(Не) очевидные вещи. Белый шум

Суббота началась с того, что Драко проснулся в семь утра — сам, без всякого будильника, хотя мог бы спать хоть до полудня. Выходной день, никаких занятий, никакой спешки. Но организм, привыкший за месяцы к жесткому распорядку, отказался отдыхать. Он лежал, глядя в потолок, и прислушивался к себе. Белый шум был — тихий, привычный, почти родной. Но поверх него, как тонкая мелодия, звучало что-то ещё. Предвкушение. Сегодня суббота. Сегодня она будет в библиотеке с утра. Сегодня он увидит её. Он резко сел и провёл рукой по лицу. В который раз за последние недели он поймал себя на том, что думает о ней чаще, чем следовало бы. Это раздражало. Он не привык к таким... помехам. Он встал, подошёл к кувшину с водой. Ледяная, как всегда. Он плеснул её в лицо, и холод обжёг кожу, заставил дыхание перехватить на секунду. Каждое утро одно и то же — холод, который отрезвляет лучше любых зелий. Он вдохнул глубже, чувствуя, как вода стекает по шее за воротник рубашки. Вытерся грубым полотенцем, которое пахло сыростью и почему-то старой древесиной. Он запомнил этот запах ещё в первую неделю в этой комнате. Теперь без него утро казалось ненастоящим. Оделся. Свежих рубашек больше не осталось — три, что были, закончились, и теперь придётся надевать вчерашнюю. Она пахла потом и зельями — острый, горьковатый запах, смешанный с дымом от котлов. Драко поморщился, но застегнул пуговицы. Сегодня он постирает. Обязательно. Как только закончит с отчётом. Брюки были в пыли — он смахнул её ладонью. Носки — чистые, последняя пара. Туфли — старые, но начищенные до блеска. Он провёл пальцем по носку, проверяя. Вечерняя чистка обуви стала для него ритуалом — единственным, который он контролировал полностью. В зеркало он смотреться не стал. Знал, что увидит тени под глазами, небритость за два дня, растрёпанные волосы. Причесался на ощупь, кое-как, старым гребнем с двумя сломанными зубьями. Гребень он нашёл в ящике стола в первый же день. Чужой, непонятно чей, но он служил. Вышел. В коридорах западного крыла было пусто и тихо. Субботнее утро в Хогвартсе имело особый запах — смесь сырости, старого камня и лени. Никто не спешил, не бежал, не толкался. Только призраки лениво проплывали сквозь стены. Драко шёл медленно, считая шаги. Сто двадцать семь от двери его комнаты до лестницы. Он считал их каждое утро, механически, чтобы отвлечься от мыслей. Ритм успокаивал — ровный, предсказуемый, как маятник. На стене мелькнула трещина в камне — он заметил её ещё месяц назад. С тех пор она не увеличилась, но он проверял её каждый раз, когда проходил мимо. Раньше он знал, кто он. Малфой. Чистокровный. Наследник. У него была роль, было место в мире, были цели — пусть и не свои, а отцовские, но они были. А теперь? Теперь он был просто... Драко. Бывший Пожиратель. Сын предателя. Студент без ясного будущего. У него был целый список того, что ему не нравилось. Он не любил этот холодный камень в коридорах, который пробирал до костей даже летом. Не любил взгляды, которые ловил на себе в Большом зале — те самые, короткие, скользящие, как будто он заразный. Не любил своё отражение по утрам — бледное, с провалившимися щеками. Не любил звон в ушах после бессонных ночей. Не любил необходимость каждый день доказывать, что он не чудовище. Не любил программу ресоциализации, Элрика, обязательные встречи с советником, карту разрешённых зон. На лестнице он столкнулся с привидением — толстый монах проплыл сквозь него, даже не извинившись. Драко поёжился от холода, прошедшего сквозь тело — этот холод был другим, не таким, как от утренней воды. Мертвенный, пустой. --- В Большом зале было непривычно пусто. Всего несколько студентов за длинными столами, сонные, с растрёпанными волосами, в домашних мантиях. Пахло свежими булочками — сладкий, тёплый запах, смешанный с корицей и ванилью. И какао — густой, шоколадный. Драко остановился на секунду, вдохнул поглубже. Он взял поднос, налил себе чай — чёрный, крепкий, почти чёрный. Чайник был старым, с отбитым носиком, и чай лился неровной струёй, иногда капая на скатерть. Драко каждый раз смотрел на эти капли — они расплывались по белой ткани бурыми пятнами. Булочку положил на тарелку — простую, сдобную, посыпанную сахарной пудрой. Она рассыпалась в пальцах, когда он откусывал. Пудра осталась на губах — солёно-сладкая, тающая. Он сел на своё обычное место в конце Слизеринского стола. Отсюда был виден весь зал, и Гриффиндорский стол — пустой пока — просматривался идеально. Блейза не было — видимо, спал после вчерашних похождений. Драко ел в одиночестве, машинально жуя и поглядывая на большие напольные часы у входа. Они тикали громко, навязчиво — маятник качался ровно, туда-сюда, туда-сюда. Драко считал удары — пять, десять, пятнадцать. В девять она войдёт. Если не передумает. Он поймал себя на том, что смотрит на часы каждые две минуты, и разозлился. — Идиот, — пробормотал он, откусывая булочку. Пудра посыпалась на мантию. Он стряхнул её ладонью — привычное движение, хлопок тканью, мелкая пыльца в воздухе. --- Библиотека в субботу утром была почти пуста. Только пара заучков из Когтеврана сидели в дальнем углу — оба в очках, склонившись над огромными фолиантами. Да пожилая волшебница, которую Драко видел впервые, листала какой-то журнал у окна, время от времени записывая что-то в блокнот тонким, скрипучим пером. В библиотеке пахло старыми книгами — пылью, пергаментом, воском от свечей. И ещё чем-то сладковатым — может, ладаном, а может, просто запахом времени. Драко вдохнул поглубже, закрывая глаза на секунду. Этот запах преследовал его с первого курса. Он мог бы узнать его среди тысячи других. Он пришёл без четверти девять — специально, чтобы успеть занять их обычный стол в дальнем углу, у окна, выходящего на Запретный лес. Разложил свои записи — пергаменты шуршали, края загибались, чернила местами выцвели. Достал журнал — потрёпанную тетрадь в кожаном переплёте, которую ему выдали в первый день. Потёртый, с пятном от пролитых чернил на обложке. Достал перо — то самое, старое, с чуть погнутым наконечником. Она подправила его несколько недель назад, и с тех пор оно плыло по пергаменту как по маслу. Он провёл пальцем по гладкой поверхности. Чернильница была стеклянной, маленькой, с медной крышечкой. Он открыл её — запах чернил ударил в нос, резкий, металлический. Драко зажмурился на секунду. Этот запах означал начало работы. Сосредоточение. Он сделал вид, что работает, но на самом деле просто сидел и ждал. Смотрел в окно на серый лес, на редкие снежинки, которые падали на карниз. Считал их — одна, две, три... В девять она вошла. Драко поднял голову. Сердце ёкнуло — он почувствовал это как лёгкий удар под рёбрами. Отвёл взгляд, сделал вид, что поправляет перо. На ней был простой свитер — тёмно-зелёный, чуть великоватый, рукава спускались ниже запястий. Волосы распущены — впервые за долгое время — и падали на плечи каштановыми волнами. На щеке, как всегда, чернильное пятно — свежее, синее на бледной коже. Она несла в руках огромную стопку книг — Драко насчитал семь, все разные, от тонких брошюр до толстых фолиантов. И старый термос — потёртый, с отколотой эмалью, на которой едва угадывались остатки цветочного рисунка. Книги грозили выскользнуть, и она прижимала их подбородком, смешно морща нос. Одна книга всё-таки упала — Драко успел подхватить её на лету. — Спасибо, — сказала она, выдыхая. Он положил книгу на стол. В руке осталось ощущение её веса — шершавая обложка, запах старой кожи. Она села напротив, поставила термос между ними. Рукава свитера тут же съехали в чернильницу — синее пятно расползлось по зелёной вязке. — Великоват, — заметил он. — Это папин, — ответила она буднично, вытирая рукав салфеткой. — Носила, когда готовилась к экзаменам. Тёплый. Она открыла термос — и запах мяты разлился в воздухе, перебивая пыльную атмосферу библиотеки. Драко вдохнул глубже. Он запомнит этот запах. Он уже запомнил. — Чай с мятой, — сказала она, наливая ему в крышку-чашку. Струйка была ровной, пар поднимался к потолку. — Ты такой пьёшь, я заметила. Он удивился, но ничего не сказал. Взял чашку — она была тёплой, почти горячей. Драко сжал её в ладонях, чувствуя, как тепло перетекает в пальцы. — Спасибо. — Не за что. — Она уже раскладывала бумаги — быстрые, уверенные движения, без лишних жестов. — Итак. У нас данные за две недели, восемь проб, тридцать страниц записей. Нужно систематизировать, построить графики роста и подготовить предварительные выводы. Если успеем сегодня — в понедельник можно будет показать Элрику. Он кивнул, берясь за перо. --- Первые два часа они работали молча. Она диктовала цифры — ровным, спокойным голосом, без запинок, — он записывал. Она строила графики — её перо летало над бумагой, оставляя за собой тонкие, изящние линии, — он проверял расчёты. Ничего лишнего. Драко поймал себя на том, что его взгляд то и дело возвращается к её рукам. Тонкие пальцы с обгрызенными ногтями — она грызла их в моменты напряжения, — въевшиеся чернила в складках кожи, тонкая голубая жилка на запястье. Он заметил это ещё несколько недель назад. Он мог бы закрыть глаза и представить эти руки. И шум отступил бы. Он одёрнул себя и уставился в журнал. Работа. В какой-то момент она потянулась за книгой и случайно задела его руку. Тепло — короткое, резкое, как искра. Драко отдёрнул пальцы. — Извини, — сказала она. — Нормально. Но тепло осталось. Он не стряхнул его. Около одиннадцати она отложила перо и откинулась на спинку стула. Потянулась — хрустнули позвонки. Она прикрыла глаза. — Всё. Мне нужен перерыв. Глаза слипаются. Он посмотрел на неё. Под глазами тёмные круги — такие же, как у него. И одна прядь выбилась из-за уха, упала на щёку, прямо на чернильное пятно. — Ты вообще спала? — Часа четыре. Этого достаточно. — Моя мать говорит, что женщине нужно не меньше восьми. Она фыркнула. — Твоя мать, кажется, никогда не готовилась к трём С.О.В. одновременно. — На самом деле готовилась, — сказал он, и сам не понял, зачем это говорит. — И сдала их все на «Превосходно». У неё до сих пор хранятся конспекты. Он замолчал. Потом добавил: — Она хотела стать целителем. Понимаешь? Не просто лечить — придумывать новые способы лечения. Исследовать, экспериментировать. У неё были идеи... она говорила, что зелья можно сделать более эффективными, если изменить технологию варки. Что многие болезни лечатся не так, как принято. Она смотрела на него. В её глазах не было жалости — было что-то другое. Понимание. — Твоя мать? Нарцисса Малфой? Хотела быть целителем-исследователем? — переспросила она тихо. — Да. А потом вышла замуж. И всё закончилось. — Он пожал плечами. — Отец сказал, что это не для леди Малфой. Что её дело — рожать наследников и принимать гостей. А конспекты отправил на чердак. — Ты злишься на него, — сказала она. — Нет. — Он покачал головой. — Я просто... я не знаю, что мне нравится, Грейнджер. Понимаешь? Она смотрела на него, не перебивая. — Я много чего ненавижу, — сказал он. — Холод в замке по утрам. Взгляды в Большом зале. Своё отражение. Звон в ушах по ночам. Программу ресоциализации, Элрика, карту разрешённых зон. Необходимость каждый день доказывать, что я не чудовище. Он перевёл дыхание. — А того, что люблю... я даже не знаю, люблю ли я что-нибудь. Раньше думал, что люблю власть. Оказалось — нет. Думал, что люблю деньги. Тоже нет. Думал, что люблю быть Малфоем. А теперь я даже не знаю, что это значит. — Расскажи о ней ещё, — попросила она. — О твоей маме. Он помолчал. Потом сказал: — У неё был розарий. Под стеклянным куполом. Отец считал это пустой тратой места, но она всё равно ухаживала. Разговаривала с розами. Я сидел рядом и слушал. Она говорила, что цветы чувствуют голос. Он усмехнулся, вспоминая. — Когда я болел в детстве, она сидела со мной ночами. Гладила по голове. Говорила, что руки матери лечат лучше любых лекарств. Глупость, конечно. Но в детстве работало. — Не глупость, — тихо сказала она. — Она сказала мне однажды, что я похож на Сириуса Блэка, — добавил он. — Её двоюродного брата. Того самого. Отец его ненавидел, называл предателем. А она сказала, что у него были такие же глаза, как у меня. Живые. И что он выбрал другую дорогу. Не ту, которую ему навязали, а свою. — И она хотела, чтобы ты тоже выбрал свою дорогу, — сказала Гермиона. Он кивнул. — Только я не знаю, какая она, эта дорога. — А что ты чувствуешь, когда тебе тихо? — спросила она. Вопрос застал его врасплох. Он задумался. Тишина. Когда белый шум отступает. Когда голова становится пустой и ясной. — Покой, — сказал он медленно. — Как будто можно выдохнуть. Она кивнула. — Это уже что-то. Они помолчали. Драко провёл пальцем по краю стола — дерево было холодным, шершавым, с зазубриной от старого ножа. — Ладно, — сказала она, тряхнув головой. — Работа не ждёт. У нас ещё три графика. Он кивнул. --- В час дня они спустились в Большой зал. Вместе. По пути он пересчитывал ступеньки — их было сорок семь от библиотеки до первого этажа. За слизеринским столом Блейз при их появлении чуть не подавился соком. — Малфой? Грейнджер? Вместе? — прохрипел он, вытирая подбородок салфеткой. — Проект, — коротко ответил Драко, садясь. Гермиона села напротив. Несколько человек обернулись, зашушукались. Кто-то ткнул соседа локтем и что-то зашептал на ухо. Блейз переводил взгляд с одного на другого, но молчал. Только усмехался в кулак. Драко налил себе суп — тыквенный, оранжевый, с кружочками масла на поверхности. Запах был пряным, тёплым. Он подул на ложку, прежде чем отправить в рот. Гермиона ела молча, иногда поглядывая в окно. За ним падал снег — редкий, лёгкий, почти прозрачный. — Красиво, — сказала она вдруг. — Что? — Снег. Он посмотрел на неё. Она улыбнулась — коротко, рассеянно, и снова уткнулась в тарелку. --- После обеда они вернулись в библиотеку. Работали до вечера. Где-то около пяти она задремала над книгой — уткнулась носом в страницу, и её дыхание стало ровным, глубоким. Драко сидел тихо. Смотрел на неё. На её лицо — расслабленное, беззащитное, с размазанным чернильным пятном на щеке. На её руки, сжатые в кулачки под щекой. На выбившуюся прядь, которая упала на лицо и чуть шевелилась от дыхания. Он не стал её будить. Просто сидел и ждал. Где-то в библиотеке тикали часы. За окном темнело. Снег всё падал и падал. Через полчаса она вздрогнула и проснулась. — Я уснула? — Ага. — Почему не разбудил? — Ты быстрее работаешь, когда выспавшаяся. Она хмыкнула, но спорить не стала. К шести часам графики были готовы, пробы систематизированы, выводы сформулированы. — Всё, — сказала она, откладывая перо. — Можно сдавать. Она потянулась, хрустнув позвонками. Драко собрал бумаги в стопку. Края пергамента были тёплыми от её пальцев. Он почувствовал это, когда брал листы. — Ты молодец, — сказал он буднично. — Без тебя я бы возился до понедельника. — Без тебя я бы пропустила закономерности в росте. Нормально сработались. Она начала собирать вещи. Он помог сложить книги. Когда они вышли из библиотеки, в коридорах горели факелы. Тени плясали на стенах, и где-то вдалеке опять капала вода — ритмично, как метроном. У лестницы она остановилась. — Завтра воскресенье. Я буду здесь с утра. Начнём отчёт для Элрика. — Хорошо. — Во сколько? — В девять. Она кивнула и пошла вверх. На полпути обернулась. — Малфой. — Что? — Ты говорил, что не знаешь, чего хочешь. Может, тебе просто нужно время, чтобы это понять. Необязательно знать всё сейчас. Он смотрел на неё. Факел освещал её лицо — усталое, но спокойное. — Спасибо, — сказал он. Она кивнула и скрылась за поворотом. Драко пошёл в западное крыло. В кармане лежали готовые графики, в голове — её слова. И тот разговор о матери, о её мечте стать целителем, о розарии. Он перебирал в памяти детали этого дня: холодная вода из кувшина, ритм шагов по коридору, трещина в камне, запах старых книг, мята в чае, тепло пергамента. И её голос. Он вошёл в свою комнату. Холодную, пустую. Разделся, лёг на кровать. Долго смотрел в потолок, слушая ветер. Завтра воскресенье. Новый день. Новая работа. Он закрыл глаза и уснул.