоции. Что те помехи, сбои в системе и шум, который я учился игнорировать, потому что был уверен, что у меня его быть не должно, всё это чувства. И я не знаю, что с этим делать. И вот тут вся злость Чонгука осыпалась как штукатурка. Потому что он вдруг увидел всё разом. Эти сухие протокольные сообщения, этот холод, который он принимал за равнодушие. Тэхён игнорировал его, не потому что ему было плевать, а потому что три дня сидел в кабинете, где ему по кусочкам разбирали и собирали заново всё, чем он себя считал. И не знал, как об этом сказать. Потому что физически не было слов. «Так будет правильнее», — было единственное, что тот сумел выговорить, пока внутри рушился фундамент. — Иди сюда, — он протянул руку к нему. — Хватит уже стоять там как на допросе. — Я не уверен, что имею право подходить ближе… — Тэхён не сдвинулся, сжимая пальцами край тумбочки. — Мои расчёты привели тебя сюда. Логически я — источник угрозы. Подходить к тому, кого ты подверг опасности — некорректно. — Чего? — Чонгук непонимающе моргнул. Это ещё что за идиотские выводы? — С чего ты решил, что в этом твоя вина? Ты не мог знать про Минджи и уж тем более рассчитать траекторию движения моего скутера. Иди сюда. Тэхён сделал шаг. Потом ещё один. Медленно, словно проверял пол под собой на устойчивость. — Что в пакете? — он кивнул на тумбочку, давая ему время. — Согласно медицинским исследованиям потребление глюкозы и пониженная температура продукта способствуют снижению уровня кортизола после перенесённого стресса, — тот чуть запнулся. — И, по моим наблюдениям, это субъективно приятный для тебя вкус. Чонгук заглянул внутрь. На дне лежало два стаканчика шоколадно-мятного мороженого, слегка подтаявшего по краям. И всё его существо до последнего ушибленного рёбрышка затопила щемящая нежность, разломав остатки брони быстрее, чем таяло это мороженое. — Иди сюда, — повторил он в третий раз и, перехватив чужое запястье, потянул на себя, заставляя сесть. — Я скучал, — едва тот наконец опустился на кровать, он потянулся к его губам, но внезапно голова во что-то упёрлась. — Нет. — Тэхён чуть надавил пальцем на его лоб, останавливая. — Твоё внутричерепное давление всё ещё повышено из-за сотрясения. Физическое напряжение и учащение пульса противопоказаны. — Я тебя сейчас ударю, и сотрясение будет у нас обоих, — буркнул Чонгук, упрямо преодолевая сопротивление его руки. — Поцелуй меня, живо. Тэхён смотрел на бледные, чуть приоткрытые губы, чувствовал тёплое дыхание, оседавшее на коже, и где-то на периферии сознания всё ещё мигала красным санкция запрета. Но потребность коснуться, убедиться, что его аномалия живая, тёплая и всё ещё смотрит на него без страха, оказалась сильнее любого протокола. И убрав палец, он аккуратно притянул его к себе за затылок, стараясь не задеть заклеенную рану. Нежность, сложенная из вздрогнувших ресниц и тепла дыхания, легла тонкой плёнкой поверх отчаяния, что, кажется, только и удерживает его на месте. Губы скользнули по губам, обхватывая и становясь с каждым движением смелее и несдержаннее. Язык толкнулся во власть чужого рта, впрыскивая в кровь ударную дозу того самого дофамина, что тут же понёс по венам жар. И пальцы, наконец найдя своё место, скользнули к шее, замерев там, где бьётся пульс. — Видишь, — прошептал Чонгук, едва оторвавшись, — пульс в норме. — Ты лжёшь, — так же тихо ответил Тэхён, прижимаясь лбом к его лбу. — Он участился на двадцать ударов. — Тогда лечи последствия, — консультант улыбнулся, вновь прижимаясь к его губам. И Тэхён впервые в жизни нарушил собственный запрет дважды подряд — и не нашёл в этом ни одной ошибки. — Чонгуки, я принесла тебе домашний бульон… — Чон Сохи замерла на полуслове, переступая порог с термосом в руках. Взгляд упал на кровать. На Тэхёна, что сидел на краю, придерживая её сына за талию, и на самого Чонгука, чьи пальцы были погружены в волосы его босса. Они всё ещё были прижаты друг к другу, и момент их близости был настолько очевидным и интимным, что трактовать его как-то иначе было просто невозможно. В палате повисла такая тишина, что было слышно писк чьего-то монитора за стенкой. — Так-так, — протянула Сохи, переводя взгляд с пунцового, как спелый томат, Чонгука на абсолютно невозмутимого Тэхёна, — а мне казалось, что любая дополнительная нагрузка, особенно связанная с эмоциональным и физическим напряжением, может существенно замедлить процесс выздоровления, — процитировав его слова, она прикрыла за собой дверь. — Мама! — пискнул Чонгук, готовый прямо сейчас провалиться сквозь больничную койку вместе со всеми своими ушибами и сотрясением. — Это… мы просто… — Согласно научным данным, — ровным лекторским тоном вмешался Тэхён, плавно поднимаясь с кровати, — тактильный контакт через рецепторы губ способствует выработке окситоцина, что снижает болевой синдром у пациента на 18%. Я проводил непрямую терапию. Сохи изогнула бровь, едва сдерживая усмешку. Наблюдать за тем, как этот двухметровый холодный красавец-архитектор с серьёзным видом несёт научную околесицу, чтобы оправдать поцелуй, было невероятно забавно. — Ах, терапия? — она поставила сумки на тумбочку. — И часто у вас в компании практикуются такие… терапевтические методы? Чонгуки, ты поэтому так рвался на работу каждый день? — Мама, перестань, пожалуйста! — Чонгук закрыл лицо ладонями, чувствуя, как уши горят от стыда. Тэхён, оценив уровень неловкости ситуации и поняв, что его логические доводы не встречают должного научного трепета у госпожи Чон, решил прибегнуть к тактическому отступлению. Социальное взаимодействие с родителями партнёров не входило в список его сильных сторон. — Моё присутствие здесь начинает вызывать у пациента избыточный приток крови к лицу, что вредно при сотрясении, — бесстрастно констатировал он, поправляя галстук. — Кроме того, лимит оплаченной парковки моего автомобиля истекает через девять минут. Я должен покинуть учреждение. — Он уже сделал шаг в сторону двери, но она решительно преградила ему путь. — Куда это вы собрались, молодой человек? Ну-ка сели обратно. Тэхён замер. Мозг лихорадочно обрабатывал команду, не находя в ней логического обоснования для подчинения, но властный тон женщины почему-то заставил тело сделать шаг назад. — Но парковка… — попытался вставить он. — Я оплачу вашу парковку, — отрезала Сохи, усаживая его на стул. Достав из сумки две глубокие пластиковые пиалы, она открутила крышку термоса и щедро разлила наваристый суп. — Вот, — Сохи поставила одну миску на прикроватный столик Чонгука, а вторую вручила прямо в руки Тэхёну. — Ешьте, дети. Горячий бульон — лучшая терапия, уж поверьте моему опыту. — Определение «дети» когнитивно неверно в данном контексте, — произнёс он, переводя взгляд с бульона на женщину. — Мой биологический возраст составляет тридцать пять лет и пять месяцев. Чонгуку — двадцать шесть лет. Мы вышли из ювенального периода, кроме того, мой рацион на сегодня уже сбалансирован, и потребление дополнительных калорий… — Ким Тэхён, — улыбнулась Чон Сохи, угрожающе нависая над ним, — если ты сейчас же не съешь этот бульон, я сегодня же заберу Чонгука домой и запру его в комнате на замок. Без права посещения для «терапевтов». Ты меня понял? Тэхён посмотрел на Чонгука, что из-за спины матери отчаянно закивал головой и, оценив риски потери своей «несущей конструкции» как критические, тут же взял ложку. — В бульоне содержится высокая концентрация аминокислот, полезных для восстановления клеток, — пробормотал он, словно оправдываясь перед самим собой, и сделал первый глоток.***
Чонгук довольно болтал ногами, поедая мороженое, пока его личный водитель вёз кресло-каталку вместе с ним вдоль больничного коридора. Настояв на необходимости проводить Тэхёна до машины, он надеялся успеть побыть с ним ещё немного наедине, прежде чем тот снова подвинет его в своём графике приоритетов. А ещё нужно было спросить то, о чём при маме говорить было невозможно. — Ты не сердишься? — он чуть развернулся в кресле, смотря на него снизу вверх, когда они остановились в тени подстриженных деревьев на заднем дворе больницы. — Сформулируй причину моего потенциального гнева, — тот медленно перевёл на него взгляд. — Ну… из-за мамы, — Чонгук слегка замялся, чувствуя, как щёки снова начинает припекать. — Теперь она знает про нас с тобой. Про то, что мы… ну, вместе. Тэхён слегка приподнял бровь, словно искренне пытался понять, почему этот факт должен был вызвать у него негативную реакцию. — Разглашение информации о нашей физической и эмоциональной связи твоей матери не несёт в себе прямых угроз для моей безопасности или бизнеса. Её эмоциональная реакция является внешней переменной, которую я не могу контролировать, а значит, тратить на неё ресурс моего внимания нерационально. Внешняя переменная? Единственный близкий человек Чонгука, чьё мнение для него имело колоссальное значение, всего лишь переменная? — Тебе правда всё равно? — он нахмурился, сжимая пустой стаканчик из-под мороженого. — Даже если бы она… я не знаю, была против? Если бы она запретила нам видеться, устроила скандал? Что бы ты сделал тогда? — С юридической точки зрения, ты являешься дееспособным совершеннолетним гражданином, — совершенно спокойно произнёс тот. — Её запреты не имеют физической силы или законных оснований для ограничения твоих перемещений. С практической стороны, если бы она изолировала тебя, мне пришлось бы скорректировать свои маршруты и… — Тэхён внезапно замолчал и, достав из кармана телефон, несколько секунд смотрел на экран, словно решая, принимать ли вызов. — Мне нужно ехать. Я помогу тебе вернуться в палату. — Так и не подняв трубку, он убрал телефон и потянулся к толкательной ручке кресла. — Я ещё немного посижу тут, — Чонгук перехватил его за запястье и потянул на себя. — Ты придешь на мою выписку? — Второе заседание через три дня. Твоё участие в качестве свидетеля зафиксировано в протоколе, и будет лучше… — Телефон снова завибрировал, и на этот раз имя звонящего отозвалось внутри чем-то, что нормальные люди наверняка называли бы «страх». Особенно неприятное ощущение где-то под лопатками вызывал тот факт, что от этого абонента было уже двенадцать пропущенных. — Мне нужно идти… — Тэхён нехотя высвободил свою руку из тёплых пальцев и тут же зашагал в сторону парковки. — Значит, мы увидимся уже в суде? — донеслось в спину, но, включив режим защиты, он нажал «принять» и тут же чуть отнял трубку от уха. — Тэхён! Ты где, чёрт тебя дери?! Почему ты не отвечаешь? Ты должен был сидеть здесь ещё тридцать минут назад! Журналисты уже собирают камеры, они в ярости! Ты хоть понимаешь, что это интервью было нашим единственным шансом донести твою позицию до общественности?! Тэхён посмотрел на экран. Чимин был прав. Время его эфира истекло тридцать минут назад. С точки зрения любого тайм-менеджмента это было абсолютным безумием. Тэхён знал о графике интервью. Знал, что Чимин потратил два дня на переговоры с этим каналом. Но когда госпожа Чон пригрозила навсегда изолировать от него Чонгука, система мгновенно перестроила приоритеты. И Тэхён просто остался есть бульон. — Я в машине, — сообщил он, заводя мотор, — буду в офисе через двенадцать минут. — Двенадцать?! — уровень децибел в динамике достиг 70 единиц. — Где ты… только не говори, что ты был у Чонгука?! — Собери первый архитектурный отдел в переговорной, — Тэхён плавно выкрутил руль, выехав со стоянки на проспект, — и да, мне было необходимо его увидеть. Через одиннадцать минут Тэхён прошёл мимо охранника, что, судя по выражению лица, уже который день не решался спросить его о Чонгуке, и нажал кнопку тридцатого этажа, когда телефон снова завибрировал. Входящий вызов: Чон Хосок
