По любви не больно

Стёпка и Никита сидели за столом. Стёпка старательно резал овощи, Никита следил за его движениями.   — Стёпка, ну как же ты искусно режешь! — восхитился Никита. — Это будет винегрет?   — Да, но к нему в каждую порцию мы добавим по кусочку сельди. Знаешь, как это вкусно? У нас в приюте все любили это блюдо, мы его часто делали. И Артёму нравится.   — А что к салату?   — Пюре и котлеты. Правда, паровые. Артём жареное не ест.   Никита помялся, подбирая слова.   — Стёп… хочу спросить тебя… — он замялся, но всё же решился: — А вы с Артёмом… ну… у вас уже было?   Стёпка нахмурился, не сразу поняв, о чём речь. А когда понял — рассмеялся. Но, увидев смущение на лице Никиты, тут же стал серьёзнее.   — Прости, Никита. Просто разговоры какие-то… девчачьи. — Он улыбнулся. — Нет, ничего у нас не было. Только поцелуи, и то больше нежные, невесомые. Но зато обнимашки — всегда!   Стёпка закатил глаза от удовольствия.   — А кто не хочет? Ты или Артём?   — Я хочу. И Артём тоже. Я же вижу. — Стёпка говорил спокойно, без тени сомнения. — Я думаю, просто время ещё не пришло.   Он хитро прищурился, глядя на Никиту:   — А ты почему интересуешься? Я всё вижу. Тебе нравится Кирилл Фёдорович, и ты нравишься ему. У вас как?   Никита почувствовал, как вспотели ладони.   — У нас? — переспросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Пока тоже только поцелуи. И тоже… всё облачное.   — Ты расстраиваешься или радуешься? — Стёпка отложил нож и посмотрел на друга в упор.   — Я не знаю, как к этому относиться, — честно признался Никита. — Он сказал, что я ему нравлюсь. И больше мы на эту тему не говорили.   — Ну, а ты сам что чувствуешь? — Стёпка говорил мягко, но настойчиво. — Вот я тебе точно могу сказать: я Артёма люблю. У меня вообще это была любовь с первого взгляда. Я и не скрываю. Ну, от него, от тебя, от Кирилла Фёдоровича. Вы для меня — близкие люди. Можно сказать, моя семья.   При упоминании Рекса лицо Стёпки озарилось ещё большим сиянием.   — И Рекс, конечно, тоже знает. — Он рассмеялся. — Знаешь, как я рад, что он у нас есть? Если бы не он, мы с Артёмом, наверное, и не сблизились бы так.   Никита слушал, впитывая каждое слово.   — Понятно… — протянул он. — Степ, а это… страшно?   — Что именно?   — Ну… любовь такая. — Никита залился краской.   — А-а, ты в этом смысле. — Стёпка понимающе кивнул. — Нет. Не страшно. Когда по любви — не страшно. И, наверное, не больно.   Он задумался, глядя куда-то в сторону.   — У меня же тоже… прямо по любви не было.   — А не по любви? — тихо спросил Никита.   — А не по любви — больно. — Стёпка говорил тихо, но твёрдо. — Но я сейчас не хочу об этом говорить. Да и Артём с Рексом скоро придут. Скажу одно: даже когда больно — это только в самом начале. А потом… даже приятно.   Он тряхнул головой, отбрасывая тень, и улыбнулся:   — Всё, хватит.   В тот же момент открылась дверь, и в комнату вошли Артём с Рексом. Стёпка тут же засветился счастьем — так, будто внутри у него включили солнце.   Стёпка и Артём сразу стали обсуждать Рекса. Артём водил его на собачью площадку и сейчас с гордостью рассказывал, каких успехов они уже добились. Сегодня изучали команды «лежать» и «ползи».   — Ползи? — Стёпка удивлённо поднял брови. — А зачем это нужно?   — Входит в общий курс дрессировки, — терпеливо объяснил Артём. — Мало ли что может случиться, когда эта команда пригодится.   Стёпка смотрел на него с таким обожанием, что Никите стало немного не по себе — словно он подглядывает за чем-то очень личным. Он отвернулся, делая вид, что рассматривает узор на обоях.   Рекс, напившись воды, запрыгнул на кровать, свернулся калачиком и тут же уснул — утомлённый прогулкой и новыми знаниями.   Никита слушал разговор Артёма со Стёпкой вполуха, а сам думал.   Стёпка давно признался ему, что он «особенный». И к своему удивлению, Никита принял это совершенно нормально. Не как «друг есть друг, и плевать на всё», а именно нормально. Как данность. Как часть Стёпки, которая делает его тем, кто он есть.   И ещё — Никита вдруг поймал себя на мысли, что и сам, наверное, не совсем «нормальный».   Он вспомнил, как иногда, обслуживая особенно красивых клиентов, представлял себе поцелуи с ними. И каждый раз — ничего. Пустота. Даже неприятно становилось. А когда Кирилл касался его губ — легко, нежно, будто боясь спугнуть, — у Никиты замирало сердце. По телу прокатывалась волна чего-то такого прекрасного, чего он никогда и ни с кем не испытывал.   Никогда.   А ещё Никите жутко — прямо до дрожи — хотелось, чтобы Кирилл его обнимал. Физически хотелось чувствовать его близость, тепло его рук, запах.   Но объятия были редкими. И у Никиты складывалось впечатление, что Кирилл каждый раз останавливает себя. Будто внутри него стоит невидимый барьер, который он не может перешагнуть.   В такие моменты Никите самому хотелось проявить инициативу. Сделать шаг навстречу. Обнять первым.   Но он помнил тот разговор в кафе. Помнил, через что прошёл Кирилл. Помнил его голос, когда тот говорил об отце, о запрете, о двадцати пяти годах молчания.   И понимал: его нельзя торопить. Нельзя ничего делать насильно.   Никита даже читал в интернете про такие травмы детства. И чётко уяснил одно: терпение должно быть на первом месте.   Он готов был ждать. Сколько угодно.   Лишь бы Кирилл знал: он рядом. Он никуда не уйдёт.   А Кирилл боялся.   Он и так сделал огромный шаг. Самый большой в своей жизни. Но то, что было дальше... Дальше начиналось пространство, где страх становился другим. Не липким, не парализующим, а каким-то новым — вязким, трепетным, до дрожи в пальцах и до умопомрачения в голове.   Страх не сдержаться.   Представить, как он сжимает Никиту в объятиях — не осторожно, не бережно, а так, как просит тело. Как прижимает к себе, чувствуя каждый миллиметр его кожи. Как позволяет себе то, о чем раньше даже думать не смел.   От этих мыслей спазм подступал к горлу. Кирилл гнал их прочь, как только мог. Но они возвращались. Снова и снова.   Даже привычный, выверенный годами ритуал — тот самый, что помогал сбрасывать напряжение, — теперь казался пресным. Пустым. Его тела было мало. Ему было мало себя.   Чего он хотел на самом деле — он боялся признаться даже себе.   Никита. Такой нежный, такой светлый. При всей его внутренней силе, при том стержне, который Кирилл в нём чувствовал, Никита оставался для него чем-то хрупким. Чем-то, что нельзя сломать.   Он не был Святославом.   Тогда, в детстве, со Святославом всё было легко и просто. Они не только целовались — они познавали себя, своё тело, друг друга. По-детски, невинно, если это слово вообще применимо к тому, что они делали. Это было естественно. Как дыхание.   Но настоящей близости у Кирилла не было никогда.   Он знал, как это бывает. Из книг, из случайных видео, с сайтов, где всё показано наглядно и без прикрас. Но знать — не значит чувствовать. Теория не могла заполнить пустоту двадцати пяти лет.   А теперь, когда рядом был Никита, эта пустота стала невыносимой. Потому что рядом с ним хотелось не просто знать. Рядом с ним хотелось быть.   По-настоящему. Впервые в жизни.    

***

  Поздно вечером, вернувшись с работы, — был понедельник, и посетителей в клубе оказалось не так много, как в другие дни, — Артём и Стёпка приняли по очереди душ и теперь сидели за столом, пили чай.   Стёпка теперь тоже умел заваривать вкусный травяной чай — как Артур. Тот перед отъездом научил Стёпку сразу нескольким рецептам, и Стёпка выбрал один из них, который стал любимым и для него, и для Артёма.   — Степа, подай, пожалуйста, сахар.   Стёпка как раз встал из-за стола, чтобы долить себе чая. Он потянулся к верхнему шкафу за пачкой сахара — потому что вдруг выяснилось, что в сахарнице сахара нет. Оба они не очень любили сладкое, но Стёпка обожал конфеты, а когда они заканчивались, иногда пил чай с сахаром.   Артём смотрел на него.   Стёпка недавно подстригся — решил обновить концы, но парикмахер неправильно его понял и отрезал больше, чем Стёпка хотел. Но даже с такой длиной волосы Стёпки выглядели шикарно. Они всё ещё падали на плечи мягкими волнами, всё ещё ловили свет.   И тут взгляд Артёма упал на Стёпкин бок.   Футболка задралась, когда тот тянулся за сахаром. И Артём снова увидел шрам.   Он видел его не в первый раз. И очень давно хотел спросить — откуда он, по какой причине появился. Но как-то всё не срасталось: то времени не хватало, то атмосфера была не та.   — Стёпа, могу я у тебя спросить?   — Да, конечно. — Стёпка насыпал сахар, поставил сахарницу на стол, сел и приготовился слушать. — Спрашивай всё что угодно.   — Откуда у тебя этот шрам?   Стёпка побледнел.   Машинально потер бок рукой.   — Это… это… я потом как-нибудь тебе расскажу.   Он занервничал — и Артём это увидел. Он вообще видел любую перемену в Стёпке, даже самую незначительную.   — Как скажешь, малыш. — Артём говорил мягко, без нажима. — Конечно. Расскажешь, когда будешь готов.   Стёпка кивнул.   — Пошли спать.   Артём встал и потянул Стёпку за руку.   — Ты иди ложись, — отозвался Стёпка. — Я сейчас помою чашки и приду.   Артём задержался на секунду, глядя на него. Потом кивнул и ушёл в спальню.   Оставшись на кухне один, Стёпка принялся мыть чашки — нарочито долго, тщательно, будто от этого зависела чья-то жизнь.   Он мучился.   Стоит ли рассказать Артёму то, что давно просилось наружу? То, о чём он думал сотни раз, но честно боялся реакции? Это было не самое лучшее его воспоминание, но оно было. И Стёпка давным-давно с ним смирился. Не горьким, не сладким — просто фактом его жизни.   Но всё равно тревожно.   Закончив с чашками, он вытер стол, провёл ладонью по гладкой поверхности и, глубоко вздохнув, направился в спальню. Втайне надеясь, что Артём уже уснул.   Но Артём не спал.   Он лежал на кровати на спине, а рядом, положив плюшевую голову ему на живот, устроился Рекс. Артём машинально гладил его по мягкой шерсти одной рукой, вторую закинув за голову.   Стёпка замер в дверях, и лицо его осветилось тёплой, нежной улыбкой.   — Как же вы уютно лежите, — выдохнул он. — И я хочу.   Артём молча раскрыл руку, приглашая. Стёпка тут же нырнул в его объятия, прижался, чувствуя, как тепло разливается по телу. Стало ещё уютнее. Настолько, что слова сами полились наружу.   — Это произошло, когда мне было восемнадцать, — начал Стёпка тихо, почти шёпотом. — К нам в приют приходили местные парни из деревни. В основном помогали с делами, ну и приносили игрушки маленьким. Среди них был Стас.   Артём слушал молча, поглаживая его по спине — медленно, успокаивающе.   — В общем… я в него влюбился. — Стёпка запнулся, но тут же добавил, словно боясь, что его неправильно поймут: — Но не так сильно, конечно, как в тебя.   Он приподнялся на локте, заглянул Артёму в глаза — ища реакцию, боясь увидеть там что-то, что разобьёт ему сердце.   Но глаза Артёма были спокойны. В них не было ни тени осуждения, ни ревности, ни злости. Только внимание. Чуткое, глубокое, готовое принять.   Стёпка выдохнул и продолжил:   — Ну вот. Он в меня тоже. Но в приюте мы же не могли общаться так, как хотелось. Обычные разговоры, случайные взгляды, мимолётные прикосновения. Мы оба хотели большего… я хотел. И вот я стал ночью убегать из приюта к нему.   Голос его дрогнул, но он справился.   — Первые несколько раз было нормально. Мы гуляли, разговаривали, держались за руки. Он говорил мне слова любви… и я ему. Но я даже не думал делать с ним что-то ещё. А он… Стас… он стал настаивать. Говорил, что если мы не сделаем это, значит, я его не люблю. А я… я не был готов.   Стёпка замолчал, уткнувшись носом в плечо Артёма. Рекс, почувствовав напряжение, тихо вздохнул и перевернулся на другой бок.   В комнате стало очень тихо.   — И вот один раз я пришёл в наше место, а Стас там был не один. С ним был его друг. Честно, я так и не узнал, как его зовут. Я хотел уйти, но Стас меня не отпустил. А потом… его друг вдруг стал меня обнимать и трогать руками. Я сначала думал, это какая-то шутка, игра… но потом Стас меня держал, а этот его друг… он раздел меня и…   Стёпка замолчал, сглатывая ком в горле.   — Сначала мне было больно. А потом… потом мне… в конце понравилось.   — А потом? — голос Артёма прозвучал глухо, сдавленно. Внутри у него закипала ярость — глухая, тяжёлая, но он давил её изо всех сил. Нельзя было пугать Стёпку. Сейчас — нельзя. — Что было потом?   — А потом это хотел сделать Стас. Но я вырвался и убежал. Бежал так быстро, что не заметил яму и упал в неё. А там были два штыря… вот я одним и пропорол себе это место.   Он машинально коснулся бока, туда, где под футболкой прятался шрам.   — А потом Стас и его друг достали меня и отнесли в приют. Больше я их не видел. — Стёпка перевёл дыхание. — Вот и вся история.   В комнате повисла тишина.   Артём молчал. Смотрел куда-то в стену, и желваки на его лице ходили ходуном.   А потом он резко прижал Стёпку к себе — так крепко, будто хотел защитить от всего мира сразу.   — Прости, — выдохнул он куда-то в макушку. — Прости, что меня не было рядом тогда.   — За что ты просишь прощения? — Стёпка прижался к Артёму ещё крепче, обхватил рукой поперёк живота, уткнулся носом куда-то в плечо. — Я тогда даже представить не мог, что могу познакомиться с кем-то подобным.   Он помолчал, собираясь с мыслями, а потом зашептал прямо в ухо — горячо, почти неслышно:   — А теперь… теперь я представить не могу, как я мог жить без тебя раньше. И мне страшно представить свою жизнь без тебя.   Внутри Артёма сердце сжалось — от нахлынувших чувств, от нежности, от этой откровенности, которой он не ждал, но которая оказалась нужнее всего. Он прильнул к губам Стёпки, и в тот же миг рука Стёпки скользнула сначала по его животу, потом ниже, по ноге, задев Рекса.   Пёс недовольно тряхнул ушами, спрыгнул с кровати и с достоинством улёгся на свою лежанку. Артём даже не заметил его ухода. Он закрыл глаза, потому что всё его внимание, всё его существо переместилось туда, где хрупкая, нежная рука Стёпки заменила тепло пушистого бока чем-то гораздо более важным.   — Что ты делаешь? — выдохнул Артём прямо в его губы. — Я не…   Он замолчал, замерев. Потому что пальцы Стёпки уже пробрались в пижамные шорты, уже гладили, уже сжимали его член — осторожно, но настойчиво. Артём застонал, не в силах сдержаться.   — Стёпа, прекрати, — выдохнул он, но голос прозвучал хрипло, неубедительно даже для него самого.   Он мягко отстранил Стёпкину руку, но только затем, чтобы тут же перевернуть его на спину. Футболка полетела на пол, и Артём, наклонившись, припал губами к шраму на боку — целовал мелко, часто, будто хотел загладить всю ту боль, что когда-то осталась под этой кожей.   А потом отпустил контроль.   Его губы заскользили по телу Стёпки — по груди, по животу, по ключицам, — пока руки, уже не спрашивая разрешения, стягивали с него последнюю одежду. Стёпка оказался полностью обнажённым — хрупким, беззащитным, доверчивым. И Артём гладил его, мял, исследовал каждую линию, каждый изгиб, будто впервые видел — и запоминал навсегда.   Стёпка постанывал тихо, по-щенячьи, негромко, но так искренне, что у Артёма внутри всё переворачивалось.   Движения Артёма становились глубже, требовательней. Его член, уже твёрдый и горячий, инстинктивно тёрся о бедро Стёпки, ища близости. Артём перешёл к его лицу, к губам — и вдруг замер.   Стёпка открыл глаза и сразу встретился с затуманенным, почти потерянным взглядом.   — Малыш, — голос Артёма сел до хрипоты. — Ты отдаёшь себе отчёт в том, что мы сейчас сделаем?   — Да, — выдохнул Стёпка, не отводя глаз.   — Но я боюсь причинить тебе боль. У нас ничего нет, что могло бы облегчить… я… я не был готов к этому. Прости.   — Тёма, — Стёпка коснулся ладонью его щеки. — Пожалуйста, просто продолжай. Мне не будет больно. Я не хочу об этом говорить… мне неловко. Просто знай: мне точно не будет больно.   — Хорошо. Я продолжу.   Пальцы Артёма скользнули ниже, нащупали тугое кольцо мышц. И к его удивлению, палец легко проник внутрь — будто тело Стёпки давно ждало именно его, готовилось, хотело.   Через несколько секунд палец двигался свободно, доставляя удовольствие. Артём добавил второй — и замер, прислушиваясь к реакции. Но Стёпка только выгнулся навстречу, ловя каждое движение.   Артём не переставал целовать его — шею, лицо, грудь, задерживаясь на сосках, которые тут же твердели под его губами. И каждый раз, когда он касался их, Стёпку пробивала мелкая, сладкая дрожь.   — Тебе холодно? Ты дрожишь? — шепнул Артём, отрываясь на секунду.   Но Стёпка уже не мог ответить. Он только мотнул головой и притянул Артёма обратно.   Тогда Артём перевернул его на бок, снова скользнул между ягодиц — двумя пальцами сразу. Стёпка согнул ноги в коленях, раскрываясь ещё больше, отдаваясь полностью.   Артём вынул пальцы и заменил их собой.   Замер.   Дал им обоим привыкнуть к этому новому, невероятному чувству — наполненности, единства, жара.   А потом, обхватив рукой влажный, разгорячённый член Стёпки, начал двигаться — телом и рукой одновременно, в одном ритме, в одном дыхании.   Стёпка заметался, издал тихий, но страстный стон — и в секунду разрядился прямо в ладонь Артёма.   Но Артём не останавливался. Он осторожно перевернул Стёпку, поставил на колени, вошёл снова — и, подняв его торс, прижал к своей груди. Обхватил руками, нежно поглаживая соски, целовал волосы, шептал в них что-то бессвязное, нежное, бесконечное.   Стёпка прижимался сильнее, двигался в такт, чувствуя, как возбуждение возвращается — новой, ещё более острой волной. Он опустил руку к своему члену, начал ласкать себя, отчаянно желая закончить этот раз вместе с Артёмом.   И у него получилось.   Потому что Артём видел. Видел, как Стёпка касается себя, как двигается его рука, как он выгибается в этом ритме. Эта картина ударила в мозг сильнее любых слов. Артём резко вошёл, замер на секунду.   Стёпка сразу почувствовал, как внутри всё изменилось — член Артёма стал будто ещё больше, ещё горячее, наполняя его до краёв. И в ответ на это его собственное тело откликнулось: движения Артёма ускорились, стали глубже, и рука Стёпки, которой он доводил себя до пика, задвигалась в унисон — быстрее, сильнее, в одном ритме с тем, что происходило внутри.   Разрядка накрыла их одновременно.   Артём не отпускал. Он продолжал целовать спину Стёпки, лопатки, шею, шептать что-то ласковое в мокрые от пота волосы.   Стёпка был на вершине блаженства.   — Тёма… — выдохнул он, когда смог говорить. — Я люблю тебя.   — И я тебя, малыш. — Голос Артёма звучал глухо, но в этой глухоте было столько нежности, что она заполнила всю комнату до краёв.   Рекс, услышав знакомые голоса, зевнул и снова улёгся мордой на лапы. Всё было хорошо. Всё было правильно.   

***

— Никита, пойди ко мне, что-то скажу, — в перерыве между выступлениями Стёпка позвал Никиту в комнату отдыха.   — На, выпей чайку.   Он протянул ему чашку с ароматным чаем из термоса. Никита сделал глоток, сел на стул и уставился на светящееся лицо Стёпки.   — Стёпа, не томи. Мне работать надо. Клиенты ждут.   — Клиенты или один особенный клиент? — Стёпка оскалился в беззлобной, тёплой улыбке.   — Кирилл сегодня не придёт, — уныло ответил Никита. — Давай говори, зачем звал, и я пойду.   — Смотри!   Стёпка протянул правую руку прямо под нос Никите. На запястье ярко переливался тонкий золотой браслет.   — Это мне Тёма подарил. В знак любви. Мы теперь вместе. Навсегда. — Он говорил тихо, но в голосе звучала такая гордость и счастье, что Никита невольно улыбнулся. — На работе решили не афишировать. Но тебе и Кириллу Фёдоровичу мы решили сказать.   — Ух! Круто! — Никита даже привстал. — Стёпка, я так рад за вас! Как же я рад! Праздновать будем?   — А как же! — Стёпка сиял. — Вот придёт Кирилл Фёдорович, ты узнай, когда он будет свободен, и я Тёмин любимый торт сделаю. «Птичье молоко».   — Хорошо, — кивнул Никита. — Будет вкусно. — Он помолчал, разглядывая браслет, и вдруг спросил: — Слушай, а чего ты его всё Кириллом Фёдоровичем зовёшь? Он же много раз просил называть просто по имени.   — Да знаю я… — Стёпка потупился. — Мне пока неудобно. Но я попробую.   — Ладно, пошёл я. До встречи.   Никита уже почти коснулся ручки двери, когда услышал за спиной:   — Никит… по любви… по любви не больно. А очень приятно.   Никита резко обернулся.   — Да ладно… у вас всё случилось?   — Да. — Стёпка зарделся, но глаз не отвёл. — Пару дней назад. И вчера тоже.   — Ну отлично! — Никита расплылся в широкой улыбке. — Я поздравляю тебя вдвойне.   Он вышел из комнаты в зал, а Стёпка ещё долго стоял, прижимая к груди руку с браслетом, и улыбался своим мыслям.   «По любви не больно» — Никита всё прокручивал в голове слова Стёпки.   Он не боялся боли. Да ему и бояться-то было нечего. Кирилл ничего такого не предлагал — наоборот, он сам боялся. Боялся, сдерживал себя, останавливал там, где другой бы уже не думал.   Конечно, бояться надо было именно Никите. Ведь из них двоих он как раз совершенно ничего не понимал в таких отношениях. Не знал, как это — быть с мужчиной. Не знал, что правильно, а что нет. Не знал, чего ждать.   Но Никита понимал точно одно: Кирилл для него уже гораздо больше, чем просто друг. Гораздо ближе, чем Стёпка. Хотя их сравнивать было нельзя — но больше не с кем.   Любовь… а что это?   Когда-то, на вкладышах одной известной жвачки Love is, Никита читал определения: «Когда она ест конфетку, а тебе сладко», «причина нашего присутствия на земле», «отправлять милые сообщения просто так, без повода».   Из всех определений больше всего подходило одно: «просто быть рядом».   Они просто были. Просто рядом. И в такие моменты Никите было очень и очень хорошо.   И как будто в знак подтверждения раздался мелодичный звон — сообщение.   «Никита, завтра утром жду в спортзале. Очень скучаю».   Никита улыбнулся и быстро ответил: «И я тоже».   Он отложил телефон, посмотрел в окно, где за стеклом тихо падал снег, и сказал сам себе:   — Ладно… значит, я буду рядом.   А потом улыбнулся и тихо добавил:   — А по любви не больно.   Май 2025 года   — Святослав Андреевич, спасибо, но я не могу принять ваше предложение. Большое спасибо, но… у меня кое-что изменилось.   — И что же у тебя изменилось? — Святослав восседал в своём кабинете, закусив дужку очков губами, и серьёзно смотрел на Артёма.   Артём мялся. По двум причинам.   Во-первых, сейчас ему обязательно нужно было сказать Святославу о своих отношениях со Стёпкой. Это было непреложным правилом — особенно когда речь шла о том, что оба человека из пары работают в его клубе.   Во-вторых, предложение Святослава — переехать в Испанию на постоянное место жительства и работу — было невероятно заманчивым. Высокая должность, достойная зарплата, новый уровень жизни.   Но теперь Артём был не один.   А ещё у них был Рекс.   Он набрал в грудь воздуха и рассказал Святославу всё, что произошло в его жизни за то время, пока тот отсутствовал. Говорил спокойно, без лишних эмоций, но в каждом слове чувствовалась та глубокая, тёплая привязанность, которая теперь определяла его жизнь.   Святослав слушал, не перебивая. Внимательно, участливо, с той особенной мудростью, которая была ему свойственна.   А когда Артём закончил — радостно расхохотался.   — Тёма! И это вся причина? Ты серьёзно?   Он  протёр очки  и снова закусил их, продолжая улыбаться.   — Это просто слегка меняет дело. Я планировал поселить тебя в двухкомнатной квартире, но теперь вижу, что вашей большой семье нужен частный дом. Конечно, самый обычный, но уютный. С двором и садом. Чтобы вашему Рексу там было комфортно.   Артём слушал и не верил своим ушам.   — Но знаешь, о чём я жалею? И сильно? — Святослав прищурился.   — Нет. И о чём же?   — О том, что тогда не поспорил с тобой.   В глазах Святослава засверкали озорные, тёплые огоньки.   — Тёма, иди и скажи Стёпке о моём предложении. К вечеру жду ответ.    

***

Артём приехал домой в тот момент, когда Стёпка уже закончил готовить обед, и они с Никитой сидели за столом — чаёвничали. Через час нужно было собираться на работу, а ещё успеть покормить всех обедом.   Артём быстро разделся, подошёл к столу, чмокнул Стёпку в макушку и кивнул Никите.   — Малыш, я есть не хочу. Перекусил в клубе. Вчера вечером приехал Святослав, я прямо с тренировки поехал к нему. Так что вы ешьте, а я быстро в душ и вернусь. Ты мне сделай чай, хорошо?   Стёпка радостно кивнул. Ему очень нравился Святослав Андреевич — яркий, харизматичный, весёлый и добрый. И Стёпка обрадовался вести о его приезде.    Пока Артём мылся, они с Никитой умяли большую порцию плова с домашним хлебом. Артём не так давно купил небольшую хлебопечку, и теперь Стёпка экспериментировал с выпечкой. Их квартира постоянно пропахла свежим хлебом — и это было невероятно уютно.   — Ой, наверное, сегодня и Кирилл Фёдорович придёт, — Стёпка так и не смог пока перейти с Кириллом на «ты». Кирилл уже и не сопротивлялся. — Ты рад?   — Конечно, рад. Я скучаю. И ты знаешь, Степ… — Никита задумался. — С каждым днём всё больше и больше.   — У вас что-то уже было?   — Пока нет, — Никита покраснел до корней волос. — Блин, давай не будем об этом. Ты меня смущаешь.   — Да ладно тебе… Чего смущаться-то? Но как хочешь. Не будем.   Артём вышел из душа,  поднял  чашку с чаем, сделал глоток и вдруг сказал:   — Малыш, мне сегодня Святослав Андреевич предложил переехать в Барселону. Предложил мне там работу. Управляющего.     Стёпка выронил из рук тарелки и вилки, которые как раз собирался мыть. В голове зашумело, загудело, и мысли — липкие, тяжёлые — сразу вцепились в него мёртвой хваткой.   — И что ты решил? — осторожно спросил он, еле сдерживая слёзы.   Никита сидел молча. Он не знал, что делать: то ли уйти, то ли остаться. Подумав секунду, решил остаться. Раз Артём начал этот разговор при нём — значит, так надо именно ему. И Стёпке.   — Так я ничего не решил пока, — спокойно ответил Артём. — Мне нужно узнать твоё мнение. И твоё желание. Рекса мы спрашивать не будем, хотя честнее было бы спросить и его.   Он подозвал Рекса, наклонился и серьёзно спросил:   — Рекс, ты хочешь жить в Испании?   Артём подал знак рукой, который означал команду «голос», и Рекс коротко, но радостно гавкнул.   В этот момент до Стёпки наконец дошло.   Он резко повернулся к Артёму, смахивая слёзы, которые уже тонкой струйкой текли по щекам.   — Так это мы все что ли едем?! И Рекс?   — Ну конечно, малыш. Все вместе. А как иначе? — Артём широко раскрыл руки. — Мы же семья.   Стёпка кинулся в его объятия, прижался изо всех сил, уткнулся носом в грудь.   — Там у нас будет свой дом. Двор и сад. Как думаешь, справимся?   — Конечно, справимся! — выдохнул Стёпка, зарываясь лицом глубже, чувствуя, как внутри разливается огромное, тёплое счастье. — Ой, а я там тоже буду танцевать?   — Малыш, я пока всего не знаю. Святослав толком ничего не объяснил. Но сегодня вечером ждёт от нас ответ. Обсудим всё тогда, когда я узнаю, в каком именно месте я должен быть управляющим.   Никита наконец встал со стула, окончательно придя в себя. Подошёл к ним и, не говоря ни слова, обнял их обоих — сверху, насколько хватало рук, втискиваясь в их тесный, счастливый круг.