Не попробуешь — не узнаешь

***

Прошло два месяца. Май этой весной выдался на славу. Воздух был густой, тёплый, напоённый цветущей сиренью и свежей зеленью. На клумбах вдоль тротуаров уже распустились первые пионы, а из палисадников доносился пряный запах левкоев. Птицы заливались так, будто пели не для кого-то, а просто от избытка счастья. Деревья стояли в полном уборе — молодые, клейкие листочки только что развернулись и теперь тянулись к солнцу, трепеща на лёгком ветерке. Город утопал в этой зелени, в этом свете, в этом обещании лета. Тиль прошёл лечение у Моники. Чтобы восстановиться, ему понадобилось всего три сеанса эмоционально-образной терапии — работы с бессознательным через образы. Сейчас он допивал курс специального препарата, который так же назначила Моника. В типографии всё работало исправно, Мюрей был счастлив и никак не мог поверить, что Тиль вернулся. Заказчики — авторы — тоже были ужасно рады. Всё как-то устаканилось, пришло в норму. Тётка Мюрея с удовольствием сдала Тилю квартиру. Небольшую, но светлую. Уютную. А главное — недалеко от работы. Тиль почти всегда ходил пешком. Весна уже вовсю вступила в свои права, и по дороге он с удовольствием касался молодых, свежих листьев, трогал пальцами нежную зелень, будто здороваясь с каждым деревом. Беатрису он больше не видел. Развод действительно состоялся быстро — без присутствия обеих сторон, без обоюдных претензий и проблем. А ещё Тиль опять начал писать. Лео был в восторге. Но самое важное случилось иначе. Грег, который теперь стал преданным фанатом Тиля и других авторов (не без помощи Моники), уговорил его создать аккаунт на одной из платформ. И теперь истории Тиля читало много людей. Через время у него появились поклонники, и Грег с огромным удовольствием читал отзывы — тёплые, душевные, почти под каждой историей. Но сам он всё равно предпочитал бумажный вариант. Перебирал страницы, перечитывал некоторые по несколько раз, водил пальцами по строчкам, будто пытаясь проникнуть глубже, чем позволяют слова. И чем больше он читал, тем сильнее в нём загоралась уверенность: его проблему можно решить. Это была его тайная мечта — не просто перебороть свою травму, а сделать это с Тилем. Но как? Как сказать? Он не знал. Да, их отношения были близкими. Но скорее дружескими, чем теми, о которых мечтал Грег. Он давно утонул в своей любви к Тилю — беззвучно, без надежды, без права голоса. И конечно, никаких любовников у него не было. Пробки лежали в своих коробках невостребованными. Теперь Грег мог касаться себя сам. И читая истории, читая те самые строки, от которых перехватывало дыхание, он иногда — сам, в тишине своей спальни — обхватывал рукой напряжённый член, закрывал глаза и представлял. Представлял Тиля. Его голос. Его руки. Его улыбку. И заканчивал шумно, сдавленно, иногда не по одному разу. Но недосказанность висела над ними, как домоклов меч. Она была в каждой встрече, в каждом взгляде, в каждом «до завтра». Она делала воздух гуще, а тишину — громче. И неизвестно сколько бы это продолжалось . Сколько бы времени Грег молчал .  Пока однажды… — О! Грег, привет. Проходи. Я сейчас расставлю новую партию книг и пойдём. Сегодня они собирались в паб — выпить немного пива и поболтать. — Присядь, пожалуйста, я скоро. — Ну-ка, посмотрим. Как я могу сидеть, когда у тебя новинки? Грег принялся рассматривать обложки — которые, к слову, Мюрей делал потрясающими и яркими. Перебирая книги и откладывая для себя на прилавок то одну, то другую, он вдруг наткнулся на обложку, где красивый молодой человек в не менее красивой одежде стоял на коленях с кружевной, почти воздушной повязкой на глазах — которую сам же и повязывал. Грег отложил и её. — О! Грег, ты интересуешься и лёгким БДСМ? Кстати, эта девушка-автор… она пишет редко, раз в полгода, и часто описывает лёгкий, воздушный БДСМ. Чёрт, я забыл, как это называется. — Тиль поморщился. — Нет, не вспомню. Я давно её не читал. — Тиль, я знаю, как это называется. Ты забыл, что я, в общем-то, психолог. — Честно? Забыл. — Тиль рассмеялся беззаботно и легко. — С той ночи у тебя я забыл, с чего началось наше знакомство. Но знаешь, Грег… — Тиль перестал улыбаться. — Я так рад. Рад, что ты появился в моей жизни именно тогда, когда я думал, что она закончилась. Грега от этих слов прошибло жаром. Он всегда горел, когда думал о Тиле. Но этот огонь не был испепеляющим — этот огонь, наоборот, грел, зажигал чем-то неуловимо нежным. Грег собрал себя, вытер невидимые капельки пота и продолжил — уже с улыбкой: — Я тоже рад, Тиль, что ты появился в моей жизни. Ты… И Грег запнулся. Замолчал. Он чуть не сказал вслух: что Тиль не просто человек, не просто мужчина, а что Тиль — это лекарство для травмы Грега. Но пока его ещё нельзя было принять. Пока нет рецепта. Вместо этого он сказал: — А называется это… и это называется сенсорная депривация, или эротическая игра с ограничением зрения. — Ох, Грег, это сложно для меня. Пошли скорее в паб, а то мест не будет. Вечером, вернувшись из паба после тёплого, тихого, уже ставшего доброй традицией разговора с Тилем — обо всём и ни о чём, — Грег принял душ, натянул свою любимую пижаму и, конечно, прихватил не менее любимый поднос с кружкой какао и печеньем. Улёгся в кровать, и руки его сразу потянулись к той самой книжке с яркой, так впечатлившей его обложкой. С первых же минут чтения Грег окунулся в мир любви, нежности и близости. Близость… Близость между героями была частой, нежной, лёгкой, почти невесомой. Грег погружался в неё, как в тёплое облако, отчего по коже то и дело пробегали мурашки. Раньше он всегда воспринимал их как призыв к охоте — с пробкой в анусе, в поисках очередного любовника. Теперь они вызывали другое ощущение — тот самый огонь, в котором он плавился, когда думал о Тиле. И вот он наконец добрался до сцены эротической игры, которую предложил один из героев. Автор прописал её безупречно — и с психологической, и с сексуальной точки зрения. Грег читал, затаив дыхание, но… в этот раз его тело не отозвалось привычным возбуждением. Вместо этого нахлынуло другое, совершенно незнакомое чувство — то, что невозможно объяснить словами. Острое. Почти паническое. Осознание: именно это. Именно эта сцена. Если повторить её с Тилем. Если… если… если Тиль согласится. В голове Грега мгновенно выстроилась чёткая схема. Все действия разложились по полочкам, как в хорошо продуманном плане. Оставалось только одно — поговорить с Тилем. Так мало. И так много. И так тяжело. Но Грег точно знал: это единственное, что поможет ему вернуть контроль над своим телом. Тот контроль, который сейчас — слабо, но неумолимо — возникал при каждом взаимодействии. И только с ним. Грег не мог дальше читать. Он сел на кровати, обхватил колени руками и попытался собрать в голове слова, которые должен сказать Тилю. В висках пульсировало, мысли метались, как обезумевшие птицы в тесной клетке. Целый рой слов — и даже целых предложений — проносился перед внутренним взором, но они никак не хотели складываться в единый смысл. Одно цеплялось за другое, рассыпалось, ускользало, оставляя после себя лишь глухое раздражение и нарастающую панику. Он думал. Думал так долго и так отчаянно, что потерял счёт времени. Очнулся, когда часы показывали полночь. «Чёрт. Всё равно всё пойдёт не по плану. Ладно. Придумаю в момент. Или нет». Грег откинулся на подушку и накрыл лицо одеялом — будто пытаясь спрятаться от собственных мыслей, от собственной смелости, от собственного страха. Закрыл глаза. И через несколько минут провалился в сон — тяжёлый, измученный, без сновидений. Словно тело не выдержало этой внутренней битвы и просто отключилось, давая мозгу передышку до утра. Проснувшись утром и наскоро позавтракав, Грег первым делом отменил все записи на сегодня. Потом он долго и тщательно мылся в душе, повторяя про себя как мантру: «Не попробую — не узнаю». А потом, когда стоял уже перед зеркалом, обёрнутый полотенцем, его рука сама потянулась к коробке. Он достал одну из пробок, долго смотрел на неё, борясь с желанием воспользоваться ею по назначению — прямо сейчас. А потом шумно выдохнул и спрятал обратно. Если Тиль согласится, то пробки точно быть не должно. Потому что тогда, в двенадцать лет, он и представить себе не мог в самом страшном сне, что такие вещи есть на свете. Потом он оделся и прямиком поехал к Тилю. — Грег, привет. Тиль удивлённо смотрел на Грега. Он недавно пришёл и теперь протирал тряпкой пыль с полок, где стояли книги. И конечно, он видел. Увидел сразу — Грег был в возбуждённом состоянии. — У тебя что-то случилось? — Он посмотрел на часы. — У тебя же через сорок минут приём, а ты… — Тиль, — Грег мягко перебил его. — Я отменил на сегодня все приёмы. И да. У меня что-то случилось. Мне нужно с тобой поговорить. Он выдохнул. — Если ты не против, конечно. — Конечно, я не против. Разговор будет за пределами типографии? Я же правильно понимаю? — Да. Где-то на нейтральной территории. Я на машине, и я отвезу тебя туда. — Потом, спохватившись, дополнил: — На территорию… в смысле. — Ок. Присядь пока. Полистай журнал. Его вчера Лео принёс, а я только сегодня утром вспомнил. — Да, конечно. Спасибо. Грег взял журнал, сел на стул и принялся листать. Но он ничего не видел. Размытые картинки, листы — и не более того. Пальцы машинально переворачивали страницы, а мысли были где-то далеко. — Грег, ты меня пугаешь. Я надеюсь, ничего страшного? — Успокойся, Тиль. Это не страшно… на первый взгляд. — Тогда переверни журнал. — Что ты имеешь в виду? — Грег замер. — Грег, ты читаешь журнал вверх ногами. — О! Точно. — Грег улыбнулся глупой улыбкой. — А я думаю, почему никак не могу уловить суть картинок. В этот момент дверь открылась, и в помещение вошёл Мюрей. — Ну и весна… — протянул он и снял маску. — Запахи совсем замучили. У него была аллергия, поэтому он надевал маску, когда шёл пешком. — А ты чего пешком? — спросил Тиль. — Так моя забрала машину. Ей сегодня детей нужно повозить по магазинам, да и я решил прогуляться. Аллергия — как весна, эффект временный, нужно ловить момент. Мюрей засмеялся и тут заметил Грега. — Грег, привет! А ты чего? За книжкой пришёл? — Нет. За Тилем. — Мюрей, мне нужно сегодня уйти с работы, — сказал Тиль. — Решить один вопрос. Грегу нужна помощь. — Конечно, иди. Помощь ближнему — это святое. — Поехали, Грег. Тиль схватил ветровку, и через мгновение они уже ехали в машине — в то самое нейтральное место, которое обещал Грег. Грег привёз Тиля на озеро. Оно находилось в природном парке — в настоящем, живом лесу. В нём природа сама решала, где расти соснам, а где — папоротникам. Дорога петляла между вековых стволов, и вот, за очередным поворотом, перед ними распахнулась голубая гладь. Вода была прозрачной, чистой, цвета утреннего неба — такой, что хотелось смотреть в неё бесконечно, угадывая в глубине отражения облаков. Над озером звенели птицы, где-то высоко, почти невидимые, пели свою вечную песню. У самой воды росли дикие ирисы и кувшинки, их нежные головки покачивались на лёгком ветерке, наполняя воздух тонким, сладковатым ароматом. Всё здесь казалось почти мистическим, волшебным — как будто время в этом месте текло иначе, медленнее, давая возможность вдохнуть поглубже и наконец-то услышать самого себя. И только одна деталь выдавала присутствие человека: у самой воды, на небольшом пригорке, стояла скамейка. Обычная деревянная скамейка, чуть потемневшая от времени, но уютная, с вытертыми до блеска подлокотниками. Она была здесь единственной — и этим говорила, что человек всё же приложил руку к этому райскому уголку, оставив место для раздумий. Тиль огляделся, глубоко вдохнул и медленно подошёл к воде. Голубая гладь, птицы, цветы — всё это пьянило, кружило голову своей нездешней, почти сказочной красотой. Он обернулся на Грега. Тот стоял неподалёку от скамейки, не приближаясь, давая Тилю время насладиться моментом в одиночестве. Его руки были слегка сжаты в кулаки, плечи напряжены, а взгляд — устремлён куда-то в сторону, будто он собирался с мыслями перед прыжком в пропасть. — Грег, я никогда тут не был, — голос Тиля звучал тихо, почти благоговейно. — Как же красиво... Грег сделал шаг вперёд, потом ещё один. Подошёл к скамейке, провёл ладонью по тёплому дереву, словно ища опору. Потом поднял глаза на Тиля — и в этом взгляде было столько мольбы и тоски, что сердце Тиля сжалось, затрепетало, готовое выпрыгнуть из груди. — Я узнал о нём относительно недавно, — голос Грега прозвучал глухо, срываясь. — Лет пять назад. И приезжаю сюда, когда мне нужно подумать о чём-то важном. Пауза. — Но сейчас я буду говорить... первый раз в жизни. И первый раз в этом месте. — Он посмотрел прямо в глаза Тилю, и в его взгляде плескалась такая отчаянная просьба, что воздух вокруг словно загустел. — И я прошу тебя, Тиль: выслушай меня и НЕ ПЕРЕБИВАЙ. Иначе я собьюсь. Тилю захотелось подойти, обнять, прижать к себе, успокоить — но какая-то внутренняя сила остановила его. Тиль понимал: сейчас любое прикосновение, любое движение может нарушить тот хрупкий, едва уловимый настрой, с которым Грег собирался говорить. Он замер, позволяя Грегу самому выбрать момент. Он медленно кивнул, не отводя взгляда. Губы его дрогнули в лёгкой, ободряющей улыбке. — Конечно, Грег. Говори. Я буду слушать молча, пока ты не закончишь. Грег выдохнул — так, будто держал этот воздух в себе целую вечность. Он опустился на скамейку, жестом приглашая Тиля сесть рядом. И над озером повисла тишина — та самая, что бывает перед самым важным, перед тем, что изменит всё. — Тиль… я… в детстве был ласковым и нежным ребёнком. Моя мама… она была самой лучшей мамой на свете. Мы проводили вместе много… нет, не так… всё время. Пока однажды она не уехала на неделю. Грег посмотрел в глаза Тилю, и тот увидел, как в глазах Грега блеснули слёзы — не полились, только блеснули, застилая взгляд влажной пеленой, но лицо его стало ещё бледнее, почти прозрачным на фоне голубой воды. — И это перевернуло всю мою жизнь с ног на голову. Тиль молчал. Слушал. Но какое-то липкое чувство тревоги медленно заполняло всё его тело, поднимаясь откуда-то изнутри, сжимая горло и заставляя сердце биться чаще. Грег встал. Подошёл к озеру, зачерпнул воды ладонями, сделал глоток — жадно, будто пытаясь утолить не жажду, а внутренний огонь. Потом умыл лицо, провёл мокрыми руками по щекам, словно стирая с себя что-то невидимое, липкое, въевшееся в кожу. Вода стекала с подбородка, падала на рубашку, оставляя тёмные пятна, но он не замечал. Он вернулся и сел рядом. И продолжил говорить. Говорил сбивчиво, с большими паузами, которые повисали между ними тяжёлыми, давящими облаками. В эти минуты было слышно только, как плещется вода у берега да как где-то далеко перекликаются птицы. Голос Грега то срывался, то становился глухим, почти безжизненным. Руки его дрожали — крупно, заметно, и он то сжимал их в кулаки, то прятал под бёдра, будто пытаясь унять эту предательскую дрожь. Но она не унималась. Он закончил рассказ о той страшной ночи двенадцатилетнего мальчика. И замолчал. Тиль молчал тоже. Он не знал, что говорить. Не знал, как выразить ту боль, которая окутала его сердце, сжала его в тугой, болезненный комок. Хотелось кричать, хотелось разорвать эту тишину, но слова застревали где-то в горле, не находя выхода. Первым порывом Тиля опять было только одно простое действие — обнять. Прижать к себе этого хрупкого, сломленного человека, который только что рассыпался перед ним на кусочки, рассказав самое страшное. Но он снова сдержался. Потому что видел: Грег ещё не всё сказал. — А теперь, Тиль, я должен рассказать тебе ещё одну вещь. Более постыдную, чем то, что я тебе рассказал. Понимаешь, после той ночи… Пауза. — Я замолчал, как и велел Морис. Но я замолчал не только физически. Моё тело… оно тоже замолчало. При любом прикосновении я стал впадать в каменный ступор. Даже от прикосновений матери… особенно от её. Потому что поселилась обида. Я винил в случившемся её. Пауза. Тишина. Только вода плещется у берега. — Теперь матери нет. Она умерла два года назад. И Мориса тоже нет. Они с тётей Бертой куда-то уехали давно, а куда — мне не интересно. И конечно, я порвал и с ней тоже. Грег смотрел куда-то в сторону, на воду, но не видел её. Его голос ровный, почти механический. — Когда я учился на психолога, я пытался узнать, что мне делать с моей травмой. Как мне себе помочь. Наткнулся на один пример из жизни. Женщина. Её насиловал отчим, пока она не сбежала из дома. Насилие физическое прекратилось, но в голове… Она так же, как и я, испытала телесное удовольствие в моменте. И ей очень этого не хватало.  Он перевёл взгляд на Тиля. В его глазах была пустота и одновременно мольба быть понятым. — Тиль, поверь, это очень тяжело… ненавидеть, замирать от тех ощущений и при этом хотеть на животном инстинкте этого. Понимаешь? Тиль, ты меня понимаешь? — Грег, я… нет. Я не понимаю. Но я вижу это твоё состояние. Продолжай, пожалуйста. Грег кивнул — коротко, механически. И продолжил. Его руки по-прежнему были сжаты в кулаки, плечи напряжены, но голос остался ровным, как линия кардиограммы у спящего. — Идти к специалисту мне стыдно до одури. И я решил пойти по стопам той женщины. Она пошла в публичный дом. Стала проституткой и через ненависть получала порцию того самого телесного удовольствия через боль. Пока не встретила человека, который своими прикосновениями перестал вызывать в её теле ступор и страх. Они полюбили друг друга, и он своей любовью и лаской… в общем, она телесно излечилась с помощью своего любимого, а потом, конечно, пошла к специалистам лечить душу. Он опять сделал паузу, сглотнул. В горле пересохло, но пить он не хотел. — И я решил повторить её опыт. Я перепробовал большое количество партнёров. И моими условиями были: безопасный, защищённый секс, и ни при каких условиях не влюбляться в меня, и не проявлять ласку. Только секс, только возбуждение и удовольствие, разрядка — и больше ничего. Все партнёры были максимум на пару-тройку раз. А главное — никаких прикосновений. Чтобы меня не трогали, я использовал анальные пробки. Их у меня много, и разных размеров. Грег говорил это так, будто перечислял пункты в отчёте. Без смущения, без стыда, без эмоций. Просто факты. — Для того чтобы пройти весь путь той женщины и исцелить своё тело, мне нужно было только одно — встретить того самого человека, которому моё тело откликнется. Не зажимом и отвращением, а… хотя бы отсутствием негативной реакции. Он замолчал. Продолжая сидеть в той же позе, зажатый, неподвижный, как каменное изваяние. Безэмоциональный. Как будто только что рассказал не о своей жизни, а об очередном плане выхода из кризиса для молодой семейной пары. И в этой отстранённости — самое страшное. Потому что за ней — бездна. Тиль слушал, и в его памяти возник тот момент, когда он нашёл в шкафчике в ванной… сейчас ему стало невыносимо тяжело. Ведь тогда он подумал, что это для удовольствия. А теперь он понял: это другое. То, что совершенно не связано с любовью и желанием. Он выдохнул и спросил: — Грег… и что теперь? Твой рассказ… он тяжёлый и страшный. И я всё ещё не понимаю: как я могу тебе помочь? — Тиль, только ты и сможешь. Грег взял себя в руки. Теперь он смотрел на Тиля обычным — правда, очень усталым — взглядом. Без той отчаянной мольбы, что была минуту назад. Просто смотрел, и в этом взгляде была только усталость и какая-то тихая, почти обречённая надежда. — После долгих поисков я нашёл этого человека. Пауза. Ветер чуть шевельнул воду у берега, где-то далеко крикнула птица. Тишина между ними стала другой — не давящей, а наполненной ожиданием. — Это ты, Тиль. Ты тот, кто не вызывает в моём теле те мучающие меня столько времени чувства. Только тебе я готов доверить своё тело. Только ты можешь мне помочь. Он помолчал, собираясь с силами. — Тиль, и ещё я хочу, чтобы ты знал. Я никогда не считал себя геем. Я считал себя больным человеком. Но, Тиль… сейчас… в моём сердце живёт любовь. К тебе, Тиль.  Я люблю тебя. Грег говорил это тихо, почти без интонаций, как констатировал факт. Но в этой тишине, на берегу озера, под крики птиц и лёгкий плеск воды, эти слова звучали громче любого крика. — Но я прекрасно понимаю, что не имею права ждать от тебя взаимности. И я прошу только одно. Помоги мне… в терапевтических целях. Только с тобой я могу получить шанс на излечение. Он сглотнул, провёл рукой по лицу — жест, выдающий усталость и напряжение. — А ещё я знаю, помню: ты никогда не был с мужчиной. Но ты пишешь про их любовь, про их близость. Значит, ты можешь эти свои знания применить на практике. Со мной. Голос его дрогнул, но он заставил себя продолжать: — Но, Тиль, если ты отказываешься… я не обижусь. Я пойму. И я… — Грег. Тиль протянул руку и положил её на руку Грега. Та была тёплой, но какой-то безжизненной — как будто принадлежала не живому человеку, а статуе, которая только что ожила и ещё не научилась чувствовать тепло. — Я согласен, Грег. Грег замер. В его глазах мелькнуло что-то — может, надежда, может, неверие. — Но я не знаю, что именно я должен сделать. Расскажешь? Он смотрел на Грега внимательно, спокойно. В его взгляде не было ни жалости, ни страха — только готовность быть рядом. Слушать. Понимать. Помогать. Грег не мог поверить, но отступать было некуда — только вперёд. Он рассказал Тилю о своём плане. Тиль слушал и кивал головой. В этот момент он не думал о том, что Грег давно стал для него кем-то бо́льшим, чем просто друг. Он понимал, конечно: его чувство — это пока не любовь. Но это была глубокая симпатия, такая, что ещё один шаг — маленький, но твёрдый — и он переступит эту грань. Между симпатией и любовью. Сейчас он думал исключительно о спасении Грега. И то, что говорил Грег, он, Тиль, вполне мог сделать. Он так соскучился по ласке и нежности, по тому ощущению в руках, когда касаешься самой любви — той, о которой он писал, но, увы, никогда не испытывал в реальности. — Грег, где мы будем это делать? — У тебя дома. Обстановка должна быть не привычной для меня. Но важно, чтобы это было днём. И обязательно должно быть стоп-слово, потому что вдруг всё пойдёт не так. — Хорошо. Ты готов? Грег помедлил секунду. Потом почти выдохнул слово из себя: — Да. — Тогда поехали. Тиль встал и протянул руку Грегу. Тот ещё раз посмотрел на Тиля — долгим, изучающим взглядом, будто пытаясь запомнить этот момент, этого человека, который только что согласился спасти его. Потом принял руку. Они пошли к машине. За руль сел Тиль.

***

Когда они вошли в квартиру Тиля, Грег почти её не видел. Он только чувствовал ощущение уюта, которое накрыло его с головой, как только он переступил порог. Ни в одной квартире он не испытывал подобного. И даже на секунду засомневался, что всё получится. В квартире Берты тогда он испытывал страх. В квартирах любовников безразличие. Но потом он сказал сам себе: «Не попробую — не узнаю» — и, разувшись, прошёл в комнату. В руках у него был пакет, который он взял из машины. В нём лежала пижама и лёгкая, воздушная повязка, которую он купил утром по дороге к Тилю. Повязка была тёмно-синего цвета — чёрной не было, но цвет не имел значения. По дороге Грег в подробностях рассказал Тилю всё, что произошло тогда с Морисом. Ещё раз. Но теперь он говорил спокойно и тщательно, чтобы Тиль знал, как себя вести. Стоп-слово тоже было определено в машине: «Нет». Грег скажет его в любой момент, и Тиль остановится. — Грег, ты тогда одевайся и ложись, а я приму душ. Презерватив и смазка были не нужны. С Морисом их не было. Всё должно было произойти почти с точностью, но уже по согласию Грега и очень нежно. Тиль почти не готовился. Пока он был в душе, он просто думал о Греге. Его хрупкость, его красота — вот что занимало в этот момент Тиля. И он почувствовал, как его член напрягся. Тиль даже испугался, но тут же взял себя в руки. Сейчас не то время. Испуг сейчас только навредит. И да. Он много раз, когда писал сцены — нежные, полные любви, — пропускал их через себя, через свои ощущения со стороны обоих героев. Сейчас ему предстояло сделать то же самое. Написать подобную сцену, но уже в реальности, где один из героев — он. Тиль. Пока Тиль был в душе, Грег переоделся в пижаму и, завязав себе глаза, лёг в постель, повернувшись на бок — как тогда. Тьма за повязкой была плотной и давящей. Грег ощутил почти животный страх — тот самый, что когда-то сковал его тело и душу. Озноб пробежал по коже, его затрясло. И в этот момент, вопреки ужасу, по телу побежали те самые мурашки — предательские, непрошеные, а из члена начала сочиться смазка. Тело помнило. Оно всегда помнило, даже когда разум кричал от отвращения и боли. Он слышал, как Тиль вышел из душа. Как подошёл к кровати. Каждый шаг отдавался в висках глухим стуком. Потом Грег почувствовал, как Тиль лёг рядом. Тёплое, живое тело совсем близко — и Грег замер. Окаменел. Превратился в статую, неспособную пошевелиться. Но в этот момент рука Тиля — лёгкая, почти невесомая — скользнула вдоль его руки. Просто погладила, едва касаясь кожи. Без требований, без натиска. А затем шёпот: — Грег, ты прекрасен. Ты мой цветок. Самый нежный, самый красивый. Тиль говорил это тихо, почти нараспев, и его слова обволакивали, успокаивали, пробивались сквозь панику. Он медленно вёл рукой по ногам Грега, по бёдрам, лаская сквозь ткань пижамы, и каждое прикосновение было вопросом: «Можно? Ты здесь? Ты со мной?» Грег начал дышать глубже. Напряжение потихоньку отпускало мышцы. Член горел, пульсировал, но Тиль не спешил. Он знал: всему своё время. Сейчас главное — не торопиться, не спугнуть. Он прикоснулся губами к волосам Грега, вдохнул их запах. Потом стал целовать затылок — нежно, медленно, словно запечатывая каждым поцелуем старую боль. Одновременно его рука скользнула под пижамную рубашку, погладила спину, бока — и замерла, готовая в любой момент отступить. Грег издал тихий, сдавленный стон — и вдруг прижался к Тилю. Всем телом. Доверчиво, как ребёнок, который наконец нашёл защиту. И в этот момент Грег почувствовал: его тело меняется. Оно перестало быть чужим, враждебным. Оно становилось мягким, податливым, живым. Будто многолетняя тяжесть, которую он носил в себе, вдруг отпустила. Тиль это почувствовал. Дыхание Грега стало ровнее, мышцы расслабились под его пальцами. И тогда он позволил себе стать смелее. Он аккуратно, почти благоговейно, спустил с Грега пижамные брюки. Потом, не снимая нижнего белья, осторожно высвободил свой   член — так бережно, будто прикасался к самому хрупкому в мире. Никакой резкости, никакой торопливости. Только нежность. Он почти невесомо коснулся им бёдер Грега, продолжая гладить, мять, разминать его тело — словно скульптор, который мягкими движениями убирает лишнее, освобождая истинную форму. С каждым прикосновением уходили зажимы, таяли блоки, которые годами держали Грега в плену. Тиль чувствовал, как его собственный член наливается жаром, становится влажным от предвкушения. Он прошептал в волосы Грега: — Ты готов, мой нежный цветок? Грег ответил не сразу. Секунду, другую — и тихий, почти беззвучный шёпот: — Да… я готов. Тиль собрал смазку со своего члена и осторожно коснулся пальцами самого узкого отверстия между бёдер. И сразу почувствовал, как тело Грега сжалось, напряглось. Он остановился. Замер. И снова зашептал — тепло, уверенно, нежно: — Не бойся… я с тобой. Я не опасен. Я… Грег… я люблю тебя… В этот момент у обоих закружилась голова. Потому что Тиль понял: он переступил грань. Не физическую — душевную. В этот момент, когда Грег — такой уязвимый, такой прекрасный — был полностью в его власти, Тиль осознал, что любит его. По-настоящему. Без оглядки. Навсегда. А Грег… он таял. Таял в этой нежности, в этом голосе, в этих руках, которые не требовали, а дарили. — Я не боюсь, Тиль… можно… пожалуйста, войди. — Ещё рано. Ты не готов. Потерпи немного. Голос Тиля срывался, но в этой сбивчивости было больше любви, чем в самых гладких словах. И эта любовь сводила Грега с ума. Когда палец Тиля наконец скользнул внутрь, Грег снова застонал — и сорвал повязку с глаз. Она мешала. Мешала видеть того, кто дарил ему это освобождение. Мешала быть здесь и сейчас, в этом моменте, где не было места прошлому. Тиль добавлял пальцы медленно, бережно, всё время следя за реакцией Грега. И когда лёгкость движений подсказала ему, что можно идти дальше, он вытащил пальцы. Грег сразу почувствовал прохладу — но лишь на секунду. Тиль вошёл в него — медленно, осторожно, наполняя теплом. Помедлив немного, он начал двигаться. А потом, когда увидел, что Грег полностью расслабился, просунул руку и обхватил его член. Тот отозвался сразу — жарко, благодарно, будто только и ждал этого прикосновения. Движения Тиля становились ритмичнее, глубже. Рука двигалась в такт, стимулируя, приближая. И наконец Грег закончил — с тихим, освобождающим стоном, излившись прямо в ладонь Тиля. А через секунду, с громким, счастливым выдохом, закончил и Тиль. Они лежали рядом, тяжело дыша. В комнате было тихо, только где-то далеко за окном шумел город. Тиль обнял Грега, притянул к себе, уткнулся носом в его волосы. — Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, что доверился. Грег не ответил. Он просто прижался сильнее и закрыл глаза. Впервые за долгие годы — спокойно.