(Не) очевидные вещи. Белый шум

Воскресенье выдалось серым и тягучим, как прошлогодний мёд. Драко проснулся от того, что за окном настойчиво стучал дождь — не тот звонкий, весенний, а нудный, осенний, хотя на календаре был уже ноябрь. Капли скатывались по стеклу, искажая очертания озера, превращая его в размытое пятно. По оконной раме ползла тонкая струйка воды — где-то протекла крыша, и это уже начинало раздражать. Он лежал, глядя в потолок, и слушал, как старый замок стонет под напором ветра. Где-то хлопала незапертая ставня — ритмично, навязчиво. Драко считал удары: один, два, три... На пятнадцатом сбился и перестал. Вместо этого он перевёл взгляд на потолочную балку — там, где трещина в штукатурке расходилась в разные стороны, как молния. Он изучил эту трещину за месяцы до мельчайших подробностей: от центра отходили пять ответвлений, самое длинное почти достигало стены. В комнате было холодно. Он натянул одеяло до подбородка — шершавое, тонкое, с протёртой дырой в левом углу, — и уставился в одну точку. На пятно от сырости в углу, похожее на карту незнакомого материка. Если прищуриться, можно было разглядеть очертания береговой линии. Он вздохнул и сел. Пора вставать. Вода из кувшина была ледяной, как всегда. Он плеснул её в лицо, и холод обжёг кожу, заставил дыхание перехватить на секунду. Капли падали на грудь, пропитывая воротник рубашки. Полотенце пахло сыростью и старой древесиной — этот запах стал почти родным за месяцы в этой комнате. Он вытерся, повесил полотенце на спинку стула, где оно висело всегда — левый угол чуть оттопыривался, потому что ткань перекосило после стирки. Он оделся. Вчерашняя рубашка — её он всё-таки постирал вечером, наскоро, в тазу, который нашёл в кладовке. Мыло было дешёвым, пахло хвоей и почему-то козой. Рубашка теперь пахла так же, и этот запах смешивался с привычным запахом пота и зелий. Странная смесь, но он уже привык. Брюки были чистыми — вчера он успел и их. Носки — последняя пара, чёрные, с вытянутой резинкой, которая то и дело сползала. Туфли — старые, но начищенные до блеска. Он провёл пальцем по носку, проверяя — пыли не было. В зеркало он смотреться не стал. Знал, что увидит тени под глазами, небритость за два дня, растрёпанные волосы. Причесался на ощупь, кое-как, и вышел. В коридорах западного крыла было пусто и тихо. Воскресное утро в Хогвартсе имело особый запах — смесь сырости, старого камня и лени. Никто не спешил, не бежал, не толкался. Только призраки лениво проплывали сквозь стены — сегодня это была плакса Миртл, которая проплыла мимо, даже не взглянув на него. Драко проводил её взглядом и пошёл дальше. Он шёл медленно, считая шаги. Сто двадцать семь от двери его комнаты до лестницы. Он считал их каждое утро, механически, чтобы отвлечься от мыслей. Ритм успокаивал — ровный, предсказуемый, как маятник. На стене мелькнула трещина в камне — он заметил её ещё месяц назад, она начиналась у пола и уходила вверх, постепенно сужаясь. С тех пор она не увеличилась, но он проверял её каждый раз, когда проходил мимо. --- В Большом зале было непривычно пусто для воскресенья. Всего несколько студентов за длинными столами, сонные, с растрёпанными волосами, в домашних мантиях. Пахло свежими булочками — сладкий, тёплый запах, смешанный с корицей и ванилью. И какао — густой, шоколадный. Драко остановился на секунду у входа, вдыхая этот запах, потом взял поднос и двинулся к своему месту. Он налил себе чай — чёрный, крепкий, почти чёрный. Чайник был старым, с отбитым носиком, и чай лился неровной струёй, иногда капая на скатерть. Драко каждый раз смотрел на эти капли — они расплывались по белой ткани бурыми пятнами, и каждое пятно имело свою форму. Одно напоминало кляксу в виде дракона — он заметил это ещё неделю назад. Булочку положил на тарелку — простую, сдобную, посыпанную сахарной пудрой. Она рассыпалась в пальцах, когда он откусывал. Пудра осталась на губах — солёно-сладкая, тающая. Он облизнулся, стряхнул крошки с мантии привычным движением. Гермиона уже сидела за Гриффиндорским столом — в простой серой мантии, волосы снова были стянуты в тугой пучок. Она что-то говорила Джинни, жестикулируя свободной рукой — та кивала, откусывая от булочки. На губах у Гермионы красовалась задорная улыбка. Он смотрел на неё через весь зал, пока она не подняла голову и не поймала его взгляд. Кивнула — коротко, деловито. Он кивнул в ответ и уткнулся в свой чай. --- После завтрака они встретились в библиотеке. Отчёт для Элрика занял у них всего два часа — данные были уже систематизированы, графики построены, выводы сформулированы. Оставалось только переписать набело. Она работала быстро, сосредоточенно, почти не глядя на него. Только когда переписывала последнюю страницу, вдруг остановилась и подняла голову. — Малфой. — Что? Она отложила перо, посмотрела куда-то в окно. За стеклом всё так же моросил дождь, и капли ползли по стеклу, сталкиваясь и сливаясь в лужицы. — Ты вчера сказал, что не знаешь, чего хочешь. — Она помолчала. — Я думала об этом. Весь вечер. Он замер, не ожидая продолжения. — Я тоже не знала, — сказала она. — После войны. Я думала, что хочу вернуться в школу, сдать экзамены, уехать в Австралию, найти родителей... Но когда я поняла, что не могу их найти, потому что сама стёрла им память, я просто... растерялась. Джинни тогда меня вытащила. Сказала: «Не надо знать всё сейчас. Просто делай следующий шаг». Она сжала перо, потом положила его на стол. — Может, тебе тоже просто делать следующий шаг. Не заглядывать вперёд на годы. Не пытаться понять, кем ты станешь. Просто... идти. Он смотрел на неё. На её лицо, освещённое серым светом из окна. На чернильное пятно на щеке. На руки, которые снова взялись за перо. — Спасибо, — сказал он. Она кивнула, закрыла папку и встала. Стул скрипнул по каменному полу — высокий, противный звук, который разнёсся по пустой библиотеке. — Готово. Отнесёшь Элрику? У меня встреча с Джинни. Мы давно не виделись. — Хорошо. Она улыбнулась — коротко, рассеянно, и вышла, оставив его одного с отчётом в руках. Драко смотрел на закрытую дверь, держа папку, которая ещё хранила тепло её пальцев — он чувствовал его через шершавый пергамент. --- Элрик принял отчёт сухо. Сидел за своим столом, в очках, которые вечно сползали на кончик носа, листал страницы, иногда хмурился. Драко стоял и ждал, глядя на корешки книг за спиной Элрика — старые, потрёпанные, с выцветшими названиями. — Приемлемо, — сказал Элрик наконец. — Ждите новых указаний. Драко вышел из его кабинета и закрыл за собой дверь. В коридоре было тихо — только где-то вдалеке слышались голоса. Он постоял минуту, глядя на закрытую дверь, потом повернулся и пошёл. Он не знал, куда деть себя. В библиотеку не хотелось — там было пусто без неё. В комнату — тем более. Ноги сами принесли его к гостиной Слизерина. Там было почти пусто. Только несколько пятикурсников играли в карты в углу — они сидели на полу, поджав ноги, и воровато перешёптывались. При его появлении подняли головы, но быстро отвернулись. Не его стая. Ничья стая. Блейз сидел у камина один. Он уставился в огонь, положив подбородок на сплетённые пальцы. В правой руке у него была кружка с чем-то горячим — пар поднимался над ней, искажая очертания его лица. Огонь потрескивал, бросая на стены пляшущие тени. — Малфой, — сказал Блейз, не оборачиваясь. — Ты сегодня без своей тени. — Какая тень? — Грейнджер. Драко поморщился, но сел в соседнее кресло. Огонь отбрасывал тепло на лицо — обжигающее, почти больное после холодных коридоров. Он вытянул руки к пламени, чувствуя, как пальцы начинают оттаивать. — У неё дела, — сказал он. — С Уизли, — Блейз кивнул. — Я видел. Они в башню пошли. — Откуда ты знаешь? Блейз пожал плечами и сделал глоток из кружки. — В этой школе всё видно, если смотреть. Ты просто никогда не смотрел. Слишком занят был собой и своей семьёй. Они помолчали. В гостиной было тихо, только картёжники иногда перешёптывались да огонь потрескивал. — Ты изменился, Малфой, — сказал Блейз тихо, не глядя на него. — За эти месяцы. Стал тише. Спокойнее. Но я не знаю, в лучшую ли сторону. — Что ты имеешь в виду? Блейз отставил кружку на каминную полку — та звякнула о мрамор, и звук разнёсся по пустой гостиной, отражаясь от стен. Драко поморщился от резкости. — Раньше ты был частью стаи. Слизерин, чистокровные, Малфои... У тебя было место. Ты знал, кто ты, даже если это было не твоим выбором. А теперь... на кого ты смотришь? На Грейнджер. Она не примет тебя в свою стаю. У неё уже есть своя — Поттер, Уизли, эта рыжая компания. Ты всегда будешь там чужим. Драко смотрел в огонь. Огонь лизал поленья, и те шипели, выпуская искры — одна упала на каменный пол и тут же погасла. — А здесь? — спросил он. — Здесь я свой? Блейз усмехнулся — горько, без веселья. В его глазах отражалось пламя, делая их красными, почти демоническими. — А здесь? Посмотри вокруг, Малфой. Кто остался? Я. И несколько тех, кому просто некуда идти. Но они не с тобой. Они сами по себе. И ты сам по себе. Он помолчал, провёл рукой по лицу — жест усталого человека. — Ты думаешь, я не знаю, каково это? — сказал Блейз. — Быть на той стороне, которая проиграла. Смотреть, как те, кто был с тобой, либо в Азкабане, либо притворяются, что ничего не было. У меня мать... она до сих пор не может смотреть на меня без слёз. Потому что я напоминаю ей, что она не смогла защитить. А отец... — он запнулся, вздохнул. — Отца я вообще не знаю. Он умер, когда мне было два года. Я даже не помню его лица. Только голос — в самых старых воспоминаниях, которые могли быть выдумкой. Знаешь, каково это — расти без отца в чистокровной семье, где от тебя ждут, что ты станешь таким же, как все, а ты даже не знаешь, каким должен быть? Он замолчал, уставившись в огонь. — Мы все одиноки, Малфой, — сказал он тихо. — Просто кто-то умеет это скрывать, а кто-то — нет. Драко слушал и смотрел на огонь. Огонь умирал, догорая, и скоро в гостиной станет холодно и темно. Одно полено вдруг треснуло, разбрасывая сноп искр. — Ты прав, — сказал он наконец. — Я нигде не свой. — Это пройдёт, — Блейз пожал плечами. — Или не пройдёт. Но тебе нужно решить, кто ты есть. Не для них. Для себя. Он встал, взял кружку и направился к выходу. У двери обернулся — факел осветил его лицо, бледное, с резкими скулами и тёмными глазами. — И перестань смотреть на Грейнджер так, будто от этого зависит твоя жизнь. Она не спасёт тебя. Никто не спасёт. Дверь закрылась. Драко остался один. --- Он сидел у догорающего камина, пока огонь не погас окончательно, оставив после себя запах дыма и золу — серую, мёртвую, которая оседала тонким слоем на камнях. В гостиной стемнело, только редкие светильники горели на стенах, отбрасывая слабые блики на потолок. Картёжники ушли, оставив после себя пустые стаканы и рассыпанные карты — чей-то проигрыш валялся на полу. Он думал о словах Блейза. О стае. О том, что он всегда был частью чего-то — сначала семьи, потом школы, потом той страшной игры, в которую его втянули. А теперь он нигде не был своим. Блейз, который рос без отца, говорил об одиночестве так, будто знал о нём больше, чем кто-либо. И он был прав. В коридоре Слизерина он остановился у тёмного окна. За стеклом моросил дождь. Он смотрел на своё отражение — бледное, с провалившимися щеками, с глазами, в которых не было ничего, кроме усталости. Он был один. И это не было новостью — это было осознанием, которое пришло давно, но он гнал его прочь. А теперь оно настигло. --- Вечером, когда он уже сидел в своей комнате, глядя в окно на чёрное озеро, в стекло постучали. Сова. Не та, старая, серебристая, что приносила письма от матери в первые годы, а другая — молодая, с тёмными перьями и острым клювом, вся мокрая от дождя. Она сидела на подоконнике и требовательно стучала, оставляя на стекле мелкие царапины. Перья на её крыле слиплись от воды, и она взъерошилась, отряхиваясь. Драко встал, открыл окно. Холодный воздух ворвался в комнату, заставив его поёжиться. Капли дождя брызнули на лицо, на подоконник, на пол. Сова протянула лапу — на ней был конверт из плотной пергаментной бумаги, запечатанный сургучом. Герб Блэков — чёрный на сером. Он взял конверт дрожащими пальцами. Бумага была чуть влажной от дождя, но не промокла насквозь — видимо, сова летела быстро. Сова, не дожидаясь ответа, взмахнула мокрыми крыльями и улетела в серый вечер, растворившись в пелене дождя. Драко закрыл окно, сел на кровать. Дождь барабанил по стеклу — ритмично, навязчиво. Он разорвал печать. «Мой дорогой мальчик, Сегодня на рассвете я сидела в зимнем саду — в том самом, под стеклянным куполом, где когда-то росли наши розы. Сейчас там пусто. Горшки стоят голые, земля высохла. Но я чувствую их запах. Странно, правда? Как будто они не ушли, а просто спрятались. Я перечитывала твоё письмо — то, первое, о розарии и драконах. Оно лежит у меня на столе, под старым пресс-папье, которое подарил мне твой дед. Я перечитываю его каждый день. Знаешь, я плакала, когда получила его. Не от боли — от того, что меня помнят. Настоящую. Не ту ледяную леди, которой я стала, а ту девчонку с чернильными пятнами на пальцах, которая хотела лечить людей и придумывать новые зелья. Я нашла свои старые конспекты. Они лежали на чердаке в пыльной коробке, перевязанной лентой, которую я забыла завязать. Коробка была задвинута в самый дальний угол, за старыми ёлочными игрушками и сломанной метлой. Когда я открыла её, пахло мышами и временем — тем особым запахом, который бывает у вещей, которые не трогали годами. Но конспекты сохранились. Бумага пожелтела, чернила выцвели, но я помню каждую формулу, каждый расчёт. Будто ничего не ушло. Ты пишешь о девушке, с которой тебе тихо. Я не знаю, кто она, но я уже благодарна ей. Благодарна за то, что она рядом с тобой в такое трудное время. Я молюсь, чтобы она была добра к тебе. И чтобы ты был добр к ней. Приезжай на каникулы, Драко. Я буду ждать. Посадим новые розы — я уже заказала саженцы, чёрные, бархатистые, такие же, как были. Я покажу тебе свои старые конспекты. А ты расскажешь мне о ней. Твоя мама, Нарцисса P.S. Сириус тоже был одинок. Всю жизнь. Он никогда не был своим — ни среди Блэков, ни Поттеров, ни Ордена Феникса. Он всегда был сам по себе. Но он нашёл свой путь. И ты найдёшь. Просто не останавливайся». Драко перечитал письмо дважды. Потом положил на тумбочку — рядом с потрёпанным журналом. Бумага чуть шелестела от сквозняка. В комнате было холодно. В окно бился ветер, и дождь барабанил по стеклу. Где-то хлопала ставня — ритмично, навязчиво. Он был один. Но письмо матери лежало рядом, и оно было тёплым. Он закрыл глаза и долго лежал, слушая, как дождь стучит по стеклу. Потом повернулся на бок и поджал колени к животу — поза, которую он не позволял себе со времён детства, когда мать сидела рядом и гладила его по голове.