Ледяное сердце тренера

После той встречи в «Барвихе» Женя улетела обратно в Торонто и три дня не выходила из квартиры. Орсер звонил — она не брала трубку. Даниил писал — она читала и не отвечала. Мама оставила голосовое сообщение, полное тревоги, — Женя прослушала его пять раз и убрала телефон в ящик тумбы. Она лежала на кровати, обнимая плюшевого медведя, и смотрела в потолок. «Я всегда буду ждать. Даже если ты никогда не вернёшься». Эти слова въелись в подкорку, пульсировали в висках, не давали дышать. — Зачем ты сказала это? — шептала Женя в пустоту. — Зачем ты не сказала это раньше? Медведь молчал. Четвертый день. Она вернулась к тренировкам. Орсер встретил её без упрёков — только кивнул и подал коньки. Он вообще никогда не упрекал. Иногда Жене казалось, что это самое трудное — его бесконечное, безоценочное терпение. Этери бы уже сорвалась, кричала, требовала. Орсер просто ждал. — Ты можешь мне рассказать, — сказал он однажды, когда Женя упала с четверного в пятый раз подряд. — Я не буду судить. — Не могу, — ответила она. — Я сама не понимаю, что со мной. Он кивнул. — Тогда просто работай. Тело иногда знает ответ раньше головы. Женя работала. Тело знало ответ. Тело помнило каждое прикосновение, каждый взгляд, каждый запах. Тело просыпалось по ночам с бешено колотящимся сердцем и тянулось к телефону. Голова кричала: «Ты справилась. Ты ушла. Ты построила новую жизнь. Не разрушай её». Тело молчало и ждало. Декабрь принёс новые старты, новые провалы. На этапе Гран-при в Италии она заняла четвёртое место. На Чемпионате России, куда поехала по настоянию федерации, — шестое. Комментаторы говорили о кризисе, о потере формы, о том, что Медведева уже не та. Женя не читала комментарии. Она смотрела трансляции из «Хрустального» по ночам, выключив звук, и видела Этери у бортика. Та почти не изменилась. Та же осанка, тот же взгляд, та же манера поправлять волосы, когда нервничает. Только седины прибавилось у висков. Женя проводила пальцем по экрану, обводя её силуэт. — Я скучаю, — шептала она в темноту. — Я так по тебе скучаю. Экран гас. Ночь продолжалась. Январь был самым тяжёлым. В Торонто ударили морозы — редкие для этих мест, пронизывающие, канадские. Женя простудилась, слегла с температурой и три дня пролежала в пустой квартире, глядя на серое небо за окном. Никто не приносил ей суп. Никто не сидел рядом, не щупал лоб, не ворчал, что она опять не надела шапку. Орсер звонил, предлагал помощь, но он был в Ванкувере на соревнованиях. Женя лежала и думала о Москве. О той зиме, когда они сидели в машине у Мосфильмовской, пили остывший кофе и молчали. О том, как Этери протягивала ей шарф, потому что Женя вечно мёрзла. О том, как она, засыпая в гостиничных номерах, чувствовала её запах на подушке. О том, как она обещала себе не возвращаться. «Я не могу быть там, где меня выбирают в последнюю очередь». Но разве Этери не выбрала её? В том коридоре, полтора года назад? В туалетной комнате «Барвихи»? — Выбрала, — сказала Женя вслух. — Но слишком поздно. Где-то внутри неё маленький, упрямый голос шепнул: «А ты? Ты выбрала её? Или ты просто убежала?» Женя закрыла глаза. Февраль. Она вернулась на лёд. Что-то изменилось. Не в технике — в ней самой. Падения перестали её злить. Ошибки перестали её разрушать. Она просто работала — день за днём, прогон за прогоном. Орсер заметил. — Ты приняла какое-то решение, — сказал он. — Я вижу. — Ещё нет, — ответила Женя. — Но скоро приму. Он кивнул. — Что бы ты ни решила, я поддержу. — Спасибо. — И ещё, — он помолчал. — Ты можешь вернуться к ней. Ты не предашь меня и это не будет поражением. Женя смотрела на лёд. — Я знаю, — сказала она. — Я просто… боюсь, что опоздала. — Не опоздала, — Орсер улыбнулся. — Такие вещи не имеют срока давности. Март. Апрель. Май. Женя считала дни. Не потому, что ждала чего-то — просто привыкла. 847 дней с момента отъезда. 847 дней без неё. Она перестала смотреть трансляции из «Хрустального». Перестала заходить на сайт федерации. Перестала спрашивать Даниила. Она пыталась отпустить. Не получалось. Каждое утро, просыпаясь, она тянулась к левой стороне кровати — там, где когда-то, в другой жизни, могла бы быть она. Каждый вечер, засыпая, она шептала в темноту три слова, которые так и не сказала ей в лицо. «Я люблю тебя». Июнь. Торонто утопало в зелени и цветущих клёнах. Женя сидела на своём маленьком балконе, пила кофе и смотрела на закат. В руке — телефон. На экране — сайт авиакомпании. Она не знала, когда приняла это решение. Не было вспышки, озарения, божественного знака. Просто в какой-то момент её пальцы сами набрали дату, выбрали рейс, ввели данные карты. Москва. Завтра. Одним днём. Она никому не сказала. Даже маме. Даже Даниилу Марковичу. Даже ей. Всю ночь она не спала — собирала вещи, которые не с кем было собирать, гладила платье, которое никто не увидит, сжимала в руках серебряную медаль, которая всё ещё лежала в тумбе лицом к стене. На рассвете она вышла из квартиры, села в такси и уехала в аэропорт. Самолёт приземлился в Шереметьево в семь вечера по Москве. Женя шла по терминалу, и каждый шаг отдавался в висках гулом. Она не брала багаж — только маленький рюкзак, в котором лежали документы, телефон и засохшая веточка эвкалипта, которую она хранила почти два года. У выхода она остановилась. Достала телефон. Сообщение от Даниила: «Ты в Москве?». Она не ответила. Вместо этого она нашла ближайший цветочный магазин и сказала продавщице: — Мне нужны самые красивые розы. Очень много. Самые красивые. Продавщица — пожилая женщина с добрыми глазами — посмотрела на неё внимательно. — Для любимого человека? — Да, — выдохнула Женя. — Для самого любимого. Через десять минут она вышла из магазина с огромным букетом бордовых роз. Их было сто и одна — на один больше, чем ей процент любви к ней. Она поймала такси. — В «Хрустальный», — сказала она. — Пожалуйста, быстро. Такси остановилось у знакомых дверей в половине девятого вечера. Женя стояла на парковке, сжимая букет так, что шипы впивались в ладони, и не могла сделать шаг. Сердце колотилось где-то в горле. Ноги стали ватными. «Ты сошла с ума, — кричал внутренний голос. — Она не захочет тебя видеть. У неё своя жизнь. У неё Алина, «Хрустальный», будущее. Ты — прошлое». «Я знаю, — ответила она. — Но я должна попробовать». Она вошла внутрь. В холле было тихо — тренировки закончились, ученики разошлись. Только охранник за стойкой поднял голову, узнал её и замер с открытым ртом. — Евгения… — начал он. — Я знаю, куда идти, — перебила Женя. Она прошла мимо него, не останавливаясь. Мимо раздевалок, мимо катка, мимо стен, увешанных фотографиями чемпионов. Её собственное лицо смотрело на неё с десятка рамок — улыбающееся, с медалями, с цветами. Она остановилась у знакомой двери. Кабинет Этери. Ручка дрогнула под пальцами. Дверь открылась. Внутри было пусто. Женя вошла, закрыла за собой дверь и выдохнула. Запах — тот самый, который она помнила все эти годы. Кофе, старые бумаги, её духи. Всё было как прежде. Тот же стол, те же стулья, то же окно во всю стену, выходящее на тёмный каток. Только фотографий стало больше. Женя подошла ближе. На столе, в простой деревянной рамке, стояла та самая фотография. Бостон-2016. Они вдвоём. Она с медалью на шее Этери. Этери, обнимающая её, с мокрыми от слёз глазами. Женя коснулась пальцем стекла. — Я вернулась, — прошептала она. — Прости меня. Она поставила букет на стол, села на стул и стала ждать. Час. Два. За окном стемнело. Каток погасили огни. Охранник заглядывал один раза — Женя молча качала головой, и он уходил, не задавая вопросов. Она сжимала в руках веточку эвкалипта, смотрела на фотографию и думала о том, что скажет, когда Этери войдёт. Если она вообще войдёт. В половине одиннадцатого в коридоре раздались шаги. Женя замерла. Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом понеслось вскачь. Шаги приближались. Ручка дергнулась. Дверь открылась. Этери стояла на пороге. В своём неизменном чёрном пальто, с планшетом в руках, с усталым, осунувшимся лицом. Волосы выбились из пучка, под глазами — тёмные круги. Она смотрела на Женю, и в её взгляде было всё: неверие, страх, надежда, любовь. — Женя? — голос её дрогнул, сломался. — Ты… ты здесь? Женя встала. Ноги не слушались, но она заставила себя сделать шаг. — Спасибо и прости. Я вернулась, — сказала она. Этери не двигалась. Смотрела на неё так, будто боялась, что она исчезнет, растворится в воздухе, окажется галлюцинацией. — Зачем? — спросила она. — Почему сейчас? Женя сделала ещё шаг. Ещё один. — Потому что я не могу без тебя, — сказала она. — Потому что я пыталась два года и поняла, что не умею. Потому что ты — единственный человек на свете, ради которого я готова простить себя за то, что ушла, и тебя — за то, что отпустила. Она остановилась в шаге от Этери. — Я хочу вернуться, — сказала она. — Ты примешь меня обратно? Этери смотрела на неё. По её щекам текли слёзы — она даже не пыталась их вытирать. — Глупая, — выдохнула она. — Ты же знаешь. — Что? — Я всегда тебя приму. Всегда ждала. Всегда буду ждать. Женя протянула ей букет. Этери взяла его машинально, не глядя, и поставила на стол, рядом с фотографией. — Я привезла тебе это, — Женя достала из кармана веточку эвкалипта. — Помнишь? Ты подарила мне букет перед Чемпионатом Европы. Я сохранила одну веточку. Она была со мной всё это время. Этери смотрела на сухой, хрупкий лист в её ладони. — Женя, — прошептала она. — Женечка. — Я хочу подарок, — сказала Женя. — Как на восемнадцать лет. — Какой? — Ты знаешь какой. Этери смотрела на неё. В её глазах больше не было страха. Только любовь — чистая, наконец-то не прячущаяся, не боящаяся. Она сделала шаг. Их губы встретились. Это был не тот поцелуй — робкий, вопросительный, как в ноябре 2017. Не тот — отчаянный, прощальный, как перед Олимпиадой. Этот поцелуй был голодным. Два года разлуки, два года тишины, два года «я скучаю», которые они не могли произнести вслух — всё это вырвалось наружу, смешалось, взорвалось. Женя вцепилась в её пальто, притянула к себе, зарылась пальцами в волосы, растрепала идеальный пучок. Этери отвечала — жадно, неистово, с какой-то первобытной, освобождённой страстью. — Я думала, что потеряла тебя, — выдохнула она между поцелуями. — Я думала, ты никогда не вернёшься. — Я здесь, — шептала Женя. — Я здесь. Я больше никуда не уйду. — Обещаешь? — Клянусь. Этери отстранилась на секунду, посмотрела ей в глаза — и вдруг, не оборачиваясь, протянула руку назад и задвинула засов на двери. Щёлкнул замок. — Ты уверена? — спросила она. Голос хриплый, сбитый. — Впервые в жизни, — ответила Женя. — Абсолютно уверена. Этери взяла её лицо в ладони — бережно, будто держала самую хрупкую драгоценность на свете. — Я люблю тебя, — сказала она. — Я должна была сказать это раньше. Тысячу раз раньше. Прости меня. — Я знаю, — Женя накрыла её руки своими. — Я всегда знала. Она потянулась за новым поцелуем — медленным, глубоким, изучающим. Этери отвечала, и её пальцы скользнули вниз, к вороту платья, к пуговицам, к коже. — Можно? — выдохнула она. — Да, — Женя почти рыдала. — Всё можно. Всё, что хочешь. Только не останавливайся. Пальто упало на пол. Планшет — следом, с глухим стуком. Женя расстёгивала пуговицы на её блузке, и руки дрожали так сильно, что она не справлялась. — Помоги мне, — прошептала она. — Я не могу. Этери взяла её руки в свои, поцеловала пальцы, один за другим. — Тихо, — сказала она. — Я здесь. Мы никуда не спешим. Но они оба спешили. Два года ожидания — слишком долгий срок, чтобы ждать ещё хоть секунду. Блузка упала на пол. Женя коснулась губами её плеча, ключицы, яремной ямки, где бешено колотился пульс. Этери запрокинула голову, позволяя, отдаваясь этим прикосновениям без остатка. — Я хочу чувствовать тебя, — выдохнула Женя. — Всю. Сейчас. Этери подхватила её под колени, усадила на край стола, прямо рядом с фотографией в деревянной рамке. Бумаги разлетелись, протоколы посыпались на пол — ни одна из них не обратила внимания. — Ты такая красивая, — сказала Этери, глядя на неё снизу вверх. — Ты всегда была красивой. Я просто боялась тебе это говорить. — Говори теперь, — Женя обхватила её ногами, притянула ближе. — Каждый день. Каждую минуту. Я хочу слышать это всегда. — Ты красивая. — Поцелуй в уголок губ. — Ты самая талантливая. — Поцелуй в шею. — Ты — лучшее, что было в моей жизни. — Поцелуй в грудь, прямо над сердцем. Женя выгнулась, запрокинула голову, позволяя этим словам, этим губам, этим рукам заполнить пустоту, которая жила в ней два года. — Я тоже тебя люблю, — выдохнула она. — Я всегда тебя любила. И всегда буду. Потом был стол — жёсткий, холодный, не предназначенный для этого. Потом — пол, на который они сползли, не в силах разомкнуть объятия. Потом — стена, к которой Этери прижала Женю, целуя её плечи, спину, каждый позвонок. Они не слышали, как за стенами охранник удивлённо поднял бровь и на всякий случай добавил громкость радио. Не слышали, как Даниил, уходивший из «Хрустального» в этот поздний час, увидел свет в окне кабинета и улыбнулся — чему-то своему. Не слышали, как за океаном, в Торонто, Брайан Орсер посмотрел на часы и тихо сказал в пустоту: «Ну наконец-то». Они слышали только друг друга. Дыхание, сбивающееся в унисон. Имена, сорванные с губ. Обещания, которые они шептали в перерывах между поцелуями. — Я больше не отпущу тебя. — Я больше не уйду. — Никогда? — Никогда. Когда всё стихло, они лежали на полу, среди разбросанных бумаг, сброшенной одежды и остывшего кофе. Этери прижимала Женю к себе, гладила её по волосам, целовала в макушку. — Я не сплю? — спросила Женя. — Это правда? — Правда, — ответила Этери. — Самая настоящая. — Я думала, ты меня ненавидишь. — Я думала, ты меня ненавидишь. — Я пыталась. Не получилось. — Я тоже. Женя подняла голову, посмотрела на неё. — Что теперь будет? Этери молчала долго. — Не знаю, — сказала она наконец. — Мы что-нибудь придумаем. Женя улыбнулась — впервые за два года по-настоящему, светло, открыто. Они не заметили, как пролетело время. За окном давно была глубокая ночь. «Хрустальный» спал, убаюканный тишиной. Только в кабинете Этери горел свет — и горели они сами, две женщины, которые наконец-то перестали бояться. — Я должна вернуться в Торонто, — сказала Женя. — У меня контракт, соревнования, обязательства. — Я знаю. — Но я вернусь. Я обещаю. — Я буду ждать. — Ты всегда ждёшь. — Да, — Этери улыбнулась. — Это единственное, что я умею по-настоящему хорошо. Женя прижалась к ней, уткнулась лицом в плечо. — Я люблю тебя, — сказала она. — Я никогда не переставала. — Я знаю, — ответила Этери. — Я тоже. На рассвете Женя уехала в аэропорт. Они не прощались — договорились, что больше никогда не будут прощаться. Просто поцеловались на пороге, долго, медленно, запоминая вкус друг друга. — Я позвоню, как сяду в самолёт, — сказала Женя. — Я буду ждать, — ответила Этери. Она ушла. Этери стояла в дверях кабинета, сжимая в руках засохшую веточку эвкалипта, и смотрела, как она уходит по длинному, пустому коридору. В этот раз она знала: она вернётся.