Якорь

Мэнор встретил их глубокой, почти осязаемой тишиной. После оглушительных криков Рона и шума толпы это безмолвие казалось Гермионе исцеляющим. Она все еще была в том самом белом платье, но теперь, в тусклом свете настенных бра, оно казалось не броней, а саваном её разбитых надежд на простое понимание со стороны старых друзей. Драко не стал задавать вопросов. Он видел, что она на пределе. Сбросив пиджак на спинку кресла, он подошел к массивному бару из темного дерева и достал тяжелую хрустальную бутылку старого огневиски. Раздался мягкий звон стекла. Он наполнил два бокана — себе совсем немного, а ей чуть больше, зная, что сейчас ей нужно что-то, что выжжет горечь слов Уизли изнутри. — Сядь, Гермиона, — тихо произнес он, протягивая ей стакан. Она опустилась в глубокое кожаное кресло у камина, который сам собой вспыхнул уютным золотистым пламенем, едва они вошли. Её пальцы, всё еще мелко дрожащие, обхватили холодный хрусталь. Она сделала большой глоток. Огонь прошелся по горлу, заставляя её закашляться, но вместе с этим теплом в грудь начала возвращаться чувствительность. Драко не сел напротив. Он опустился на ковер прямо у её ног, прислонившись спиной к креслу. Это была поза максимального доверия и защиты — он не довлел над ней, он просто был рядом, готовый отразить любую атаку, даже если эта атака — её собственные мысли. — Он назвал меня предательницей, — прошептала она в пустоту комнаты. — После всего, что было... после шести лет тишины... это первое, что он решил мне сказать в полную силу. — Он идиот, Гермиона, — голос Драко был ровным и спокойным, как гранит. — Ослепленный обидой идиот, который не может простить тебе того, что ты выжила без его участия. Он хотел быть твоим спасителем, а обнаружил, что ты — самостоятельная женщина, которая сама выбирает, кому доверять. Гермиона опустила взгляд на его затылок, на светлые волосы, которые сейчас казались почти серебряными в свете камина. — А ты? — тихо спросила она. — Почему ты не кричишь на меня? Почему ты не требуешь ответов? Драко обернулся, глядя на неё снизу вверх. В его глазах не было ни капли той ярости, которую он выплеснул на Рона. Только бесконечное, усталое понимание. — Потому что я знаю цену тишине, — ответил он. — И я знаю, что за эти шесть лет ты наслушалась достаточно криков. Гермиона протянула свободную руку и осторожно коснулась его плеча. Драко накрыл её ладонь своей. В гостиной Мэнора, среди теней прошлого, они сидели вдвоем, и огневиски медленно делало свое дело, превращая острый ужас в тупую, но терпимую боль. Гермиона осторожно поставила бокал на низкий столик и, шурша тяжелым атласом платья, опустилась на ковер рядом с Драко. Она не хотела сидеть выше него, не хотела этой дистанции, которую создавала мебель. Сейчас ей нужно было чувствовать тепло его плеча, физически ощущать, что он — здесь, настоящий, из плоти и крови, а не привидение из её кошмаров. Драко замер, когда она придвинулась вплотную. Он не привык к такой открытой близости, но его тело отозвалось мгновенно: он чуть развернулся к ней, создавая для неё пространство под защитой своего плеча. — Ты не должен был этого слышать, — тихо сказала она, глядя на танцующие языки пламени. — Его слова... всё то, что он кричал. — Я слышал и похуже, Грейнджер. От него, от других, от самого себя, — Драко усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — Уизли просто озвучил то, что многие думают. Что я не достоин тебя. Что я — просто тень своего прошлого. Гермиона резко повернула голову к нему. В свете камина её глаза блестели от невыплаканных слез, но в них горела та самая гриффиндорская ярость, которую она только что обрушила на Рона. — Не смей, — отрезала она. — Не смей повторять его глупости. Рон сегодня потерял право судить о том, кто чего достоин. Он видел синяки на моих плечах и всё равно продолжал кричать. Это... это не любовь, Драко. Это гордыня и желание владеть. Она на мгновение замолчала, а затем решилась. Гермиона положила голову ему на плечо, чувствуя, как его тело на секунду напряглось, а затем окончательно расслабилось под её весом. Драко затаил дыхание. Это прикосновение — добровольное, осознанное, полное того самого доверия, о котором он не смел и мечтать — значило для него больше, чем все оправдательные приговоры Визенгамота. Он чувствовал, как тепло её тела проникает сквозь тонкую ткань его рубашки, согревая ту часть его души, которая, казалось, навсегда заледенела за годы её отсутствия. — Гордыня — опасная вещь, — тихо отозвался он, глядя на то, как угли в камине осыпаются золотистой пылью. — Она ослепляет. Уизли видит в тебе символ победы, который нужно вернуть на пьедестал. Он не понимает, что ты не статуя. Ты человек, которому больно. Он медленно поднял руку и коснулся её волос, осторожно вынимая одну из шпилек, которая, должно быть, нещадно тянула кожу после всего пережитого. Один каштановый локон освободился и упал ей на лицо. — Я не святой, Гермиона. И я не буду лгать тебе, что моё прошлое исчезло. Но в этом доме... в этой тишине... я хочу, чтобы ты знала: мне не нужен символ. Мне не нужна «героиня войны». Мне нужна ты. Та, которая спорит со мной до хрипоты, и та, которая сейчас сидит на этом ковре, потому что ей просто нужно, чтобы кто-то был рядом. Гермиона чуть слышно вздохнула, сильнее прижимаясь к его плечу. — Рон сказал, что я здесь в клетке, — её голос был едва различим из-за треска поленьев. — Золотой, дорогой, но клетке. Он думает, что ты удерживаешь меня силой или хитростью. Драко горько усмехнулся. Он отставил свой бокал и повернулся к ней так, чтобы видеть её глаза. Его пальцы коснулись её подбородка, заставляя её поднять голову. — Грейнджер, — негромко произнес он, и в его голосе промелькнула та самая старая насмешливость, которая теперь служила ему щитом от собственной уязвимости. — Если бы я хотел запереть тебя в клетке, я бы выбрал место понадежнее, чем дом, где всё моё семейство. Его пальцы, все еще удерживающие ее подбородок, были теплыми, а хватка — почти невесомой. Он внимательно изучал ее лицо, каждую черточку, которую пытался воссоздать в памяти за те годы, что она была в небытии. — Рон видит клетку там, где он сам не является хозяином положения, — продолжил Драко, и его взгляд стал серьезным. — Для него свобода — это значит делать то, что одобряет он. Но ты ведь знаешь правду. Ты здесь не потому, ты политический символ, долг или что-то подобное. Для этого поместья ты... Он замолчал, подбирая слова, что было для него редкостью. Его большой палец почти случайно коснулся ее нижней губы, и он тут же замер. — Ты — душа этого места, Гермиона. Единственное, что делает эти стены живыми, а не просто памятником чистокровному безумию. Гермиона смотрела на него, не отрываясь. Она видела в его серых глазах отражение огня и ту самую искренность, которой так не хватало крикам Рона. Малфой не пытался быть «правильным», он просто был рядом. — Завтра будет трудно, — прошептала она. — Министерство не оставит это просто так. Рон — аврор, он наверняка подаст рапорт о «нападении». — Пусть подает, — в голосе Драко снова зазвенели стальные нотки. — Сириус был свидетелем того, как «герой войны» хватал тебя за плечи до синяков. У Кингсли хватит ума понять, чья репутация пострадает сильнее, если эта история выйдет наружу. Он на мгновение замолчал, а затем добавил чуть мягче: — Но это завтра. А сегодня... сегодня в этом доме есть только тишина. И ты. Драко замолчал, и в этой внезапно наступившей тишине звук его дыхания стал единственным ритмом, который слышала Гермиона. Он медленно отстранился от её плеча, чтобы снова заглянуть в глаза. Его рука переместилась с её спины к лицу, и он почти невесомо, кончиками пальцев, очертил линию её челюсти, убирая мешающий локон. — Грейнджер... — выдохнул он, и в этом шепоте было столько невысказанного, сколько не вместили бы и сотни министерских отчетов. Он медленно склонился к ней. Время словно растянулось, превращаясь в густую патоку. Гермиона не отстранилась. Напротив, она затаила дыхание, глядя на его губы, которые были совсем рядом. Она чувствовала жар его тела и слабый аромат огневиски. Когда между ними остались считанные миллиметры, и она уже чувствовала его дыхание на своей коже, Драко на секунду замер, словно давая ей последний шанс передумать. Но Гермиона лишь чуть подалась навстречу. И в тот самый момент, когда их губы должны были соприкоснуться, тяжелые дубовые двери гостиной с грохотом распахнулись, ударившись о стену. — Надеюсь, я не помешал обсуждению стратегии по спасению мира? — раздался громкий, нарочито бодрый голос Сириуса. Драко отпрянул так резко, словно его ударили заклятием Эверте Статум. Он вскочил на ноги за долю секунды, поправляя рубашку и пытаясь вернуть лицу выражение ледяного безразличия, хотя его уши всё еще горели предательским румянцем. Гермиона осталась сидеть на ковре, поспешно оправляя подол белого платья и чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Сириус стоял в дверях, заложив руки в карманы мантии. На его лице играла двусмысленная ухмылка — он прекрасно понимал, что именно он прервал, и, судя по веселому блеску в глазах, и пожалел о том, что явился так громко и бесцеремонно. — Прошу прощения, — добавил он. — Но наш рыжий друг внизу устроил такую сцену, что Кингсли пришлось лично забирать его через камин. Драко, твой отец просил передать, что он в кабинете и ждет краткий отчет о «физическом контакте» с аврором Уизли. Сириус перевел взгляд на Гермиону, и его выражение мгновенно смягчилось. — Ты как, котенок? Плечо сильно болит? Я принес восстанавливающую мазь. Драко раздраженно выдохнул через нос, запуская руку в свои идеально уложенные волосы и окончательно их взлохмачивая. — Ты очень вовремя, Сириус, — процедил он сквозь зубы. — Как всегда, мастерски выбираешь момент. — Годы практики в Гриффиндорской башне, племянничек, — Сириус подмигнул ему и прошел вглубь комнаты, протягивая Гермионе небольшую баночку. — Ну же, не делайте такие лица. Завтра нам всем понадобится ясная голова, а поцелуи при камине этому редко способствуют. Драко, обычно такой невозмутимый и холодный, внезапно отвел взгляд. На его бледных скулах проступил отчетливый розовый оттенок — редкое зрелище, которое Гермиона зафиксировала с долей невольного восхищения. Его привычная маска безупречного аристократа дала трещину под едким юмором Блэка. — Избавь нас от своих мемуаров, Сириус, — буркнул Драко, забирая у него баночку с мазью и демонстративно ставя её на столик. — Иди спать. Сириус громко рассмеялся, ничуть не задетый тоном племянника, и, отвесив шутливый поклон Гермионе, направился к выходу. — Спокойной ночи, голубки. Постарайтесь не поджечь ковер своими чувствами, Нарцисса очень любит этот ворс. Дверь за ним закрылась, и в гостиной снова воцарилась тишина, но теперь она была наэлектризована до предела. Драко стоял у камина, не решаясь посмотреть на Гермиону. Смущение всё еще не покинуло его, и он выглядел почти беззащитным со своими взлохмаченными волосами. — Извини за него, — наконец произнес он, прочистив горло. — Сириус иногда забывает, что такое тактичность. Он подошел к ней и протянул руку, помогая подняться с ковра. Его ладонь была горячей, а хватка — чуть более нервной, чем обычно. — Уже поздно. Тебе нужно отдохнуть перед завтрашним днем. Пойдем, я провожу тебя до спальни. Они шли по темным коридорам Мэнора в полном молчании. Огромные портреты предков Малфоев провожали их взглядами, но Гермиона не чувствовала страха. Когда они остановились у высоких дверей её комнаты, Драко замер, держась за ручку двери. — Спокойной ночи, Гермиона, — тихо сказал он, собираясь развернуться, чтобы уйти к себе в кабинет, где его ждали бесконечные бумаги и, скорее всего, отец. — Если что-то понадобится... Он не успел договорить. Гермиона сделала шаг вперед, сокращая то небольшое расстояние, которое он так старательно выдерживал после появления Сириуса. Она положила ладони ему на грудь, чувствуя, как участилось его сердцебиение под тонкой тканью сорочки, и, приподнявшись на носочки, мягко коснулась его губ своими. Это был не тот робкий жест, который прервал Сириус. Это был уверенный, нежный и долгий поцелуй — её ответ на его верность, на его защиту и на то, что он единственный видел в ней человека, а не символ чего-то. Драко на секунду оцепенел от неожиданности, а затем его руки собственнически легли на её талию, притягивая к себе так близко, что между ними не осталось даже воздуха. Он ответил с такой жаждой и глубиной, словно вкладывал в этот поцелуй все те слова, которые не решился произнести в гостиной. Когда она наконец отстранилась, тяжело дыша, Драко смотрел на неё так, будто видел перед собой всё золото мира. — Теперь — спокойной ночи, Драко, — прошептала она с легкой, торжествующей улыбкой. Она скользнула в свою спальню, оставив Малфоя стоять в пустом коридоре. Он еще долго смотрел на закрытую дверь, прежде чем, наконец, медленно направиться к кабинету, на ходу касаясь пальцами своих губ.