De Profundis

Юный Майкл отродясь не ведал слепой веры. Он не преклонял колен пред золочеными ликами святых, не искал благословения седобородых жрецов и втайне считал долгие молитвы лишь праздной, пустой тратой драгоценного времени. Лишь крепкая сталь, верный щит да собственная сила имели для него истинный вес. Но когда его названый брат, юный Клерик, впервые выразил робкую тягу к священным сводам и вере, Майкл, вопреки всему своему ослиному упрямству, принял сие как должное. То, к чему тянулась светлая душа Уилла, становилось для будущего Паладина непреложной, священной истиной. В тот ясный день они сидели на густой, прогретой солнцем траве, укрывшись в тени раскидистого древа вдали от суеты замкового двора. — Я принял твердое решение, — негромко, но с непоколебимой уверенностью произнес Уилл, глядя прямо пред собой.  — Я отправляюсь на учение в храм. Майкл, доселе безмятежно перебиравший в пальцах стебельки трав, резко нахмурил темные брови и вскинул на друга непонимающий, почти возмущенный взор. — В храм? — горячо воскликнул он. — С твоим-то великим даром?! Уилл в ответ лишь упрямо свел брови, не собираясь отступать. — Да. И что в том дурного? Не всякому суждено грезить о ратных подвигах, крови и тяжелых доспехах, подобно тебе. Майкл прерывисто, с нескрываемой обидой вздохнул, подаваясь вперед. — Но как же так?! — в его юношеском голосе проскользнуло отчаяние. — Мы ведь давали клятву! Мы условились, что всегда будем неразлучны! Уилл устало, тяжело выдохнул. Он провел тонкой ладонью по бледному лицу, мягким, привычным движением откидывая назад отросшие, непослушные пряди волос. — Мы и будем вместе, Майкл, — мягко, примирительно молвил он, пытаясь достучаться до разума друга.  — Мы ведь оба останемся служить при королевском дворе. — Но это вовсе не так, как мы договаривались! — не унимался юный воитель, уязвленный тем, что их общая мечта дает трещину. — Майкл! — голос Уилла вдруг обрел звенящую твердость, заставив будущего Паладина умолкнуть. — Я не желаю быть рыцарем. Мне претит нести смерть. Моя истинная сила — это чистый Свет. Мое призвание — исцелять чужие раны и даровать утешение, а не проливать кровь в жестокой драке. Майкл тяжело выдохнул, еще пуще хмуря темные брови. — Как пожелаешь. Отныне мы будем видеться лишь урывками, — с глухой обидой бросил он. Отрок отвернулся, подтянул колени к груди и упрямо спрятал в них лицо. Юношеская горячность никак не давала ему уняться. Мальчишке едва минуло четырнадцать весен, кровь кипела в жилах, и всем своим мятежным сердцем он жаждал лишь одного — неотступно шагать рядом с названым братом, деля с ним одну судьбу на двоих. — Майк... — тихо, с прежней теплотой позвал Уилл. Будущий воитель насторожил слух, словно чуткий лесной зверь, но из ослиного упрямства даже не шелохнулся, не желая оборачиваться на зов. Тогда Уилл осторожно протянул руку и ласково коснулся темных волос друга. Он провел тонкими пальцами по непослушной пряди Майкла, что изрядно отросла за минувшие месяцы. — Мы всегда будем рядом, клянусь тебе, — мягко проворковал юный Клерик.  — Мне должно в полной мере постичь священные таинства, взрастить свою силу и духом, и телом. У каждого из нас свое предначертание, свой удел, дарованный свыше. Но разве разность путей способна разрушить узы нашей дружбы? Уилл с робкой, почти детской шалостью принялся накручивать на палец непокорный кудрявый локон будущего Паладина. Склонив голову набок, светлый юноша пытливо попытался заглянуть в спрятанное лицо Майкла, силясь отыскать в его упрямом взоре прощение. — В таком разе я стану твоим Паладином. Уилл изумленно вскинул брови, а Майк наконец поднял голову, встречаясь с ним пылающим, полным непреклонной решимости взором. — Всякому Клерику подобает иметь верного защитника, — горячо продолжил юноша.  — Ты станешь моим Лекарем, а я сделаюсь твоим личным Рыцарем. Мы не расстанемся. Уилл растерянно захлопал пушистыми ресницами, не смея поверить в столь смелую клятву. — Я... я не ведаю, дозволят ли нам подобное... — Дозволят, — упрямо отрезал Майкл.  — Я стану упражняться с мечом пуще прежнего, не зная отдыха, дабы доказать свое право. Он повернулся к Уиллу всем корпусом и, скосив глаза на тонкую руку друга, что всё еще неосознанно теребила его локон, с тяжелым вздохом изрек: — Надобно бы остричь сию гриву... Уилл задумчиво поджал губы, не спеша убирать ладонь. — Тебе... тебе и так весьма к лицу... — робко возразил он. Майкл недоверчиво вскинул брови, всем своим видом выражая сомнение. — Мои кудри отросли, словно у красной девицы. Негоже так будущему воину. — И всё же... это красиво... — совсем тихо, едва слышно пролепетал светлый юноша, не в силах лукавить. Услышав сие, Майкл пуще прежнего сдвинул брови, силясь скрыть внезапно нахлынувшее, неведомое доселе смятение. На его бледных щеках вспыхнул легкий румянец, и он поспешно, почти испуганно отвел взор в сторону. Тем временем юный Клерик, осознав дерзость своих слов и густо залившись краской, смущенно отнял руку, наконец отпуская непокорную темную прядь из своих пальцев. И он сдержал свою клятву. Годы шли, и Майкл не знал устали в ратном деле. Как-то раз юный Клерик неспешно проходил по галерее мимо тренировочного двора. Шестнадцатилетний Майк, стянув отросшие темные кудри в тугой узел на затылке и обнажив крепкий, блестящий от испарины торс, на равных бился с взрослыми, бывалыми воинами. Он с пугающей легкостью повелевал тяжелым мечом. На вытоптанном песке площадки юноша играючи уклонялся от чужих выпадов, молниеносно и разяще пуская в ход свой щит.  Одним неуловимым движением Майкл выбил оружие из рук одного ратного брата, а второго столь ловко оттеснил стальным краем щита, что едва не снес тому половину чуба. Юный Паладин звонко и открыто рассмеялся, тяжело и радостно дыша, покуда поверженные рыцари, пораженные его неистовой прытью, шумно выдыхали и одобрительно кричали ему слова похвалы.  Уилл, сокрытый тенью арочных сводов, наблюдал за сим действом из-за каменной колонны, лишь судорожно сглатывая вставший в горле ком. Он любил тайно взирать на поединки Майкла. Но с каждым таким разом Клерик всё явственнее осознавал, что грудь его полнится отнюдь не только братской гордостью. То было нечто иное, неведомое и пугающее...всепоглощающая страсть. То, с какой звериной грацией Майкл кружил по двору, как взметался его сверкающий клинок, как играли мышцы под разгоряченной кожей и как легко срывались с губ слова боевых заклятий — всё это неистово, до дрожи в коленях будоражило кровь. Уилл с силой зажмурился, в смятении отворачивая голову и прижимаясь пылающей щекой к спасительному холоду камня. Он и прежде подмечал за собой сию тайную тягу. Но годы шли, отрочество уступало место юности, и наваждение более не казалось невинным ребячеством. Он с ужасом ловил себя на мысли, что жадно, почти алчно пожирает своего защитника потемневшим взором... и сие обжигающее вожделение было совершенно не присуще, и даже губительно для светлого Клерика, чья душа должна была принадлежать одной лишь непорочной вере. Стоя подле своего духовного наставника, Уилл нервно теребил край светлой мантии. Вот и настал сей роковой день... день посвящения Майкла в рыцари королевства. И, казалось бы, то был миг великого торжества, но юный Клерик не ведал и крупицы радости. В его глазах Майкл прямо сейчас скреплял незримый, гибельный договор со смертью во имя короны. Старший жрец, возвышавшийся подле Уилла, властным жестом повелел ему поднести священный клинок — церемониальный меч, коим испокон веков вершилось таинство посвящения. Юноша повиновался, ступая на негнущихся ногах и передавая тяжелую сталь. Майкл, смиренно преклонив колено у подножия мраморных ступеней, замер в ожидании. Верховный настоятель храма чинно сошел к нему и плашмя коснулся холодным лезвием склоненной темной головы. — Сэр Майкл, — раскатился под высокими каменными сводами торжественный глас старца. — Присягаешь ли ты вовек служить нашему королевству и праведному Свету?  Даешь ли ты нерушимую клятву верности до последнего своего вздоха? Майкл коротко кивнул, еще ниже опуская голову. Он прижал крепкую ладонь к груди, туда, где гулко билось отважное сердце. — Даю нерушимую клятву, — твердо, без единой тени сомнения отозвался юноша. — Да пребудет с тобою Свет, — величаво изрек настоятель, завершая священный обряд. Уилл, стоявший на пару ступеней выше, с замиранием сердца взирал на сие действо. Он мог лишь в бессильной, томящей тревоге напряженно терзать зубами побледневшие губы. В его измученной душе крепла пугающая уверенность: отныне всё станет лишь хуже. Тень грядущей скорби и крови уже незримо нависла над их общим путем. Уилл поспешно покинул гулкие своды храма тотчас по завершении обряда. Вокруг бушевало людское море: двор на все голоса славил новоиспеченного рыцаря, чье ратное мастерство и владение первозданным Светом уже успели снискать великую славу. Клерик незаметной тенью проскользнул сквозь строй торжествующей гвардии и устремился вниз по крутым каменным ступеням. Сейчас он жаждал лишь одного — не видеть его лица. Совершенно не видеть. Ноги сами вывели юношу в длинную, полутемную галерею, что примыкала к ристалищу — излюбленному месту тренировок Майкла. Ныне здесь царило благодатное безмолвие. Ни единой души.  Уилл бессильно опустился на холодные плиты, судорожно, с надрывом выдыхая. Его душа рвалась на части, растворяясь в пучине скопившихся чувств. Он до одури страшился за жизнь своего друга. Неся службу в лазарете цитадели и постигая светлые таинства исцеления, Уилл слишком часто зрел, что творит жестокий мир с отважными рыцарями. Он видел их истерзанные тела.  Видел, как неумолимо настигает их гибель, задувая искру жизни в остекленевших очах. Уилл горестно вздохнул, откидывая голову на серый камень стены и прикрывая отяжелевшие веки. Но самым страшным проклятием были его собственные чувства к Паладину. Они отнюдь не походили на праведную братскую любовь. И это до смерти пугало юного Клерика. Эта непреодолимая, тайная тяга заставляла его всё чаще сторониться Майкла, пряча глаза.  Разумеется, воитель не мог разделить сей страсти. У Майкла была леди Джейн, и весь двор в едином порыве уповал на их грядущий благочестивый союз. Меж Клериком и его защитником от века не могло быть ничего иного... Уилл устало провел дрожащей ладонью по бледному лицу. Внезапно он замер, насторожив слух. Чутье лекаря не подвело его: он отчетливо ощутил чужое, мощное присутствие. Юноша осторожно приподнялся и робко, стараясь не выдать себя ни единым шорохом, выглянул из-за каменного столпа, устремляя взор на пустующую песчаную арену. Там был Майкл. Паладин всё еще пребывал в своем парадном облачении, но, вопреки торжеству дня, предавался изнурительной тренировке. Однако в его движениях сквозило нечто иное... нечто пугающее и дикое, не свойственное праведному рыцарю. Майкл, словно напитывая клинок неведомой, сокрушительной мощью, с силой вонзал его в твердь. Земля под его сапогами жалобно содрогалась, расползаясь светящимися золотыми трещинами. Из этих разломов стремительно, с глухим хрустом вырастали остроконечные кристаллы чистого Света, дабы в следующий миг бесследно рассыпаться в прах. Юный рыцарь был столь пугающе, до исступления сосредоточен, что сие не на шутку поразило Уилла. Но стоило Майклу нанести еще один безжалостный удар мечом, как Клерик болезненно скривился. От скрежета стали и хруста камня по его собственным венам прокатилась волна чужого страдания — он всем своим естеством чуял, как нестерпимо больно сейчас израненной земле. Не в силах более таиться, Уилл стремительной тенью вынырнул из-за каменных колонн и властно взмахнул рукой.  Повинуясь его немому зову, из-под земли молниеносно вырвалась толстая, сияющая золотом лоза. Она, словно живая змея, обвилась вокруг лезвия и резким, непреодолимым рывком вырвала тяжелый меч прямо из рук опешившего Майкла. Рыцарь вскинул голову, и в очах его на миг полыхнул дикий, звериный гнев, но, узрев пред собой Уилла, он в тот же миг смягчился. — Уильям! — радостно выдохнул он. Уилл прерывисто вздохнул, подходя к нему почти вплотную. — Ты видел?! — глаза Майкла горели неистовым торжеством и юношеской гордостью. — Отныне я полноправный рыцарь королевской гвардии! Еще немного усердия на ристалище, и я непременно удостоюсь звания Паладина! Но Клерик лишь смерил его тяжелым, исполненным скорби взором. — Майкл... впредь не смей творить подобное колдовство, — сурово, чеканя каждое слово, произнес он.  — Ты безжалостно калечишь земную твердь. Светлая радость на лице рыцаря вмиг померкла, уступая место горькой обиде и хмурому непониманию. — И сие всё, что тебя ныне тревожит? — с досадой вопросил он, делая шаг навстречу.  — Неужто я не заслужил от тебя ни единого слова похвалы в такой день? Уилл упрямо поджал бледные губы. Он плавно опустил руку, и золотая лоза, покорно отпустив тяжелый клинок, растворилась в воздухе, оставив оружие лежать в пыли. — Прими мои поздравления, — сухо, почти ледяным тоном отозвался юноша.  — Но ты еще не Паладин. Майкл досадливо скрипнул зубами, сурово и болезненно сдвинув темные брови. Он совершенно не понимал холода в глазах того, ради кого и взял в руки меч. — Сдается мне, ты совсем не рад за своего названого брата! — бросил он, уязвленный до самой глубины души. — Рад... это... весьма недурно, — тихо, пряча глаза, вымолвил Уилл. Юный Клерик готов был сквозь землю провалиться от стыда и боли. Истинно, в глубине души он был безмерно горд за Майкла. Но леденящий, всепоглощающий страх за его жизнь оказался стократ сильнее любой светлой радости. Уилл воочию зрел, как друг безжалостно истязал себя на ристалище дни и ночи напролет, дабы в столь младые лета снискать рыцарские шпоры и вступить на гибельный путь. Майкл упрямо поджал губы, сжимая кулаки. Обида душила его. — Да ты и вовсе лишен всяких чувств, словно каменный истукан! — с горечью выплюнул новоиспеченный рыцарь.  — Коли тебе и впрямь нет до сего дела, так бы прямо и молвил. Я ведь ради тебя, не щадя живота своего, жилы рву! Уилл виновато отвел потемневший взор. — Я никогда не просил тебя брать в руки меч и становиться рыцарем.  Юный воитель в крайнем возмущении вскинул брови, подаваясь вперед. — А для кого же, во имя Света, я всё это вершу?!  — Майкл... — голос Лекаря дрогнул.  — Ты слишком юн и ослеплен гордыней. Ты не ведаешь страшной цены и кровавых последствий сей клятвы.  — Мы одних лет, Уильям! — вскипел Майк, и глаза его полыхнули гневом.  — А речи ведешь, точно дряхлый старец-настоятель из твоего храма. С тобой сделалось невыносимо скучно! Уилл в потрясении округлил глаза. Сии резкие, брошенные в сердцах слова полоснули по его израненной душе куда больнее любого острого клинка. — А разве я не прав? — не унимался разгоряченный юноша, расхаживая по песку. — Мы боле никуда не ходим вместе. Ты только и ведаешь, что денно и нощно просиживать под мрачными сводами своей церкви! С тобой ныне ни словом обмолвиться, ни по лугам промчаться, как в былые беззаботные дни. Ты словно заживо отсек себя от всего мира! Клянусь Светом, кроме заученных молитв и псалмов, в твоей голове не осталось ровным счетом ничего!  «Есть... там есть ты. Ты — с обнаженным станом на ристалище, ты — измотанный тяжелым боем, ты — звонко смеющийся и живой». Вот как отчаянно, до боли в груди жаждал ответить ему Уилл. Но слова эти, полные запретной, греховной страсти, так и остались лежать тяжким камнем на дне его души, не смея сорваться с сомкнутых губ. — Пусть... пусть будет по-твоему, — глухо, едва сдерживая предательскую дрожь в голосе, вымолвил Уилл. Он низко опустил голову, пряча в тени искаженное затаенной болью лицо, и круто развернулся. Полы его светлой мантии взметнулись, когда он спешно зашагал прочь от ристалища, ища спасения под сводами холодных каменных галерей.  Но Майкл, снедаемый жгучей, юношеской обидой, и не думал униматься. Тяжело чеканя шаг, он устремился следом за беглецом, настигая его в полумраке коридора. — И вот опять! Очередной побег! — его язвительный, полный горечи голос гулким эхом заметался меж колонн.  — Кто бы, во имя Света, сомневался! Неужто ты ныне обучился лишь тому, чтобы трусливо сбегать от меня? Рыцарь наступал, распаляясь всё пуще, слова срывались с его губ ядовитыми стрелами: — Я здесь жилы рву, плоть свою истязаю ради тебя, свято чтя нашу клятву! Ах да, как же...  Ты ведь давно предал ее забвению. Ты забыл обо всём на свете, ослепленный своими золочеными алтарями да высокими сводами! Забыл о том, в чем мы клялись друг другу пред небесами, забыл, что я вообще существую на этом свете! Уилл судорожно, со свистом втянул в грудь стылый воздух. Чаша его терпения переполнилась. Он резко оборвал шаг и стремительно обернулся. Клерик шагнул навстречу и оказался к Майклу непозволительно, опасно близко.  Взгляд Уилла, доселе кроткий и смиренный, теперь метал гневные искры, скрывая за собой бурю запретных чувств. — Всё ли ты сказал? — процедил он, и голос его, зазвеневший ледяной сталью, заставил Майкла на миг опешить. — Я не желаю боле терпеть сии мерзкие, несправедливые речи, брошенные мне в лицо. — Ты горазд лишь бросаться пустыми угрозами. И что же ты мне сотворишь? — Майкл сурово сдвинул брови и издал нервный, резкий смешок, не отступая ни на шаг.  — Ну да, конечно... ты только и умеешь, что рядиться в тогу праведного, непогрешимого отрока. Должно быть, весьма сладостно отходить ко сну с мыслью, что ты окончательно предал забвению своего названого брата? Уилл болезненно скривился, до побеления сжав тонкие губы. «Предал забвению»... как же. Забыл столь крепко, что мысли о юном воителе изводили его до исступления, не отпуская ни на миг. Забыл так, что впервые в жизни познал постыдную, обжигающую плоть усладу в глухой ночи, задыхаясь и призывая в греховных мыслях один лишь его образ. Никакой он не святой. Он был одержим им, снедаем безумной тягой, словно самым страшным из демонов, и сие проклятие пускало корни всё глубже. — Майкл. Ты поистине велик. Просто невыразимо восхитителен, — процедил Клерик. Голос его дрожал, но слова сочились едким, отчаянным сарказмом, а на бледном лице застыла горькая усмешка. Он сделал шаг назад, с усилием разрывая ту опасную, дурманящую близость, что грозила лишить его последних крох рассудка. — А теперь оставь меня в покое. Мой час молитвы настал, — холодно бросил Уилл, отворачиваясь и пряча глаза во мраке коридора.  — Ступай же. Предавайся пиршеству и ликуй на своем празднестве. Майкл так и остался стоять в гулкой пустоте холодной галереи. Он гневно фыркнул, упрямо сжимая пудовые кулаки. Он еще докажет ему.  Непременно докажет, чего стоит его клятва.  Уилл мог бы поклясться Светом: никогда доселе он не зрел Майкла столь неистовым, столь без остатка поглощенным ратным делом. С той роковой ссоры они, словно сговорившись, завели жестокую, изводящую обоих игру. Отныне с их губ слетали лишь сухие, полные холодного официоза речи.  Никаких более детских прозвищ, никаких теплых бесед — лишь титулы да поклоны, и каждый тщился превзойти другого в этой ледяной учтивости. Клерик изо всех сил пытался утопить свою греховную тоску в пучине многочасовых молитв, но взоры его раз за разом предательски обращались к тренировочному двору. Сокрытый в тени колонн, он воочию наблюдал, как неумолимо взрослеет его рыцарь. Темные кудри Майкла отросли еще пуще, плечи раздались вширь, а тело налилось тяжелой, первобытной мощью истинного мужа. На загорелой, лоснящейся от пота коже уже запечатлелись первые суровые отметины — шрамы от беспощадных поединков, каждый из которых оставлял незримый рубец и на сердце самого Уилла. И вот пробил долгожданный час.  Восемнадцать весен — и день возведения Майкла в сан Паладина. Юноша снискал небывалую славу, проявив великое мастерство и отвагу в схватке с жутким исчадием, что повадилось бродить у самых стен цитадели. В свои младые лета он одолел чудовище, в то время как Уилл, узнав о сече, едва не испустил дух от леденящего страха. Все эти годы Клерик только и делал, что исступленно вымаливал у Небес защиту для этого безумца. И ныне Уилл, облаченный в торжественную белоснежную мантию, богато расшитую червонным золотом, стоял в сонме высших жрецов и просветителей. Ему, уже познавшему великие таинства, выпал жребий самолично посвятить Майкла в Паладины. Юноша нервно скомкал край тяжелой ткани. Сие казалось немыслимой, изощренной пыткой — вновь узреть воителя в том же самом положении, что и два года назад, но теперь самому вершить обряд. Уилл, чувствуя, как предательски дрожат и подкашиваются колени, сделал шаг вниз по мраморным ступеням. У его ног, смиренно преклонив колено, замер Майкл. Он невообразимо возмужал со дня их последней клятвы. Густые пряди были послушно стянуты в тугой хвост на затылке, открывая точеные, суровые черты. Клерик судорожно сглотнул, нависая над ним. — Сэр Майкл…  Рыцарь вскинул голову. Он отнял широкую ладонь от сердца и устремил на Уилла столь глубокий, пронзительный и почти щенячий в своей преданности взор, что у Лекаря перехватило дыхание. — Готов ли ты... принять бремя Паладина и служить королевству? — голос Уилла дрогнул, но он заставил себя продолжить.  — Готов ли ты блюсти нерушимую верность и нести сей высокий сан так, как подобает истинному защитнику Света?  Майкл неотрывно, словно завороженный, следил за губами Уилла, жадно ловя каждое оброненное им слово снизу вверх. — Да, — выдохнул воитель.  — Сие будет для меня величайшей честью. Уилл прерывисто вздохнул. Дрожащими пальцами он принял с бархатной подушки из рук служки золотой венец и бережно возложил его на темную макушку Майкла.  Губы Клерика беззвучно шевелились, вторя заученным словам священного благословения, но сам он совершенно не ведал, что именно шепчет. Его разум и истерзанная душа витали бесконечно далеко от праведных молитв... в пучине совсем иных, темных и сладких грез. Уилл поспешно отнял дрожащие длани от венца и, не смея более поднять глаз, отступил вверх по мраморным ступеням. Казалось, он готов был вспыхнуть и сгореть дотла прямо на том самом месте пред алтарем. Сие было свыше его сил. Слишком мучительно... Клерик покорно, словно в тяжелом забытье, достоял до завершения великого таинства, а после пулей вырвался из-под давящих, благовонных сводов храма. Мочи его более не было. Всякий раз, перехватывая во время обряда сияющие, исполненные нежной гордости взоры леди Джейн, кои она щедро дарила новообращенному Паладину, Уилл захлебывался темной, первобытной ревностью, что ядом растекалась по венам.  Он птицей слетел по крутой храмовой лестнице и, метнувшись за глухой угол каменной ограды, привалился к холодной стене, жадно, с надрывом хватая ртом стылый воздух. Сердце в груди билось пойманной птицей, грозя проломить ребра, а всё тело снедал нестерпимый, обжигающий жар. Внутренности скрутило мучительным, тугим узлом. Он вожделел Майкла. Жаждал столь неистово, столь слепо, что от сего осознания стыла кровь и леденела душа. Он алкал своего защитника всем своим измученным, истерзанным естеством, напрочь позабыв о святых обетах. Уилл глухо, по-звериному зарычал, пряча пылающее, искаженное мукой лицо в дрожащих ладонях и отчаянно силясь вернуть хоть крупицу здравого рассудка. Он просто не в силах был противиться сему губительному наваждению... Стоя в шумной, залитой светом факелов зале во время пышного пиршества в честь нового Паладина королевства, Уилл лишь робко, до побелевших пальцев сжимал тяжелый кубок с вином, украдкой бросая потемневшие взоры в сторону королевского стола. Там, подле Владыки Джима, возвышался Майкл. Юноша был облачен в роскошные, шитые золотом одежды, в его темных волосах поблескивали искусные украшения и тот самый священный венец, коего Уилл касался совсем недавно. Тяжелый праздничный плащ ниспадал с его широких плеч — всё в его облике было именно так, как и подобает великому воителю. А под руку его крепко, с нескрываемой гордостью держала леди Джейн. Она с сияющим, довольным ликом ворковала о чем-то с Королем, то и дело бросая на своего спутника восхищенные взгляды. Уилл тяжело сглотнул, болезненно прищурив очи от сего невыносимого зрелища. — Уилл! Клерик вздрогнул, словно пробудившись от дурного сна, и растерянно повернул голову. Лукас и Дастин, стоявшие подле него, лишь вопросительно вскинули брови. — Ты слушаешь меня, друг мой? — с легким укором вопросил Дастин. — Я ведь битый час распинаюсь невесть пред кем... — Да... да, простите меня, — поспешно пробормотал Уилл, виновато опуская взор. Дастин сокрушенно вздохнул и вновь принялся увлеченно вещать о каких-то премудростях алхимии и свойствах диковинных трав. По правде говоря, Уилла совершенно не волновали тайные науки. И хотя он не виделся с верными назваными братьями долгие месяцы из-за разности их судеб и возложенных на них миссий, ныне он никак не мог сосредоточить на их речах свой мечущийся разум. Его взгляд, словно примагниченный, неотступно возвращался к Майклу. Паладин был истинно великолепен. Невыразимо хорош собой. Умен и статен. А отныне — еще и облечен великой, сокрушительной силой.  Ничуть не дивно, что знатная дева Джейн столь слепо прельстилась таким мужем. Уилл, на свою погибель, прельстился тоже... и эта тайная, греховная тяга сжигала его изнутри пуще адского пламени. Уилл, отродясь не ведавший хмеля, впервые в жизни вкусил терпкий плод виноградной лозы. И сие коварное зелье явно пошло ему не во благо. Спустя два долгих часа шумного пиршества юноша ощутил, как невыносимо тяжелеет голова, а мысли вязнут в дурманящей пелене. Не в силах боле сносить духоту залы и чужие пытливые взоры, он тайком покинул торжество, направив нетвердые стопы к своему излюбленному, сокрытому от мира убежищу. Там, бессильно осев на стылые каменные плиты подле массивных колонн, Клерик отчаянно тщился собрать воедино осколки собственного помутившегося разума. Но Майкл не заставил себя долго ждать. Он, как никто иной, доподлинно ведал, где надобно искать своего беглеца. Уилл, всё еще сидящий во мраке на полу, мутно прищурил захмелевшие очи, когда над ним внезапно нависла исполинская фигура. Могучий силуэт Паладина выхватывали из темноты лишь бледный лик луны да неверный, дрожащий свет одинокого факела на каменной стене. — Уильям. Клерик пуще прежнего свел брови. Майкл! Во всем своем ослепительном, невыносимом великолепии, от которого щемило в груди. — О... — с притворным, пьяным изумлением выдохнул Уилл, но в тот же миг презрительно фыркнул и упрямо отвернул голову в сторону глухой стены. Ему категорически, до смерти нельзя было взирать на него сейчас. Тем паче, когда кровь пылала от вина и запретных желаний. — Я всё никак не мог улучить мгновения, дабы склонить тебя к беседе, — негромко молвил Майкл. Его праздничные одеяния и золотые украшения тихо звякнули, когда он плавно опустился на корточки прямо напротив Уилла, оказываясь с ним лицом к лицу.  — Эти монаршие приемы... ну, сам ведаешь, сколько там пустой суеты и лести. Уилл лишь скупо, словно деревянный истукан, кивнул, не проронив ни звука и продолжая неотрывно вглядываться в спасительный мрак. Майкл тяжело, с затаенной горечью выдохнул, склоняя увенчанную золотом голову. — Я ведь отныне истинный Паладин, Уилл. А ты... неужто ты так и не сыщешь для меня ни единого слова? — Сие... весьма недурно. Воистину достойно, — с трудом ворочая отяжелевшим языком, обронил Уилл. Он бросил короткий, затуманенный взор в сторону Майкла. Уж то ли коварный хмель так затмевал разум, то ли Клерик и впрямь окончательно лишился рассудка, но он чуял присутствие своего Паладина буквально каждой клеточкой горящего тела. Воздух меж ними, казалось, искрил и дрожал. Майкл был невыразимо, дьявольски хорош собой. Даже сейчас, когда рыцарь устало потер отяжелевшие веки, смывая с лица светскую фальшь, он мнился Уиллу снизошедшим с небес, безупречным божеством. Губы Клерика сами собой приоткрылись, ловя спертый воздух. Одно лишь воспоминание о том, как Майкл взирал на него там, в храме — снизу вверх, с той слепой, щенячьей, безраздельной преданностью во взоре, — сводило нутро сладким, невыносимым спазмом, от которого слабели колени. Майкл же пытливо и неотрывно следил за тем, как меняется, искажаясь от тайных мук, бледный лик его Лекаря. Уилл так и не смел поднять на него очей, упрямо и слепо уставившись куда-то вниз, на каменные плиты. Паладин непонимающе свел темные брови. Он медленно протянул руку и тыльной стороной широкой, мозолистой ладони бережно, почти невесомо скользнул по пылающей щеке юноши, ощущая исходящий от кожи жар. — Да ты никак пьян, Уильям... — с искренним изумлением выдохнул Майкл. Он тихо фыркнул, и на его суровом лице проступила былая, теплая и мальчишеская улыбка — сие неожиданное открытие его изрядно позабавило.  — Неужто пресветлый Клерик и впрямь вкусил запретный плод лозы? — с лукавой, но затаенной нежностью прошептал Майкл.  Он плавно скользнул пальцами чуть выше, касаясь горячего виска, и Уилл... к величайшему изумлению Паладина, даже не помыслил отстраниться. Напротив, юноша лишь покорно, с тихим, едва уловимым рваным выдохом прильнул щекой к широкой, мозолистой ладони Майкла. Он смежил отяжелевшие веки, всецело отдаваясь этой нежданной, обжигающей ласке, словно измученный жаждой путник, наконец припавший к живительному источнику,  У Майкла от сего зрелища разом перехватило дыхание. Губы его в немом потрясении приоткрылись. Он завороженно, не смея даже шелохнуться, взирал на то, как гордый, отгородившийся от него ледяной стеной Лекарь ластится к его руке. Сие казалось немыслимым чудом после долгих месяцев холода, отчуждения и постоянных трусливых побегов. Они давным-давно не вели теплых бесед, как в былые, беззаботные времена. Да и чего уж таить грех пред небесами — они более вовсе не были теми неразлучными друзьями. И по этой утраченной, бесценной близости сердце молодого воителя тосковало столь люто, что порою выло диким зверем. — Я тосковал по тебе, — сорвался с губ Майкла хриплый, надломленный шепот, в коем обнажилась вся его израненная душа.  — Безумно тосковал, Уильям. Уилл медленно, словно пробуждаясь от долгого сна, приоткрыл очи. Густая пелена хмеля в них на краткий миг расступилась, уступая место чему-то глубинному, отчаянному и пугающе откровенному. — Воистину? — тихо, с затаенной надеждой вопросил Уилл, еще доверчивее склоняя голову к широкой ладони воителя. — Воистину так... мне невыносимо недостает тебя, — хрипло выдохнул Майкл, не в силах отвести горящего взора от его бледного лица. Уилл судорожно сглотнул. В горле мучительно пересохло от выпитого хмеля, и он заторможенно, по-кошачьи моргнул, силясь сбросить дурманящую пелену. Юноша медленно повернул пылающее лицо к длани Майкла, едва заметно приоткрыл влажные губы и... оставил на его коже робкий, трепетный поцелуй. Сердце новоиспеченного Паладина в тот же миг оборвалось и рухнуло куда-то в самые пятки. Он оцепенел, словно пораженный громом небесным. Вниз по позвоночнику метнулась столь жгучая искра, а по коже рассыпался такой рой мурашек, что Майкла едва не замутило от нахлынувшего первобытного, оглушающего трепета. Внутренности предательски скрутило тугим, сладостным и пугающим узлом. Уилл, тихо цмокнув губами, неспешно отстранился. В его потемневших, затуманенных глазах плескалась глубокая, беспросветная скорбь, кою он более не находил сил таить. — Не быть мне вовек тем праведным и чистым Клериком, коего ты столь жаждешь зреть подле себя, — с горькой, надломленной усмешкой изрек он.  Майкл потрясенно вскинул брови. Его рука, всё еще хранившая на себе обжигающий след чужих губ, так и застыла в воздухе подле лица Уилла, покуда могучий воитель отчаянно и тщетно силился унять внезапную, колотящую его крупную дрожь. — Мне... мне неведомо, каков ты должен быть в глазах праведников, — хрипло отозвался Майкл.  — Главное, дабы это был ты. Он растерянно, словно пробуждаясь от глубокого колдовского сна, моргнул и медленно отнял онемевшую длань. Кожа на том месте, где ее только что коснулись мягкие, влажные губы, нестерпимо пылала, отзываясь сладким, покалывающим жаром, что неумолимо проникал в самую кровь и туманил рассудок. — Просто... — новоиспеченный рыцарь судорожно вздохнул, не в силах разорвать эту дурманящую близость. Он взирал в бледное лицо Клерика с отчаянной, обнажающей душу мольбой.  — Дозволь мне быть твоим Паладином. Быть твоим щитом и тенью. Сие есть всё, о чем я ныне прошу. Уилл устало, с невыносимой тяжестью смежил отяжелевшие веки, пряча под пушистыми ресницами бурю своих невысказанных мук и ту отравляющую, запретную страсть, что грозила сжечь его дотла. — Я... отродясь сего не воспрещал.  Майкл с видимым, глубоким облегчением выдохнул и коротко, торжественно кивнул. — Подай мне длань, — негромко, но с непоколебимой твердостью попросил он. Уилл в растерянности вскинул брови.  Дурманящий хмель на краткий миг отступил, уступая место безотчетной тревоге, однако юноша робко, протянул свою тонкую ладонь. Майкл бережно, словно величайшую из святынь, принял ее в свои огрубевшие пальцы. Он низко склонил увенчанную золотом голову и с невыразимой, почти молитвенной преданностью припал горячими губами к выступающим костяшкам. Затем его поцелуи, исполненные обжигающей, немыслимой нежности, медленно и трепетно заскользили ниже, покрывая каждый дрожащий перст светлого Клерика. — Я клянусь быть для тебя истинным, достойным Паладином, — глухо, словно принося святой обет, прошептал воитель прямо в кожу, обдавая ее прерывистым, жарким дыханием. — Майк... — сорвался с губ Уилла сдавленный, полный отчаяния и сладкой муки выдох. Услышав свое прежнее, позабытое в угоду гордыне имя, Майкл медленно поднял лицо. Он вновь воззрился на юношу тем самым, пронзающим насквозь, по-щенячьи преданным и глубоким взглядом, коим одаривал его несколько часов назад на мраморных ступенях храма. Уилл физически ощутил, как его измученное сердце обрывается и с оглушительным гулом падает куда-то в самые пятки. Дыхание перехватило тугим, болезненным спазмом, а по спине вновь побежал колючий холод. Подобного поворота он совершенно не чаял узреть.  Уилл, пребывая в дурманящей пелене хмеля, медленно, словно в тяжелом, тягучем сне, протянул дрожащую длань к лицу своего рыцаря. Его тонкие персты робко коснулись волевого подбородка воителя. С легким, но неведомо откуда взявшимся властным нажимом юноша заставил Майкла чуть приподнять голову. Затем его большой палец с пугающей, томительной медлительностью и почти невесомо заскользил по нижней губе Паладина. Майкл в немом потрясении вскинул брови. Его темные очи широко распахнулись, и в них вновь мелькнула та самая беззащитная, растерянная щенячья покорность. Он так и замер с запрокинутой головой, всё еще бережно сжимая в своей огрубевшей ладони запястье Уилла. Паладин не смел даже сделать вдох, страшась спугнуть сие немыслимое наваждение, покуда Клерик продолжал свою дерзновенную ласку. Уилл же, окончательно утратив остатки былого благочестия и рассудка, неотрывно, завороженно взирал на эти приоткрытые уста. Он медленно осязал их тепло и упругую мягкость, словно слепец, пытливо и жадно познающий некое великое, запретное таинство.  — Негоже лобызать мне длани, точно красной девице, Майкл, — низким, хриплым шепотом изрек Клерик, не отнимая пальца и продолжая свою неспешную, сводящую с ума пытку. Майкл судорожно, с тяжелым глотком втянул воздух, всё так же растерянно хлопая густыми ресницами. Уилл же, наконец, прервал свое завороженное созерцание. Он неспешно поднял свой затуманенный хмелем и обнаженной тоской взор, переведя его с приоткрытых губ Паладина прямо в его потрясенные темные очи. Юноша болезненно прищурился, и его собственные влажные уста дрогнули в горькой, надломленной усмешке. — Для подобных таинств и нежных действ у тебя отныне имеется законная невеста. Услышав сие, Майкл резко, словно от удара хлыстом, нахмурился. Пелена дурманящего наваждения спала, уступая место суровой яви. Брови его тяжело сошлись на переносице, а в глазах мелькнуло искреннее смятение. Невеста? Леди Джейн... — К чему сии пустые речи о Джейн? — глухо, с затаенной мукой отозвался Майкл.  — Ты — это ты, Уильям. А она — лишь она. Меж вами нет и не может быть равенства. Уилл судорожно сглотнул, нервно облизав пересохшие от хмеля и волнения уста. Он, всё так же удерживая палец подле губ Майкла, мягко, почти неуверенно надавил на нижнюю губу. Тонкая кисть Клерика предательски дрогнула в воздухе. Майкл прерывисто, горячо выдохнул. Смежив потемневшие очи, он послушно, словно прирученный и изголодавшийся зверь, подался вперед, навстречу дрожащим перстам. Приоткрыв губы, Паладин трепетно обхватил подушечку пальца Уилла, осыпая ее жаркими, влажными поцелуями. Уилл рвано вдохнул, силясь отнять руку, дабы разорвать сие безумие, но широкая, крепкая длань воителя мертвой хваткой сомкнулась на его тонком запястье, не дозволяя отстраниться ни на дюйм. Майкл продолжал исступленно лобызать его палец, словно жадно пробуя его на вкус, дразняще и неистово скользя губами по бледной коже, вымаливая прощение и любовь разом. В тишине с губ Уилла сорвался жалобный, надломленный всхлип, что прозвучал как полный отчаяния стон. Юноша выставил вперед свободную руку, слабо упираясь ладонью в тяжелое золото рыцарских одеяний на широкой груди. — Майкл... молю тебя... — срывающимся шепотом взмолился Клерик, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Остановись... Внезапно сладостное видение дало трещину. Окружающий мир жалобно хрустнул, словно тонкий лед, и всё вокруг стремительно поплыло, растворяясь во мраке. Уилл судорожно распахнул очи и с истошным вдохом вынырнул из ледяной, черной пучины. Юноша жадно хватал ртом стылый воздух, заходясь в мучительном, надрывном кашле. Он слепо барахтался, отчаянно суча руками и ногами, гонимый первобытным страхом уйти на дно. Но в следующий миг пространство вокруг немыслимым образом исказилось, перевернулось с ног на голову, и вместо вязкой воды Клерик с глухим стуком рухнул на твердую, мерзлую землю. С губ его сорвался сдавленный стон: тело пронзила такая адская, всепоглощающая боль, будто неведомый палач безжалостно переломал ему каждую косточку. Уилл зажмурился, пережидая приступ дурноты, а после с трудом приподнял отяжелевшую голову. Взор его никак не мог сфокусироваться. Вокруг царила непроглядная, глухая темень, от которой веяло замогильным холодом. Ни единого проблеска спасительного Света, за который можно было бы зацепиться разумом. Юноша с трудом перевел дух и опустил мутный взгляд на свои дрожащие длани... и оцепенел. С его губ сорвался прерывистый выдох, полный неверящего шока. Они более не были обезображены черной, ядовитой скверной. Это были его прежние, чистые руки... тонкие пальцы лекаря, коими он привык творить благодать. Уилл, часто и изумленно моргая, грузно осел на колени в грязь. Он разглядывал свои ладони так, словно зрел их впервые в жизни, едва ли смея поверить собственным глазам. Он успел позабыть сие благодатное чувство — быть нетронутым Тьмой, быть просто собой.  Оторвав взгляд от рук, он окинул взором свои некогда светлые одеяния... его священная мантия превратилась в жалкие, истерзанные в клочья, перемазанные грязью и запекшейся кровью лохмотья. Где он, во имя всех святых, очутился? Превозмогая ломоту во всем теле, Уилл неуклюже приподнялся на ноги, настороженно озираясь по сторонам. Ничего не было понятно. Лишь клубящийся мрак да пустота, давящая на плечи тяжким бременем. Чутье Клерика безошибочно подсказывало: сие место не принадлежало миру живых. Это была не явь, а извращенная, дьявольская иллюзия, сотканная из кошмаров. Но отчего... отчего сквозь этот мрак пробилось именно то воспоминание? Отчего во власти Владыки Тьмы его разум подкинул ему образ Майкла, да еще и в столь греховный, сокровенный миг их близости, о коем он тщился забыть? Уилл прерывисто, с надрывом выдохнул, бессильно проводя чистыми, не оскверненными дланями по бледному, изможденному лицу. Уилл слепо брел вперед, не ведая ни пути, ни цели. Он отчаянно тщился собрать воедино осколки рассудка и выстроить хоть сколь-нибудь ясную картину происходящего. Неужто сама Тьма вознамерилась сыграть с ним в сию жестокую, изводящую душу игру, выворачивая наизнанку его память и помыкая разумом? Покуда юноша сосредоточенно и напряженно ступал сквозь клубящуюся мглу, до его слуха внезапно донеслись странные, искаженные звуки. То ли перешептывания, то ли приглушенные, надрывные стоны. Уилл болезненно прищурился, чутко, словно загнанный лесной зверь, насторожив слух. Откуда исходил сей глас? Он попытался круто обернуться, силясь отыскать источник во всепоглощающей, давящей пустоте. Внезапно он шагнул и... прошел сквозь незримую преграду, словно разорвал плотную завесу сотканного из черного тумана савана. Клерик и опомниться не успел, силясь осознать, как сия стена вообще выросла на его пути, как вдруг взор его наткнулся на нечто невообразимое. Из мрака выступило гигантское, мерцающее гнилостным зеленым светом полотно, подобное расколотому колдовскому витражу, в коем без остановки мелькали живые, извращенные видения. Уилл в немом ужасе вскинул брови, чувствуя, как кровь стынет в жилах, а ноги прирастают к мерзлой земле. О пресветлые небеса... только не сие. Только не это. На гнилостном, мерцающем полотне, сотканном из Тьмы, безжалостно вспыхнуло видение. То было воспоминание, столь свежее и столь болезненное, что Уилл физически ощутил, как кровоточит его душа.  ...Юный Клерик стремглав несся по гулким, погруженным в полумрак коридорам замка. Он задыхался, судорожно глотая стылый воздух, и до побелевших костяшек прижимал к груди тяжелый священный фолиант. Он не желал здесь находиться. Совершенно не желал. В ушах, подобно погребальному набату, всё еще звенел тихий, вкрадчивый голосок леди Джейн. Дева, скромно потупив взор, с лукавой улыбкой поведала ему о грядущем бракосочетании с Майклом и... пригласила его, Уилла, стать тем самым Клериком, что скрепит их союз пред пресветлыми небесами. Сие в королевстве почиталось за величайшую честь. Но только не для него. Услышав сии речи от кротко улыбающейся Джейн, коя, должно быть, ждала от названого брата бурной радости и пылких поздравлений, Уилл почувствовал, как всё его нутро скрутило тугим, тошным узлом. О чем он только думал? После той роковой, дурманящей ночи Майкл и впрямь стал его личным Паладином. Исполнил клятву в точности, как и обещал во мраке. Уилл обрел новый, небывалый статус: отныне он не был обязан слепо повиноваться высшим жрецам церкви, ибо у него появился СОБСТВЕННЫЙ рыцарь. То был знак величайшей, нерушимой связи меж ними. Но теперь... о боги, теперь он будет обязан собственными устами благословить Майкла на брачное ложе с другой! А после — возносить молитвы за его отпрысков. Уилл не вынесет сего. Его истерзанное сердце попросту разорвется на куски. Он даже слышать об этом не желал! Ведь они с Майклом лишь-лишь исцелили былые обиды. Они только-только вновь заговорили друг с другом живым, человеческим языком, отринув холодный официоз и безликие кивки. Обретя официальный статус, Паладин словно тень следовал за своим Лекарем, не отлипая ни на миг, оберегая каждый его шаг. А ныне... ныне его верный защитник бился на жестокой войне, проливая кровь где-то на чужбине, покуда Уилл задыхался от отчаяния в родных стенах. В видении беглец наконец остановился, бессильно привалившись спиной к холодному камню. Истерзанный видениями Уилл, стоящий сейчас во мраке Изнанки, с ужасом смотрел, как его двойник из прошлого устало провел дрожащей дланью по бледному лицу и, содрогнувшись всем телом, тихо, жалобно всхлипнул в пустом коридоре. Тьма била без промаха, заставляя его проживать эту агонию вновь и вновь. — Я в толк не возьму... пошто ты мне сие кажешь?! — отчаянно, с надрывом взревел Уилл, и голос его сорвался на хрип, гулким эхом раскатившись во мраке.  — Зачем... я не понимаю... Тьма, словно живая, удушливая смола, безмолвно поползла по мерзлой земле, намертво окутывая его стопы и голени, сковывая движения. Клерик оказался пригвожден к месту, обреченный лишь беспомощно созерцать, как его двойник из прошлого проливает горькие слезы. И тут, словно вняв крикам пленника, незримый мучитель с дьявольской, издевательской покорностью сменил полотно. Из гнилостного тумана вынырнул иной день. День возвращения Майкла с его первой великой, но кровавой сечи. На призрачном витраже Уилл стоял на внутреннем дворе подле леди Джейн, с замиранием сердца ожидая прибытия войска.  Тяжелые дубовые врата со скрипом распахнулись. Майкл, восседая на своем вороном коне по кличке Тень, тяжело въехал во двор. Он резким, измученным движением скинул с головы алый капюшон походной мантии, и у стоящего во мраке Уилла вновь захолонуло сердце.  Через всю щеку Паладина пролегал глубокий, рваный порез. Запекшаяся кровь чернела на бледной коже, придавая его суровому лику пугающий, дикий вид. Майкл грузно спрыгнул с седла, нервно и судорожно прижимая руку к груди — под доспехами явно таилась тяжкая рана. Уилл судорожно вздохнул, покуда Джейн птицей метнулась к спешившемуся воителю. — Как ты?! Сильно ли ранен? — с нескрываемой тревогой вскричала она. Майкл тяжело, со свистом выдохнул. — Всё терпимо. Джейн жалостливо потянулась изящной ручкой к его лицу, намереваясь ласково коснуться раненой щеки, но Паладин непреклонно, почти грубо отвернул голову. — Не стоит... садит, — глухо процедил он. Джейн в ужасе прижала ладони к устам.  — Лекарей! Срочно зовите лекарей! Но Майкл властным жестом оборвал ее порывы. Его потемневший, воспаленный взор безошибочно отыскал в толпе бледного Уилла. — У меня есть свой Лекарь. Он поможет. Джейн бросила на Клерика сложный, ревностный взор и, поджав губы, покорно кивнула. Майкл же, на ходу отдав главнокомандующему сухой рапорт о военных потерях для Его Величества, тяжело припадая на ногу, захромал прямиком в сторону замка. Видение померкло и тут же вспыхнуло вновь — теперь они были сокрыты от чужих глаз в покоях Рыцаря. — Осторожнее! Уилл из прошлого отчаянно тщился помочь Майклу снять тяжелую, покрытую вмятинами броню, но Паладин то и дело болезненно дергался под его дрожащими руками. — Болит... — сквозь стиснутые зубы простонал воитель. — Ведаю... просто, прошу, чуть аккуратнее, — Уилл судорожно сглотнул, когда Майк всё же совладал с тугими ремнями и скинул искореженный нагрудник, обнажая страшную, зияющую рану на животе. Вся нижняя часть льняной рубахи напрочь пропиталась багрянцем. Ткань намертво присохла к краям разорванной плоти. Уилл прерывисто выдохнул, нервно щурясь: в нос ударил густой, тошный запах свежей крови, железа и пота. Майкл, тяжело дыша, медленно стягивал стальные наплечники, покуда Клерик, низко склонившись над ним, пытался бережно приподнять край рубахи и оторвать слипшуюся ткань от воспаленной кожи.  Паладин невольно дернулся, издавая резкий, свистящий выдох боли. Дабы удержать его от неверного движения, Уилл крепко обхватил рыцаря руками за обнаженную, горячую талию. — Потерпи же... — с отчаянной мольбой прошептал юный лекарь, почти касаясь губами его груди.  — Иначе мне не сотворить исцеления. Майкл с тяжелым лязгом сбросил наплечники на пол. — Как мне... статься? — хрипло вопросил он, морщась от боли. — Сесть? Или на ложе лечь? Уилл прерывисто выдохнул, стараясь не смотреть в пылающие лихорадочным блеском глаза друга. — Постой покамест, — молвил он, стараясь придать голосу твердость. Клерик плавно повел пальцем в воздухе, и тонкая струя чистого, как утренняя заря, света полоснула по ткани. Рубаха Майкла разошлась по швам, обнажая израненную плоть. Уилл болезненно прищурился, осматривая повреждения, покуда Паладин с нескрываемым, почти детским любопытством следил за каждым его движением. — В толк не возьму, как ты умудрился столь тяжко подставиться, — пробормотал Уилл, качая головой.  — Неужто закаленная сталь нагрудника не сберегла тебя? Майкл лишь коротко, досадливо цокнул языком. — Долгая то история, Уильям. Не для нынешнего часа. Лекарь выпрямил спину, на мгновение замирая, а затем вновь склонился к ране, задумчиво перебирая в уме священные формулы заклятий. Ему надобно было действовать верно. Уилл осторожно, едва касаясь, провел ладонью над изорванной кожей Майкла. Другой рукой он всё так же крепко, почти судорожно удерживал рыцаря за талию, чувствуя под пальцами жар его тела и с трудом сглатывая подступивший к горлу ком. Вслед за его рукой потянулась мерцающая дорожка золотистого света. Сияние мягко, словно теплый саван, окутало рану, покуда Уилл едва слышно нашептывал слова древнего исцеления. Майкл же, позабыв о боли, завороженно хлопал длинными ресницами, во все глаза взирая на чудо. В этот миг грозный воин, только что вернувшийся с кровавой жатвы, мнился лишь малым дитятей, коий впервые в жизни узрел истинное волшебство. Уилл плавно повел кистью, и золотистые нити магии, подобно искусным стежкам незримого портного, принялись стягивать края разорванной плоти Майкла. Рыцарь в безмолвном изумлении взирал на то, как зияющая рана исчезает под воздействием небесного света. Наконец Уилл выпрямился, угасив сияние, хотя кончики его перстов всё еще покалывало от остатков чар. — Я воистину поражен, — негромко молвил он, и в голосе его просквозила горькая ирония. — Не успел ты выйти в свой первый достойный бой, как уже воротился с такой отметиной. Юноша раздосадованно фыркнул, пряча за напускной суровостью свое облегчение. Майкл же, всё еще пребывая в оцепенении, разглядывал ровную кожу на своем прессе, где от былого ужаса остался лишь тонкий, белесый след. — Что ж, теперь я отмечен моим первым гордым шрамом, — с мальчишеским восторгом изрек Паладин, расправляя плечи. Уилл лишь болезненно скривил губы и бессильно опустил руку. — Пустой бред ты несешь, Майкл. Куда благодатнее было бы и вовсе обходиться без них. — Благодарствую, мой Свет, — выдохнул воитель. Уилл замер, чувствуя, как по телу пробежала дрожь, и судорожно сглотнул. Вновь сие запретное, до боли знакомое прозвище, кое рыцарь даровал ему еще в беззаботные годы их отрочества. — Сие лишь моя работа, — холодно отозвался Клерик, тщясь унять трепет сердца. Майкл же взирал на него сверху вниз с нескрываемым обожанием, и в его потемневших очах вновь читалась та самая щенячья, безраздельная преданность. Уилл пытливо пробежался взором по лицу друга и вновь наткнулся на рваный порез, осквернявший щеку Паладина. Повинуясь внезапному порыву, лекарь робко потянулся дланью к лицу воина, намереваясь исцелить и эту рану, но замер на полпути. Пред его взором невольно всплыла картина, как Майкл брезгливо отшатнулся от ласки леди Джейн. Однако Паладин, чьи очи неотрывно следовали за движением руки Уилла, внезапно сам подался вперед. Он едва заметно шагнул, буквально вжимаясь разгоряченной, окровавленной щекой в прохладную ладонь своего Клерика.  — Поможешь? — хрипло, едва слышно вопросил Майкл, не разрывая их близости.  — Негоже ведь первому Паладину королевства являться пред ясны очи государя с таким порезом. Уилл судорожно сглотнул, чувствуя, как его взор мечется по лицу воина. Сердце в груди ухало так громко, что, казалось, Майкл должен был слышать этот бешеный ритм.  Паладин буквально ластился к его ладони, точно верный пес или изголодавшийся по ласке кот. Сие разительно, до боли в груди отличалось от того, как холодно он отпрянул от леди Джейн... Уилл тщился убедить себя, что лишь надумывает лишнее.  — Помогу... — выдохнул Клерик. Повинуясь неведомому порыву, Уилл медленно провел большим пальцем по краю раны. В этом движении не было нужды для магии, лишь чистая, обнаженная нежность, кою он более не в силах был сдерживать. Он прикрыл веки и едва шевельнул губами, творя заклинание. Майкл ощутил, как жгучую боль вмиг поглотила благодатная, живительная прохлада, и облегченно, рвано вздохнул. Золотистое сияние угасло так же быстро, как и вспыхнуло. Уилл, чувствуя странную опустошенность, поспешно отнял руку, боясь, что рыцарь услышит дрожь в его пальцах. — Вот и всё... — пробормотал он, опуская взор.  — Теперь шрам останется и на лице. Майкл удивленно вскинул брови и, лукаво ухмыльнувшись, коснулся пальцами зажившей кожи. — И что же? Сие выглядит ныне достойно истинного мужа, не так ли? — Нет, — отрезал Уилл, и в его голосе промелькнуло нечто, похожее на затаенную обиду. — Нет? — Майкл вмиг растерял свою рыцарскую спесь и, точно обиженное дитя, по-детски нахмурил густые брови, глядя на своего Лекаря с неподдельным сокрушением. — Нет... — Уилл покачал головой.  — Куда лучше было бы вовсе без них. Он тяжело выдохнул и поспешно отвернул голову, не в силах более выносить близость этого опаляющего взора. — Неужто ты хочешь сказать, — Майкл склонил голову набок, и в его голосе промелькнула странная, почти болезненная тень, — что в твоих очах я более не столь красив, как прежде? Уилл вскинул брови, едва сдерживая рвущийся наружу стон. О, небеса... если бы Майкл только ведал истину. Красив? Он был невыразимо, дьявольски хорош. Красив настолько, что у Клерика подкашивались колени, а всё естество отзывалось мучительной, сладостной дрожью на каждый случайный взгляд, на каждое движение этих сильных плеч. — Красив, — выдохнул Уилл, и слова эти сорвались с его губ прежде, чем он успел их обуздать.  — Истинно красив и вполне достоин своего нового статуса... будущего принца-консорта нашего королевства. Он резко замолчал, едва не прикусив язык. Зачем? Зачем он вновь коснулся этой раны, напоминая о неизбежном? Майкл вмиг помрачнел, сурово сдвинув брови и упрямо поджав губы. В его глазах вспыхнуло нечто похожее на глухое раздражение. — Вновь ты завел речь о Джейн? — процедил Паладин, и голос его стал подобен лязгу стали. — Мы ведь, кажется, уже обсуждали сие... Уилл в немом изумлении повернул голову к другу, ловя каждое его слово. В груди теплилась робкая, безумная надежда. — О чем ты... о чем ты глаголешь, Майкл? — О том, что я не намерен связывать себя узами сего брака, — твердо отрезал Майкл, делая шаг к Уиллу.  — Мне сие не по сердцу. И никогда не было. Настоящий Уилл, стоящий посреди черного безмолвия Изнанки, почувствовал, как сердце его пропустило удар. Это воспоминание... оно было его тайным сокровищем и его же величайшей пыткой. Векна не просто показывал ему прошлое — он заставлял его вновь почувствовать тот миг, когда надежда, точно яд, начала медленно вливаться в его вены, отравляя его преданность церкви и короне. Уилл зажмурился, тщетно пытаясь закрыться руками от голоса Изнанки, но видение на полотне не желало гаснуть. — Истинно так, сии вести принесла мне сама леди Джейн, — Уилл с горьким вызовом вскинул подбородок, тщетно пытаясь скрыть за дрожью в голосе свою обиду.  — Посему не след тебе изливать свой гнев на меня из-за речей твоей же нареченной девы. Майкл нахмурился пуще прежнего, и меж его бровей пролегла глубокая, суровая складка. Его пальцы, всё еще хранившие тепло чужого исцеления, нервно дернулись. — И нет моей вины в том, что вы двое никак не придете к согласию — быть сему союзу или отринуть его вовек, — Клерик раздосадованно фыркнул и порывисто сложил руки на груди, словно возводя меж ними последнюю преграду. Паладин тяжело, со стоном выдохнул и прикрыл веки, словно от невыносимой боли. — Она не желает слушать, Уильям... — глухо проронил он.  — Что бы я ни вещал, она лишь улыбается и продолжает грезить о венцах да пиршествах. — В том я ничем не властен тебе подсобить, — холодно отозвался Уилл.  — Решай свои мирские дела сам, Паладин. Настоящий Уилл, прикованный взором к дьявольскому табло Векны, задыхался. Тьма вокруг него зашевелилась, свиваясь в тугие, склизкие кольца. — О, посмотри на себя, маленький Клерик, — проскрежетал голос Хозяина Изнанки из самых теней.  — Ты упивался его сомнением. Ты жаждал, чтобы он предал её, предал долг, предал всё ради твоих грешных рук. Разве не в этом твоя истинная «святость»? Уилл ощущал, как Тьма более не просто окружает его — она дышит ему в самое ухо, обдавая затылок могильным холодом. Голос Векны, склизкий и многоголосый, проникал под кожу, разливаясь там трупным ядом. — Ты ведь жаждал этого, не так ли? — шептал Истязатель, и каждое слово кололо тысячью игл. — Тебе было мало его верности как Паладина — тебе нужна была его душа, принесенная в жертву на алтарь твоего эгоизма. Ты хотел, чтобы он выбрал тебя, отринув свет и честь. Уилл судорожно сглотнул, чувствуя, как по щеке катится ледяная слеза. Видение на полотне начало стремительно меркнуть. Лик Майкла, его сокрушенный вздох, тепло его покоев — всё это затягивалось черной тиной, тонуло в бездонном колодце забвения. — Посмотри на свои руки, Клерик, — продолжал издеваться Векна, и щупальца, сковавшие ноги Уилла, сжались крепче, впиваясь в плоть.  — Они созданы для исцеления, но ты использовал их, чтобы привязать его к себе. Ты — не спасение. Ты — его погибель. Юноша с силой зажмурился, тщетно пытаясь заглушить этот вкрадчивый, ядовитый шепот. Он хотел закричать, что это ложь, что его любовь была чиста, но голос застрял в пересохшем горле. В одно мгновение табло вспыхнуло и погасло. Последний отблеск золотистого света, исцелявшего рану Майкла, растворился в пустоте. Вокруг воцарилась абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжелым, рваным дыханием Уилла. Он остался один в этом бескрайнем ничто, лишенный даже горького утешения своих воспоминаний. Тьма торжествовала. Она не просто заперла его тело — она начала методично стирать его «я», превращая его преданность в вину, а его свет — в непроглядную сажу. — Останься здесь... — выдохнула Тьма, смыкаясь над его головой.  — Здесь нет боли. Здесь нет Майкла. Здесь нет тебя.