Ледяное сердце тренера

Февраль 2020. Торонто. Самый трудный разговор. Женя сидела в кафе напротив катка уже сорок минут, сжимая в руках остывший кофе, и смотрела, как за окном падает снег. Канадский снег — другой, не московский. Пушистый, спокойный, без той тоскливой безысходности. Орсер опаздывал. Она знала, что это специально — он всегда давал ей время собраться с мыслями перед важными разговорами. Дверь открылась, впустив клуб холодного воздуха. — Ты меня вызвала поговорить , — Брайан сел напротив, снял очки, протёр их краем шарфа. — Это звучит зловеще. Женя улыбнулась — нервно, натянуто. — Не зловеще. Просто… мне нужно кое-что сказать. — Я слушаю. Она молчала минуту. Слова не складывались. — Я ухожу, — выпалила она наконец. — Не сейчас. Когда закончится контракт. В сентябре следующего года. Но я… я хочу, чтобы вы знали. Орсер молчал. Смотрел на неё внимательно, без осуждения. — К ней? — спросил он. Женя замерла. — Откуда… — Женя, — он улыбнулся мягко, по-отечески. — Я тренирую тебя два года. Я видел, как ты входила в этот зал после Олимпиады — разбитая, пустая. И я видел, как ты изменилась в последние месяцы. — Как? — Ты светишься. — Он наклонился ближе. — Ты улыбаешься, когда читаешь сообщения. Ты смотришь на телефон каждые пять минут. Я не знаю, что там у вас происходит, но я вижу: ты нашла то, что искала. — Я не искала, — прошептала Женя. — Я просто… не смогла забыть. — Она просто для тебя та. — Он кивнул. — Та, которую не выбирают. Которая сама тебя находит. Она смотрела на него, и на глазах выступали слёзы. — Вы не злитесь? — На что? На то, что ты хочешь быть счастлива? Женя, моя работа — делать так, чтобы мои спортсмены были готовы к жизни после спорта. Если твоя жизнь — там, в Москве, с ней — я могу только радоваться. — Спасибо, — выдохнула она. — Закончи сезон. Выполни обязательства. И уходи с чистой совестью. А там… будь счастлива. — Я постараюсь. — Не старайся. — Он улыбнулся. — Просто будь. Они летали друг к другу каждый месяц. Женя брала билеты в четверг вечером, в пятницу утром была в Москве, в воскресенье вечером улетала обратно. Этери делала то же самое, когда могла вырваться. Это была не романтика. Это была одержимость. В Москве они не гуляли по паркам, не держались за руки под фонарями. Они трахались в маленькой квартире на Мосфильмовской, пили вино, ругались, мирились, снова трахались. — Ты не представляешь, как я хочу тебя, — говорила Этери, вжимая её в стену. — Представляю, — выдыхала Женя. — Я хочу тебя так же. В Торонто всё было то же самое. Маленькая квартира Жени, плюшевый медведь в углу, который «смотрел», и они — везде. На кровати, на полу, на кухонном столе. — У меня соседи снизу жаловались, — сказала как-то Женя, задыхаясь. — Пусть жалуются, — Этери целовала её шею. — Им полезно. И тебе, физические нагрузки нужны перед соревнованиями. — Ты ненормальная. — Да. Твоя ненормальная. Март 2020. Монреаль. Чемпионат мира. Женя выступала, Этери была с Алиной. Они увидели друг друга в коридоре. Вокруг — люди, журналисты, камеры. Раньше они бы отвели взгляды. Сделали вид, что не замечают. Сейчас Женя просто подошла. — Привет, — сказала она. — Привет, — ответила Этери. — Как ты? — Нормально. А ты? — Тоже. Они стояли и смотрели друг на друга. Никто не подходил, не мешал. — Я скучала, — сказала Женя. — Я знаю. — Ты опять за своё? — А что ты хочешь услышать? — Что ты тоже скучала. — Я тоже скучала. — Этери шагнула ближе. — Каждую минуту. Каждую секунду. А сейчас я ничего не могу сделать, потому что вокруг сотни камер и людей.  Кто-то сзади щёлкнул фотоаппаратом. Они не обернулись. — Увидимся вечером, — сказала Этери. — Что? Где? — У меня в номере. — Приду. Она пришла. Март 2020. Закрытие границ. Это случилось через неделю после Монреаля. Женя была в Торонто, Этери в Москве. Рейс отменили за три часа до вылета. — Твою мать, мой рейс отменили, — сказала Женя в трубку. — Я знаю, ковид распространяется повсюду, — ответила Этери. — Это надолго? — Никто не знает. Но сверху говорят да. — Я приеду. — Как? — Не знаю. Но приеду. — Женя… — Что? — Не делай глупостей. — А я люблю делать глупости. Ты знаешь. — Знаю.  Апрель — Июль 2020. Они созванивались каждый день. Но разговоры были не про любовь. — Как там твоя Трусова? — спрашивала Женя. — Прыгает, — отвечала Этери. — Вчера три четверных сделала. Чисто. — Три? Уже? — Не ревнуй. — Этери усмехалась. — Я сама не верю. — Ты гордишься ей. — Горжусь. Хоть и бесит. — Чем? — Слишком молодая. Слишком талантливая. Слишком наглая. — Как я? — Ты была другой. Ты была… нежной. — Я была влюблена в тебя. — А она влюблена в лёд. Это хуже. — Ты справишься. — Куда я денусь. — А ты как? — спрашивала Этери. — Прыгаешь? — Прыгаю. Орсер гоняет как проклятую. — Хорошо. — Ничего хорошего. Я устала. — Терпи. — А если не могу? — Можешь. Ты всё можешь. — Откуда ты знаешь? — Я знаю тебя. Всю тебя. Каждый шрам, ушиб и родинку. Иногда они просто молчали. Смотрели друг на друга через экран и молчали. — Я хочу тебя, — говорила Женя. — Я знаю. — Я хочу, чтобы ты была здесь. Сейчас. Но ты в Москве! И будто не хочешь приехать ко мне, хотя можешь! У тебя есть связи, договорись! — Женя. — Женя-Женя! Что? — Я тоже. Ты думаешь я не пыталась договориться? Ты не знаешь какие суммы и кому я предлагала. — Тогда что мы делаем? — Ждём. — Я ненавижу ждать. — Я знаю. Июнь 2020. — Я могу разорвать контракт, — сказала Женя. — Послать всё и прилететь. — Не надо, — ответила Этери. — Ну, почему, Тери? — Потому что ты потом будешь себя ненавидеть. А я себя, потому что позволила. — А сейчас я ненавижу себя за то, что сижу здесь, а ты там. — Это пройдёт. — Откуда ты знаешь? Я устала скучать. Ты и в бога веришь? — Верю. И в тебя верю. — Этого мало. — Знаю. Но больше у меня ничего нет. Август 2020. Хельсинки. Границы открыли на две недели. Этим воспользовались все, кто мог. Они встретились в аэропорту Хельсинки. Женя прилетела из Торонто, Этери из Москвы. Два часа разницы, четыре месяца разлуки, сто семнадцать дней, которые каждая считала про себя. В зале прилёта было людно. Женя стояла у колонны, сжимая в руках букет белых пионов — она знала, что Этери их любит. Сердце колотилось где-то в горле. Этери вышла из зоны прилёта — уставшая, с тёмными кругами под глазами, в своём неизменном чёрном пальто. Она шла медленно, всматриваясь в толпу. Увидела Женю. Остановилась. Секунда. Две. Три. — Привет, — сказала Этери. — Привет, — ответила Женя. Они не бросились в объятия. Просто подошли друг к другу. Этери протянула руку, коснулась её щеки. — Ты похудела. — Ты тоже. — Ты плохо ела. — Ты плохо спала. — Я всегда плохо сплю. — Я знаю. Особенно когда меня нету. Этери улыбнулась краем губ. — Цветы мне? — Нет, это для моего экс-тренера, моей первой влюбленности , причину моей ненависти и любви, а также многое другое — Красивые. Совсем как ты, — Этери взяла букет, другой рукой сжала ладонь Жени. — Пошли в отель. — Пошли. В такси они молчали. Женя смотрела в окно на проплывающий мимо Хельсинки. Этери смотрела на Женю. — Что? — спросила Женя, почувствовав взгляд. — Ничего, — Этери взяла её руку, переплела пальцы. — Просто смотрю. — Насмотреться не боишься? — Не боюсь. Я четыре месяца копила. — И как, накопила? — Ещё нет. В номере Женя поставила цветы в вазу, повернулась. Этери стояла у двери, прислонившись спиной к косяку, и смотрела. — Что ты там стоишь? — Жду. — Чего? — Чтобы ты сама подошла. — А если не подойду? — Подойдёшь. — Уверена? — Да. Женя подошла. Остановилась в шаге. — Я скучала, — сказала она. — Я знаю. — Скажи по-другому. — Я тоже скучала, — Этери шагнула ближе. — Так, что иногда думала — это никогда не кончится. — И что ты делала? — Работала. Тренировала . Смотрела твои старые прокаты. Злилась на тебя. — За что злилась? — За то, что ты далеко. За то, что не могу тебя коснуться. За то, что ты есть и тебя нет одновременно. — А сейчас? — Сейчас ты здесь. — И что чувствуешь? — Что хочу тебя. — Только это? — Ещё что ты красивая. Что я счастлива. Что я люблю. И… Что мне страшно.  — Чего страшно? — Что это сон. Что я проснусь, а ты снова в Торонто. — Не сон. — Откуда ты знаешь? — Потому что я тоже тебя хочу. Потому что я тоже счастлива. Потому что мне тоже страшно. — Тогда зачем мы говорим? — Не знаю. Ты первая начала. Этери усмехнулась. — Иди сюда. Лето 2020. Москва — Торонто. Сезон закончился. Соревнования встали на паузу, тренировки стали легче, и они начали летать друг к другу чаще. Женя прилетала в Москву почти каждые две недели. Этери вырывалась в Торонто, когда могла. Украденные дни, переполненные самолёты, вечная усталость — и всё это исчезало, когда они оказывались рядом. В Москве они гуляли по ночам. Днём встречаться было нельзя — слишком много глаз, слишком много риска. Но ночная Москва принадлежала им. Пустые улицы, тихие переулки, фонари, отражающиеся в лужах после летнего дождя. — Ты не боишься, что нас увидят? — спросила Женя как-то, когда они шли по Патриаршим. — Боюсь, — ответила Этери. — Но не могу больше сидеть взаперти. — Я тоже. Они шли медленно, близко, почти касаясь друг друга плечами. Ночной воздух пах липами и свободой. — Я никогда не думала, что буду гулять по Москве в три часа ночи, — сказала Женя. — А я никогда не думала, что буду гулять по Москве в три часа ночи с тобой и бояться как подросток, что его увидят. — И как тебе? — Страшно. И хорошо. — Так всегда, когда со мной? — Похоже на то. Женя остановилась, посмотрела на неё. В темноте глаза Этери блестели. — Я люблю тебя, — сказала Женя. Прямо там. Под фонарём. На виду у всей ночной Москвы. Щелчок фотоаппарата где-то в кустах. Они не обернулись. Утро. Новостные ленты. «ТУТБЕРИДЗЕ И МЕДВЕДЕВА: НОЧНАЯ ПРОГУЛКА ПО УЛИЦАМ МОСКВЫ» «ЧТО ПРОИСХОДИТ МЕЖДУ ЛЕГЕНДАРНЫМ ТРЕНЕРОМ И ЕЁ БЫВШЕЙ УЧЕНИЦЕЙ?» «ФЕДЕРАЦИЯ ХРАНИТ МОЛЧАНИЕ, ФАНАТЫ В ШОКЕ, ГДЕ КОММЕНТАРИИ?» Комментарии разделились. «Это же просто дружеская прогулка, вы что, с ума сошли?» «Дружеская прогулка в три часа ночи?» «Она её тренер! Это непозволительно!» «Она уже не её тренер. Женя у Орсера. Они свободны» «Свободны делать что?» «Жить свою жизнь, идиоты» Телефоны разрывались. Журналисты караулили у входа в «Хрустальный». Даниил молчал. Сергей Викторович молчал. Федерация молчала. Этери и Женя молчали тоже. — Будешь что-то говорить? — спросила Женя, листая ленту. — Нет, — ответила Этери, даже не взглянув на экран. — Совсем? — Совсем. — Этери взяла у неё телефон, отложила в сторону. — Пусть пишут. Пусть гадают. Пусть сходят с ума. — А если федерация вызовет? — Вызовет. Я приду. — И что скажешь? — Скажу, что это моя личная жизнь. Женя усмехнулась. — Ты невозможна. А если будут проблемы? — Будут. — Этери пожала плечами. — Я решу. Две ночи спустя. Патриаршие пруды  Они сидели на скамейке у Патриаршего пруда, и ночная Москва дышала им в спины влажным летним воздухом. Где-то далеко гудел редкий автомобиль, в липах шелестел ветер, а они молчали. Женя сжимала в пальцах остывший стаканчик с кофе и смотрела на тёмную воду. — Я хочу, чтобы ты была рядом. Каждый день. Голос сорвался. Она ненавидела себя за эту дрожь, но ничего не могла с ней поделать. Этери повернула голову. Смотрела долго, изучающе, как смотрела только она — так, что мурашки бежали по коже. — Я тоже. — Но? — Женя не выдержала первой. — Я слышу это «но». Оно всегда есть. — Нет «но». — Этери взяла её свободную руку, сжала пальцы. — Просто надо дождаться. — Я устала ждать. — Я знаю. Женя отдёрнула руку. Встала, прошлась к воде, обхватила себя руками. Ночь была тёплой, но её знобило. — Этери. — М? — Скажи что-нибудь ещё. Не это твоё вечное «я знаю». Скажи что-то, что я не слышала тысячу раз. Тишина. Длинная, тяжёлая, почти осязаемая. Этери подошла сзади. Женя почувствовала тепло её тела раньше, чем прикосновение. Руки легли на плечи, развернули к себе. — Я тоже устала ждать, — сказала Этери. Голос низкий, хриплый, почти злой. — Устала чувствовать себя нашкодившим подростком, который боится, что мама увидит. Мне почти пятьдесят, Женя. У меня дочь, которая старше тебя. У меня репутация, которую я строила двадцать лет. И я стою здесь, в три часа ночи, как какая-то дура, и боюсь, что нас увидят. Она отвернулась, провела рукой по лицу. — Знаешь, что самое смешное? Мне не стыдно, что я люблю тебя. Мне стыдно, что я не могу это контролировать. Что я, Этери Тутберидзе, которая держит всё под контролем, которая никогда не ошибается, вдруг превратилась в… в это. — Во что? — тихо спросила Женя. — В женщину, которой всё равно. Которая готова плюнуть на всё. Которая хочет только одного — просыпаться с тобой и плевать, что скажут. — И что тебя останавливает? — Я не знаю, что скажут. Я не знаю, как на это посмотрит моя дочь. Я не знаю, как на это посмотрит мир. Я ничего не знаю, Женя. Впервые в жизни — ничего. Она провела пальцем по щеке Жени, очертила линию скулы, остановилась на подбородке. — Но я хочу видеть тебя каждый день. Не по видео, где ты за полмира и я не могу до тебя дотронуться. А здесь. Рядом. Под рукой. Женя сглотнула. Горло пересохло. — Я хочу перестать бояться, что нас увидят. — Этери наклонилась ближе, её губы почти касались уха Жени. — Хочу перестать отдёргивать руку, когда ты тянешься ко мне на людях. Хочу целовать тебя при всех и плевать, кто что подумает. — А если увидят? — выдохнула Женя. Этери отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. В темноте они горели. — Значит, увидят. — Ты правда так думаешь? — Правда. — Этери взяла её лицо в ладони, сжала сильно, почти до боли. — Я устала притворяться, что между нами ничего нет. — А что между нами? — Женя смотрела на неё в упор, не моргая. — Ты знаешь что. — Скажи. — Всё, — выдохнула Этери. — Ты — всё. Она поцеловала её. Не нежно, не осторожно — жадно, требовательно, так, что у Жени перехватило дыхание. Рука Этери скользнула в волосы, сжала, заставляя запрокинуть голову. Другая — на талию, прижимая так, что между ними не осталось воздуха. Этери не остановилась. Только сильнее прижала Женю к себе, углубляя поцелуй, будто бросая вызов всему миру. — Тери, а если увидят. — Пусть смотрят, — прошептала она в губы. — Пусть все смотрят. Женя застонала — от поцелуя, от этих слов, от того, как руки Этери сжимали её, требовали, брали. — Я хочу тебя, — выдохнула Женя. — Я знаю. — Сейчас. — Я знаю. — Тогда вези меня домой. Этери усмехнулась — тем самым смехом, от которого у Жени внутри всё переворачивалось. — Как скажешь. Она взяла её за руку и потащила к машине, даже не глядя . В машине, не успели они отъехать от парка, Женя потянулась к ней через подлокотник. — Не сейчас, — сказала Этери, но голос её дрожал. — Сейчас. — Женя, я веду машину. — Мне плевать. — А если мы разобьёмся? — Значит, разобьёмся. — Женя почти смеялась. — Ты же сама сказала: пусть все смотрят. Пусть и это тоже смотрят. — Ты невозможна. — Твоя невозможная. Этери резко свернула в какой-то переулок, затормозила у тротуара, заглушила мотор. — Иди сюда, — сказала она. Женя перелезла к ней, села на колени, упёрлась спиной в руль. В машине было темно, только свет фонарей пробивался сквозь тонированные стёкла. — Я скучала, — сказала Женя. — Я знаю. — Заткнись. — Заставь меня. Женя заставила. Они целовались, задыхаясь, срывая друг с друга одежду, не думая о том, что это машина, что на улице могут быть люди, что их могут увидеть. Было плевать. — Я люблю тебя, — выдохнула Этери ей в шею. — Я знаю. — И это «я знаю» меня бесит. — Знаю. — Заткнись. — Не могу. — И не надо. Они рассмеялись. А потом перестали смеяться. Разговор с Даниилом. Даниил зашёл в кабинет Этери через четыре дня после публикации фотографий. Закрыл дверь, сел напротив. — Ну и? — спросил он. — Что «и»? — Этери даже не подняла головы от бумаг. — Ты будешь что-то объяснять? — Тебе? — Мне, журналистам, федерации. — Тебе — могу. Остальным — нет. — И что ты мне скажешь? Этери отложила бумаги, посмотрела на него. — Ты всё знаешь, Даня. Ты всегда всё знал. — Знал, — кивнул он. — Но знать и слышать от тебя — разные вещи. — Хорошо. Слушай. Я люблю её. Мы вместе. Мы пытались не быть вместе — не получилось. — И давно? — Слишком давно. Даниил молчал долго. Потом усмехнулся. — Я думал, вы будете тянуть до пенсии. — Мы пытались. — Вижу. — Он встал, подошёл к окну. — Ты понимаешь, что будет, если это выйдет наружу? — Будет то, что будет. — Тебе всё равно? — Нет. — Этери тоже встала. — Мне не всё равно. Мне страшно. Но я устала бояться. — А она? — Она тоже. Даниил обернулся. — Я прикрою, чем смогу. Ты знаешь. — Знаю. Спасибо. — Не за что. — Он направился к двери, но остановился. — Этери? — М? — Я рад за вас. Правда. — Спасибо. Разговор с мамой. Женя сидела в квартире на Мосфильмовской, когда мать приехала без предупреждения. — Я видела новости, — сказала она с порога. — Привет, мам. — Женя даже не встала. — Рада тебя видеть. — Не ёрничай. Что происходит? — Ничего. — Я не слепая. Ты с Этери Георгиевной… вы… — Что мы? — Ты понимаешь, о чём я. — Понимаю. — Женя посмотрела на неё холодно. — И что ты хочешь услышать? — Правду. — Какую правду? — Женя встала. — Ты два года не спрашивала, как я. Ты не звонила, когда я была в Канаде. Ты не приезжала, когда мне было плохо. Ты ничего не сказала мне после Олимпиады. Ты же знаешь как мне было. А теперь ты хочешь правду? — Женя… — Нет, мам. Ты слушай. Мне было плохо. Очень плохо. Я не спала, не ела, чуть не сломала карьеру. И где ты была? — Я… — Ты была там же, где всегда. В своей жизни. Это нормально. Я не в претензии. Но сейчас, когда ты видишь какие-то новости, ты приходишь и спрашиваешь «что происходит»? — Я волнуюсь за тебя. — Поздно. — Женя покачала головой. — Ты опоздала волноваться. Лет на пять. — Так ты не скажешь? — Нет. — Женя посмотрела ей в глаза.  Мать молчала долго. — Ты уверена что делаешь верное решение? — Впервые в жизни да . — Тогда… — Мать вздохнула. — Тогда я рада, что ты счастлива. — Правда? — Правда. — Она шагнула ближе. — Я правда волнуюсь за тебя. Просто не умею показывать. — Я знаю. — Прости. Они стояли друг напротив друга. Две упрямые женщины, которые не умели говорить о чувствах. — Ты будешь с ней? — спросила мать. — Буду. — И что дальше? — Не знаю. Но мы что-нибудь придумаем. Мать кивнула. — Я всегда буду на твоей стороне , — сказала она и ушла. Женя осталась одна. Смотрела в окно на закатное небо и думала о том, что впервые за долгое время ей не страшно.