Ледяное сердце тренера

После того интервью что-то изменилось. Не в них — в пространстве между ними. Напряжение, которое держалось полтора года, начало медленно, неохотно отпускать. Не потому, что боль ушла. Просто боль перестала быть острой. Она превратилась в тупую, ноющую, привычную — как старый шрам, который уже не болит, но напоминает о себе в непогоду. Женя перестала проверять заблокированный контакт каждую ночь. Сначала раз в день, потом раз в три дня, потом раз в неделю. Она не разблокировала Этери — просто перестала искать её в телефоне. Вместо этого она начала искать себя. Орсер заметил перемену на второй неделе июня. — Ты стала легче, — сказал он, глядя, как Женя делает разминку. — Что случилось? — Ничего, — ответила она. И вдруг поняла, что это правда. Ничего не случилось. Просто однажды утром она проснулась и обнаружила, что может дышать полной грудью. Впервые за полтора года. — Хорошо, — кивнул Орсер. — Тогда поработаем над четверным. Женя улыбнулась — впервые за долгое время искренне, легко. — Давно пора. Лето в Торонто было тёплым, зелёным, почти счастливым. Женя тренировалась как одержимая. Четверной сальхов, четверной тулуп, каскады. Она падала, поднималась, падала снова. Орсер был терпелив. Тело вспоминало то, что душа пыталась забыть. Она подружилась с девочками в группе. Ходила с ними в кафе после тренировок, пила кофе, смеялась над глупыми шутками. Иногда ловила себя на мысли, что не думала об Этери уже несколько часов. Это пугало и освобождало одновременно. Вечерами она сидела на маленьком балконе своей квартиры, смотрела на огни вечернего города и слушала музыку. Не «Анну Каренину» — другую. Новую. Свою. Она начала писать. Не сообщения — заметки. Мысли, обрывки чувств, странные стихи, которые никогда никому не покажет. В них не было её имени. Только «ты», обращённое в пустоту. «Я думала, что любовь — это когда не можешь дышать без человека. Оказывается, любовь — это когда учишься дышать заново. И всё равно помнишь, каким воздухом пахло рядом с тобой». Она не отправляла это никому. Просто складывала в ящик стола, рядом с засохшими пионами и серебряной медалью. Даниил перестал писать ей об Этери. Не потому, что забыл — потому что Женя сама попросила об этом в начале лета. — Я не могу двигаться дальше, если буду знать, что у неё каждый день, — сказала она в телефонном разговоре. — Пожалуйста, просто… рассказывайте о себе. О работе. О чём угодно. Только не о ней. — Ты уверена? — спросил Даниил. — Нет, — честно ответила Женя. — Но мне так легче. — Хорошо. Он сдержал слово. Его сообщения стали нейтральными: погода в Москве, успехи младших, забавные случаи на тренировках. Ни слова об Алине, ни слова о «Хрустальном», ни слова о ней. Женя не спрашивала. Она научилась жить в этом информационном вакууме. Иногда, когда становилось совсем невыносимо, она заходила на сайт федерации и смотрела результаты соревнований. Алина продолжала побеждать. Этери продолжала стоять у бортика. Женя закрывала вкладку и шла на кухню варить кофе. Она больше не плакала по ночам. Сентябрь принёс новые программы, новые старты, новую Женю. На этапе Гран-при в Канаде она заняла второе место. Чистый прокат, хорошие баллы, улыбка на пьедестале. Орсер сказал, что это только начало. На этапе во Франции она была третьей — упала с четверного, но собралась и докатала программу без ошибок. На Финале Гран-при в Турине — пятое место. Не провал, не триумф. Работа. Журналисты спрашивали о возвращении, о прогрессе, об Олимпиаде в Пекине. Иногда — о Ней. — Вы поддерживаете связь с Этери Тутберидзе? — Следующий вопрос. Она научилась этому у неё. Стальным интонациям, непроницаемому лицу, умению закрывать тему одной фразой. Хорошая ученица. Всегда была. Ноябрь выдался холодным, промозглым, московским. Женя сидела в своей квартире в Торонто, пила чай и читала сценарий благотворительного вечера Федерации фигурного катания. Мероприятие в Москве, обязательное присутствие всех действующих и бывших спортсменов. Галочка в плане, дань традиции, ничего личного. Она почти согласилась, когда увидела список гостей. Её имя было на пятой строчке. Имя Этери — на седьмой. Женя смотрела на экран десять минут. Потом закрыла письмо и ушла на тренировку. Вечером она написала организаторам: «Подтверждаю участие». --- Москва встретила её снегом и запахом детства. Женя не была здесь почти год. Аэропорт, такси, знакомые улицы — всё такое родное, такое чужое. Она поселилась в отеле в центре, разобрала вещи, долго стояла у окна, глядя на огни ночного города. Где-то там, на Мосфильмовской, в её старой квартире, сейчас жили другие люди. Где-то там, в «Хрустальном», завтра будет тренировка. Где-то там, в неизвестном ей месте, Этери готовилась к тому же вечеру, что и она. Женя не спала почти всю ночь. Благотворительный вечер проходил в «Барвиха Luxury Village». Зал, огни, десятки знакомых лиц. Женя в длинном чёрном платье, с идеальной укладкой, с улыбкой, приклеенной к лицу. Она общалась с Туктамышевой, с Даниилом, с бывшими партнёрами по сборной. Смеялась, пила шампанское, шутила. А потом она увидела её. Этери вошла в зал через час. В чёрном костюме, с собранными волосами, с той же планшеткой в руках — она никогда не расставалась с работой. Сергей Викторович шёл рядом, что-то говорил, показывал программу. Их взгляды встретились через зал. Женя первая отвела глаза. — Прошу гостей занять свои места, — раздалось из колонок. — Ужин начинается. Женя посмотрела в свою карточку. Стол 3, место 7. Этери села рядом с ней. Первые десять минут они не говорили ни слова. Женя смотрела в тарелку, ковыряла вилкой салат, пила воду. Этери изучала меню с таким видом, будто от этого зависела её жизнь. Справа от них Сергей Викторович обсуждал с кем-то предстоящий чемпионат России. Слева — какая-то чиновница из федерации рассказывала о планах на сезон. Они сидели в полуметре друг от друга, разделённые скатертью, приборами и целой вечностью несказанных слов. — Как Торонто? — спросила Этери. Голос был ровным. Рука, сжимающая бокал с водой, — нет. — Хорошо, — ответила Женя. — Холодно. — В Москве тоже холодно. — Да. Пауза. — Орсер хорошо о тебе отзывается. — Я знаю. — Твой четверной… — Этери Георгиевна, — перебила Женя. — Давайте не будем. Этери замолчала. Они просидели так ещё час. Не глядя друг на друга. Не говоря ни слова. Только их плечи иногда касались, когда кто-то из них тянулся за солью или передавал блюдо. Каждое касание било током. В какой-то момент Женя не выдержала. — Я выйду, — сказала она сидящей рядом фигуристке. — Попудрить носик. Она встала и пошла к выходу из зала, не оборачиваясь. В холле туалетной зоны было пусто. Белый мрамор, зеркала в пол, тишина. Женя оперлась руками о раковину, посмотрела на своё отражение. — Дура, — прошептала она. — Зачем ты приехала? Дверь за спиной открылась и закрылась. Щёлкнул замок. Женя обернулась. Этери стояла в дверях, прислонившись спиной к косяку, и смотрела на неё. В её руке всё ещё была зажата проклятая планшетка. Лицо бледное, дыхание сбитое. — Что вы делаете? — спросила Женя. — Зачем вы заперли дверь? — Потому что ты всегда уходишь, — ответила Этери. — Из раздевалок, из коридоров, из моей жизни. А я позволяю тебе уходить. Каждый раз позволяю. Она сделала шаг вперёд. — Сегодня не позволю. — Этери Георгиевна… — Не называй меня так, — перебила Этери. — Мы здесь не на тренировке. Здесь нет камер. Нет журналистов. Нет никого, кроме нас. Ещё шаг. — Скажи мне в лицо. Прямо сейчас, глядя в глаза. Скажи, что всё, что было между нами — ошибка. Скажи, что ты жалеешь о каждом дне, каждом взгляде, каждом прикосновении. Скажи, что я для тебя никто. — Вы не никто, — голос Жени дрогнул. — Вы знаете, что вы для меня. — Тогда почему ты уехала? — Потому что вы меня отпустили! Голос сорвался, разбился о мраморные стены. Женя смотрела на Этери, и в её глазах стояли слёзы — злые, горькие, бессильные. — Вы два года молчали! Два года я ждала, когда вы выберете меня, а вы выбирали работу, дистанцию, безопасность! — Я боялась! — Я тоже боялась! — крикнула Женя. — Я все понимала, у меня была впереди олимпиада, чемпионат Европы, гранд при! Я каждый день боялась, что кто-то узнает, что нас снимут на камеру, что напишут очередную гадость! Не только у вас была карьера, у меня тоже. Но я всё равно была рядом! Потому что любовь — это не про безопасность! Этери замерла. Слово повисло в воздухе, тяжёлое, необратимое. — Любовь, — повторила она тихо. — Да, — выдохнула Женя. — Любовь. Вы знали. Вы всегда знали. — Знала, — кивнула Этери. — И боялась. Не скандала, не газет, не федерации. Боялась, что не справлюсь. Что ты станешь главной в моей жизни, а я перестану быть тренером. Перестану контролировать себя, тебя, этот безумный мир, который держится только на том, что я всё держу под контролем. — И что? — Женя смотрела на неё в упор. — Справились? — Нет, — честно ответила Этери. — Я потеряла тебя. Это была самая большая неудача в моей жизни. Хуже, чем проигрыш на Олимпиаде. Хуже, чем все ошибки, которые я когда-либо совершала. Она сделала ещё шаг. Теперь они стояли почти вплотную. — Я не прошу тебя вернуться, — сказала Этери. — Я не прошу простить меня. Я не прошу забыть всё, что было. Я прошу только одно. — Что? — Скажи мне, что это было не зря. Скажи, что те десять лет что-то значили. Не для спорта — для тебя. Женя смотрела на неё. На эту женщину, которая вырастила её, сломала её, отпустила её и сейчас стояла перед ней, дрожащая, беззащитная, с мокрыми от слёз глазами. — Вы правда не понимаете? — спросила Женя. — Всё, что я делала последний год — пыталась забыть вас. Каждую тренировку, каждую программу, каждую победу и каждое поражение. Я меняла технику, тренера, страну. Я вывозила в Торонто чемоданы с вещами, но самое главное — вас — я не могу вывезти из себя. Она коснулась рукой своей груди. — Вы здесь. Вы всегда будете здесь. И я ненавижу вас за это. Потому что я не могу полюбить никого другого. Не могу представить свою жизнь без вас. Даже когда вас в этой жизни нет. Этери молчала. По её щекам текли слёзы. — Тогда почему ты говоришь, что это было ошибкой? — спросила она. — Потому что это единственный способ не сломаться! — крикнула Женя. — Потому что если я признаю, что это было не ошибкой, что я всё ещё люблю вас, что я никогда не переставала любить — мне придётся вернуться! А я не могу вернуться! Я не могу снова ждать, пока вы решитесь! Я не могу снова быть вашим проектом, вашей ученицей, вашей тайной! — Ты никогда не была проектом, — тихо сказала Этери. — Ты была… всем. — Слишком поздно, — выдохнула Женя. — Вы опоздали на два года. Она шагнула к двери. — Постой, — Этери перехватила её руку. — В последний раз. Скажи мне в глаза, что это было ошибкой. Скажи, что ты жалеешь. И я отстану от тебя навсегда. Женя замерла. Смотрела на их переплетённые пальцы. Женя молчала долго. Очень долго. — Это не было ошибкой, — сказала она наконец. — Ничего не было ошибкой. И я не жалею. Ни об одном дне, ни об одной минуте, ни об одном прикосновении. Она высвободила руку. — Но я не могу вернуться. Простите. Она вышла из туалетной комнаты, не оборачиваясь. Этери осталась одна, стоя посреди белого мрамора, под холодным светом ламп. Она не плакала. Просто стояла и смотрела на дверь, за которой только что исчезла её последняя надежда. В зале их отсутствие заметили. Даниил переглянулся с Сергеем Викторовичем. Алина подняла бровь. Кто-то из журналистов уже наводил камеру. Через пять минут Женя вернулась. Села на своё место, поправила платье, взяла бокал. — Всё в порядке? — тихо спросила фигуристка слева. — Да, — ответила Женя. — Всё хорошо. Ещё через десять минут вернулась Этери. Села рядом, развернула планшет, сделала вид, что читает протоколы. Они сидели рядом весь остаток вечера. Не глядя друг на друга. Не говоря ни слова. Холод между ними чувствовали даже официанты. В машине по дороге в отель Женя смотрела в окно на огни ночной Москвы. Ей казалось, что она оставила в той туалетной комнате часть себя. Не руку, не сердце — что-то большее. Что-то, что держало её всё это время. Она достала телефон. Разблокировала контакт, заблокированный полтора года. Написала: «Я не жалею. И никогда не пожалею. Но я не могу быть там, где меня выбирают в последнюю очередь. Прощайте». Отправила. Через минуту пришёл ответ: «Я всегда буду ждать. Даже если ты никогда не вернёшься». Женя смотрела на экран, пока машина не остановилась у отеля. Она не ответила.