Ледяное сердце тренера

Студия «Матч ТВ» пахла кофе, новой мебелью и напряжением. Ольга Чернышёва поправила диктофон, улыбнулась Этери через стол. Оператор дал знак — начали. Час сорок пять минут в расписании, двадцать шесть вопросов в блокноте, одна тема, которая висела в воздухе, невысказанная, но неизбежная. — Этери Георгиевна, спасибо, что нашли время. Давайте начнём с Олимпиады. Это был самый драматичный турнир в вашей карьере… Этери отвечала ровно, спокойно, выверенно. Пхёнчхан, Алина, командник, система судейства. Всё, что нужно сказать. Всё, что можно сказать. Она сидела прямо, руки сложены на столе, голос — ни единой лишней интонации. Прошло сорок пять минут. — Давайте поговорим о Жене Медведевой, — сказала Ольга. Этери замерла на секунду. Потом медленно кивнула. — Хорошо. — Вы поддерживаете с ней контакт? — Нет, — голос ровный, без интонаций. — Мы не общаемся. — Как вы тогда смирились с ее уходом? — В смысле смеряться? Она же ушла, не то чтобы у меня был выбор. — Вы знаете, что она говорила о вас в своих интервью? Что вы для неё были не просто тренером? — Знаю. — Что вы чувствуете, когда слышите это? Этери помолчала. Долго. Оператор перестал дышать. Ольга замерла с ручкой над блокнотом. — Я чувствую ложь. Мне очень жаль, что она не попрощалась со мной, — сказала Этери. — Потому что… мне кажется, что как-то незаконченный гештальт. Мне кажется, что надо было подойти и просто сказать: «До свидания. Спасибо за всё». Она сделала паузу. Пальцы, лежащие на столе, чуть дрогнули — единственное движение, выдавшее напряжение. — Она мне написала. Но я считаю, что это нужно говорить лично. Я узнала об этом из СМИ! Я знала её 10 лет, но узнала не от неё! — Вы ответили ей? — Нет. — Почему? — Потому что я не знала, что сказать. — Этери посмотрела в камеру. — Я до сих пор не знаю. Ольга кивнула, заглянула в блокнот. — Вы говорили, что Алина помогла Жене раскрыться. Можете рассказать об этом? — Да. Я считаю, что если бы не было Загитовой, не было бы той Медведевой в Пхёнчхане. — Этери говорила быстрее, увереннее. — Она смогла выйти и сделать тот прокат, лучший в её жизни, именно благодаря конкуренции. Женя — великий боец. Ей нужен был кто-то, кто вынудит её сражаться до конца. — Вы скучаете по ней? Тишина. Пять секунд. Десять. — Следующий вопрос, — сказала Этери. — Хорошо. — Ольга перевернула страницу. — Было ли у вас чувство, что с Женей вы становитесь ближе, чем просто тренер и ученица? Ближе, чем мама? Этери смотрела на стол. На свои руки, на обручальное кольцо, которое всё ещё носила по привычке, на старый шрам на указательном пальце — ещё с тех времён, когда она сама каталась. Потом медленно подняла глаза. — Наверное, да, — сказала она. — Не в обиду другим девочкам, у меня со всеми хорошие отношения. Но с Женей мы прошли очень много лет. Когда человек с тобой с семи лет… он становится не просто учеником. — Кем? — Семьёй. Слово повисло в воздухе. Ольга не спешила со следующим вопросом. Оператор крупным планом взял лицо Этери — непроницаемое, но с какой-то новой, непривычной мягкостью в уголках губ. — После Олимпиады было много разговоров о её эмоциональном срыве, — сказала Ольга. — Вы могли бы объяснить, что тогда произошло? Этери сложила руки на столе. Посмотрела на свои пальцы. На шрам. На кольцо. — Это были эмоции, — сказала она. — Спорт высоких достижений — это всегда эмоции. Она подняла глаза. — А то, что было на самом деле… если покопаться у неё в голове и у меня в голове, мы только вдвоём знаем эту правду. — И вы не готовы её рассказать? — Нет. — Этери смотрела прямо в объектив. — Это не для чужих ушей. Ольга помолчала. Потом задала последний вопрос. — Если бы Женя вернулась через месяц, через два — вы бы взяли её обратно? В студии стало тихо. Оператор замер. Ассистент застыл с наушниками. Даже кофемашина в углу перестала шипеть. Этери медленно, очень медленно кивнула. — Я бы вложила в неё всё, что могла, — сказала она. — Всё, что у меня есть. — Даже сейчас? Она посмотрела прямо в камеру. Прямо на неё. Туда, за тысячи километров, где в маленькой квартире в Торонто сидела девушка, которую она вырастила, которую потеряла, которую не могла забыть. — Всегда, — сказала Этери. --- Торонто. Три часа ночи. Женя сидела на полу в своей пустой квартире, прижав колени к груди, и смотрела на экран ноутбука. Интервью закончилось, пошли титры. Она нажала «повторить». «Мне очень жаль, что она не попрощалась со мной…» Она нажала «повторить». «Когда человек с тобой с семи лет… он становится семьёй…» Она нажала «повторить». «Если покопаться у неё в голове и у меня в голове, мы только вдвоём знаем эту правду…» Она нажала «повторить». «Я бы вложила в неё всё, что могла. Всё, что у меня есть». Женя закрыла ноутбук. Посидела в темноте. Потом открыла снова. Она достала телефон. Разблокировала контакт, который проверяла каждый день вот уже восемь месяцев. Контакт, который был заблокирован для звонков, но не для её собственного бессилия. На экране зависло фото — старое, ещё из Бостона, 2016 год. Этери в Kiss & Cry, она сама рядом, обе смеются, у неё на голове дурацкая корона победительницы, а Этери смотрит на неё с выражением, которое тогда Женя принимала за гордость. Только сейчас, глядя на это фото в четвёртый раз за ночь, она поняла: это была не гордость. Это была любовь. Написала: «Я видела интервью». Стерла. Написала: «Я тоже скучаю». Стерла. Написала: «Вы сказали, что я — семья. А семья не бросает друг друга. Но вы меня бросили. И я вас бросила. И мы обе делаем вид, что так и надо». Не стерла. Смотрела на эти слова десять минут. Пятнадцать. Потом закрыла чат, не отправив. За окном шёл дождь. Плюшевый медведь сидел на кровати, глядя на неё чёрными бусинками глаз. Серёжки с ушками лежали в шкатулке на тумбочке. Засохшие пионы стояли в вазе, превратившись в хрупкие, прозрачные тени. Женя обняла медведя, уткнулась лицом в мягкую шерсть и позволила себе то, что запрещала восемь месяцев. Она заплакала. Беззвучно, как научилась за этот год. Не для кого-то. Для себя. — Я люблю тебя, — прошептала она в темноту. — Я всегда буду тебя любить. Но я не могу вернуться. Плюшевый медведь молчал. За окном шёл дождь. В Москве было десять утра. Этери Тутберидзе стояла у бортика «Хрустального», смотрела, как Алина отрабатывает каскады, и не видела льда. Она думала о ней. Она всегда думала о ней.