De Profundis

Отряд, изнуренный бесконечной сечей и долгим переходом, наконец ступил под сень древних развалин. Переступая через обломок каменной колонны, Паладин едва не рухнул наземь, когда острая, пронзительная боль в раненой ноге отозвалась порывистой судорогой. Он судорожно выдохнул, тщетно пытаясь унять дрожь. Силы его были на исходе. Небесный щит, коим он доселе укрывал своих ратных братьев, мерцал и шел рябью — Майкл никогда не уделял должного времени постижению тонких таинств магии.  И ныне сие упущение обернулось против него. В его груди более не клокотала яростная злость; на её место пришла сосущая, беспросветная тоска. Где ныне его Уилл? Томится ли он в когтях Изнанки, или же Свет его души угас навеки, не выдержав пыток Владыки Тьмы? Майкл поднял воспаленный взор на открывшуюся картину: мертвый лес, корявые ветви коего походили на пальцы мертвецов, и скелеты некогда величественных домов. Лукас, чье лицо было покрыто слоем пыли и копоти,  подошел к другу и положил ладонь на его плечо. — Нам надобно сотворить привал, — глухо молвил он, щурясь от усталости. — Силы воинов на исходе. Многие изранены. И ты, Майкл, едва держишься на ногах. Паладин лишь раздраженно отмахнулся, не желая признавать слабости. — На меня взор не обращай. Гляди на тех, кто идет следом. Он обернулся. Максин, чутко прислушивалась к шорохам леса, а за ней тянулась изможденная, поредевшая армия. — Нам истинно нужен привал, Майкл, — подал голос Дастин, ровняясь с Паладином. Рыцарь обвел тяжелым взглядом руины, покосившиеся столбы и груды камней, что некогда были очагами. — Да будет так. — Мы отыщем его, Майкл, — Лукас прищурился.  — Обязательно отыщем. Макс подошла к ним вплотную и, вскинув руку, дала знак остальным полкам остановиться. — Потери наши велики. Мы блуждаем по сим проклятым землям слишком долго. Воинам надобно исцеление и малая толика покоя, иначе до врат Бездны дойдут лишь тени. Майкл опустился на холодный обломок камня. Тьма сгущалась над лесом, и в каждом шелесте листвы ему чудился жалобный всхлип его потерянного Лекаря. Майкл чувствовал, как рассудок его, трещит и рвется по краям. Безумие подступало неспешно, обволакивая разум тягучими, призрачными обрывками воспоминаний. Перед очами его, вопреки воле, всплывали картины столь давние, что мозг, казалось, специально выуживал их из самых потаенных глубин, лишь бы нанести последний, сокрушительный удар. Он сидел среди своего отряда, погруженный в тяжелое оцепенение. Неподалеку Владыка Джим, чей лик был полон усталости и копоти, негромко вещал воинам, пытаясь вдохнуть в них искру былой мощи и разъяснить путь. Но Майкл едва слышал его.  Паладин бросил мутный взор на Дастина, что примостился подле него на острых обломках камня. Рыцарю пришлось лишиться части доспехов — Дастин торопливо латал его растерзанную ногу прямо через прореху в штанине. Они затаились за полуразрушенной стеной, вжимаясь в холодный камень и чутко ловя каждый вздох мертвого леса. Лукас, застыв в дозоре подобно изваянию, неотрывно взирал во мрак — его звериное чутье было ныне их единственным спасением. Максин подошла к Майклу как раз в тот миг, когда Дастин с силой затянул бинт, силясь унять багряный поток. Тварь лишь едва задела плоть когтем, но боль была исступленной, адской. Майкл болезненно шикнул, выгибаясь всем телом и сжимая зубы. — Майкл, — негромко позвала Макс. Рыцарь медленно поднял голову. Взор его был мертвым. Макс невольно скривилась, уловив этот холод, но взгляда не отвела. — Уповаю на то, что ты всё еще помнишь нашу истинную миссию, — начала она, властно скрестив руки на груди.  — Мы ведь не отступили от задуманного пути, не так ли? Дева тщилась заглянуть ему в самое лицо, ища там проблеск прежнего воина. — Я к тому... что ты ведь не ведешь ныне всё воинство неведомо куда лишь ради того, чтобы... искать его? Майкл прищурился, вперив яростный взор в мерзлую землю, а затем резко, с вызовом вскинул голову. — За кого ты меня принимаешь, Максин? — процедил он.  Макс закусила губу, но продолжила, ступая по самому краю пропасти: — Я лишь напоминаю тебе об обете. У нас есть великая цель. Из-за... потери... исчезновения одного из служителей церкви мы не вправе обрекать на верную гибель весь отряд. Ты ведь разумеешь сие, Майкл? Паладин вскинул брови, и в глазах его вспыхнуло опасное, дикое пламя. Дастин, замерший у его ног, бегло и испуганно взглянул на Макс. Дева воистину ходила по тонкому льду, касаясь раны, что кровоточила куда сильнее, чем та, на его ноге. Майкл почувствовал, как в висках вновь запульсировало.  — Как ты смеешь вещать о нем, точно о рядовом ратнике?! — голос Майкла сорвался на глухой рык.  — Я не дозволял тебе подобных речей, Максин! Макс вскинула брови, отступая на полшага. Майкл судорожно сжал кулаки, чувствуя, как его хрупкое самообладание дает окончательную трещину. Он был изнурен до предела. Душа его, истерзанная долгом и тайной страстью, более не находила сил держать оборону. — Он не просто церковный служитель, — процедил Паладин, и в глазах его блеснуло безумие.  — И ежели потребуется, я покину сие воинство и отправлюсь на поиски в одиночку. — Майкл! — вскричала Макс, теряя терпение.  — Очнись же! Воззри на себя: ты изранен, ты едва переставляешь ноги от усталости! Ты так рвешься в пасть бездны, но мы даже не ведаем, теплится ли в нем еще жизнь! При этих словах Майкл скривился так, точно ему в открытую рану плеснули солью. Лицо его исказилось от невыносимой муки и ярости, он приоткрыл уста, и из груди его вырвался сдавленный, звериный хрип. Дастин, почуяв, что Паладин сейчас готов сокрушить всё вокруг себя, мертвой хваткой вцепился в его дрожащую руку.  — Майкл, нет... молю, остановись! — взмолился он, удерживая друга. Майкл тяжело дышал, вперив в Макс взгляд, полный такой лютой, ослепляющей злобы, что воздух вокруг них, казалось, начал вибрировать от сдерживаемой магии Света. — Майкл... дыши. Не след... — Дастин преградил ему путь, пытаясь заглянуть в обезумевшие глаза.  — Макс! Сие вовсе не придает нам сил. Не смей боле озвучивать подобные мысли, если тебе дорога твоя голова! Майкл шумно, с натужным свистом выдохнул сквозь плотно сжатые зубы, наконец отводя свой испепеляющий, ненавистный взор от Макс. Грудная клетка его ходила ходуном, а пальцы в латных перчатках скребли холодный камень. Он готов был поклясться пред всеми богами: еще мгновение — и он, отринув рыцарскую честь, припечатал бы наглую девицу к мерзлой земле. Как она вообще смела?! — Если я еще хоть раз... — голос Майкла опустился до шепота,  — услышу от тебя хоть слово, хоть намек, подобный тому, что ты изрыгнула сейчас... Дастин, почуяв, что буря лишь на миг затихла, поспешно вскинул руку, вставая меж ними живым щитом. — Остановитесь! — тихо заговорил он.  — Мы — единый отряд! Мы обязаны поддерживать друг друга, а не рвать ближнему глотку посреди сей проклятой пустоши! Максин лишь упрямо скривила губы. Гордость её была уязвлена, а вид угрожающего ей Паладина лишь раззадоривал в ней мятежный дух. Она не привыкла отступать, даже если пред ней стоял разъяренный воин Света. — Конечно... — ядовито процедила она, прищурив лисьи очи.  — У тебя ведь нет и не было девицы, Майкл. Ибо твоя истинная «девица» — это Уилл. Отродясь я не зрела подобной «дружбы», что граничит с одержимостью. Майкл вскинул брови и внезапно застыл, точно пораженный разрядом молнии. Гнев в его глазах на мгновение сменился ледяным, сковывающим шоком. Она знает? Или же дева просто била наугад, стремясь побольнее ужалить его в самое сердце? Дастин испуганно свистнул сквозь зубы, округлив глаза от такой дерзости. В этот миг из полумрака дозора к ним поспешно выступил Лукас, чей слух давно уловил звуки разгорающейся перепалки. — Друзья... довольно! — голос его прозвучал сурово и устало.  — Прекратите сие безумие. Вы лишь кормите Тень своими бессмысленными распрями. Владыка Тьмы только и ждет, чтобы мы перегрызли друг другу выи, прежде чем доберемся до его логова. Лукас встал рядом с Дастином, переводя тяжелый взгляд с побледневшего Майкла на непокорную Макс. Майкл чувствовал, как под пристальным взором Макс его тайна, его единственная опора в этом аду, становится общим достоянием, превращаясь из святыни в мишень для насмешек. Майкл не отступил. Он подался всем корпусом вперед, и его голос, обратился в ядовитое, агрессивное шипение. — Не смей так молвить о нашей связи, — прохрипел он.  — Я не шутки шучу, Максин. Ежели ты еще раз посмеешь разжечь во мне гнев... я сорвусь. Клянусь Светом, мне не составит труда припечатать тебя к этой земле прямо здесь, среди костей и камней. Мне более нечего терять. Лукас и Дастин в потрясении переглянулись. Воздух между друзьями натянулся, точно тетива перед роковым выстрелом. — Майкл! Опомнись! — Лукас, чье лицо исказилось от возмущения, решительно шагнул вперед, заслоняя собой свою женщину.  — Ты угрожаешь знатной леди, своей боевой сестре! Ты лишился рассудка?! Макс лишь болезненно скривилась, но на сей раз прикусила язык. Глядя в пустые, темные глаза Паладина, она поняла: он не пугает. Он истинно стоит на краю бездны, и один неверный шаг обрушит его во мрак. — Мы продолжаем путь, — холодно бросил Лукас, обрывая затянувшееся молчание.  — Два часа на сон. Посменная стража. И ни слова более. Макс скользнула прищуренным, тяжелым взором по свежему бинту на ноге Майкла, сквозь который уже начинала проступать сукровица. — Проспись, рыцарь, — бросила она, вложив в эти слова всю свою горечь. Она кинула короткий взгляд на Лукаса и, развернувшись, направилась к Владыке Джиму, скрываясь в тени отдыхающего отряда. Майкл с силой, до скрежета, выдохнул сквозь стиснутые зубы. Он до боли скрестил руки на широкой груди и тяжело привалился спиной к холодной, щербатой стене. Нога пульсировала адской болью, но куда сильнее ныло внутри. Слова Макс о «дружбе» вскрыли его самую глубокую рану. — Майкл... молю тебя... — срывающимся шепотом взмолился Клерик, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Остановись... И он замер. Майкл, всё еще ощущая тонкий палец Уилла на своих губах, чувствуя саму жизнь в его коже, медленно поднял взор. Боги, как он ненавидел это состояние! Всё его тело сотрясала мелкая, постыдная дрожь.  Рваные, судорожные вздохи Уилла отзывались в нем неистовым роем мурашек и той самой, пугающей реакцией плоти, которую было не скрыть. Так было почти всегда. Он ненавидел себя за то, что его естество столь слепо и яростно откликалось на Клерика. Майкл с трудом выдохнул, разжимая пальцы и отпуская запястье Уилла. Тот, содрогаясь всем телом, поспешно отнял руку, прижимая ладонь к тому месту, где еще мгновение назад её стискивал Паладин. Зачем он это сотворил? Майкл прекрасно осознавал, как сие выглядит со стороны.  Конечно, осознавал! Но, проклятье, он чертовски, до безумия этого жаждал. Если бы не остатки рассудка и не тяжесть их общих обетов, он бы точно сорвался. Он бы напал на Клерика — не с мечом, но с той первобытной страстью, что копилась годами. И что бы он сделал? Майкл не ведал. Но он знал точно: он хотел сотворить нечто немыслимое, запретное.  Его тело знало это тоже. Он не мог найти слов, чтобы описать это томление. Ему нужно было касаться его, исступленно целовать, дышать в изгиб шеи, шептать всякий бред — лишь бы Уилл продолжал взирать на него этим завороженным, полным страха и нежности взором. Уилл, не в силах унять бег округленных глаз, испуганно метался взглядом по лицу Паладина, баюкая свою руку. Господи, Майкл готов был поклясться: всё его нутро, весь его жар отдавался таким бешеным пульсом, что он вот-вот готов был взорваться. Он никогда не вожделел никого с такой силой.  Джейн?  Бедная Джейн даже близко не стояла к этому костру. Он вовсе не желал её так, как жаждал его. Его плоть никогда не отзывалась на девицу подобным образом. Он даже помыслить об этом не хотел — это казалось ему пресным, серым, мертвым. Вспоминая каждый тот раз, когда он ловил на себе пристальный, жадный взгляд Уилла из-за тени колонн на ристалище, Майкл ощущал опасную, пьянящую интригу. Тогда он бился неистовее, разя врагов с удвоенной силой лишь в надежде, что Уилл зрит его триумф. И он зрел сие. Майкл ведал, что Клерик взирает на него из тени, знал, что тот таится за холодным камнем колонн. И, Боги, это будоражило его кровь. Он бился яростнее, он рисковал собой, лишь бы удержать на себе этот жадный, пытливый взор. А впервые, когда он вкусил горький плод сей жажды... То было после их того рокового, переломного диалога в полумраке замкового коридора. Майкл, едва дойдя до своих покоев, с тяжелым стуком затворил за собой дубовую дверь и буквально скатился вниз, привалившись спиной к дереву.  Сердце колотилось в ребра, точно пойманная птица.  И тогда он впервые позволил себе выплеснуть то, что годами копилось под тяжелой броней. Он дал себе волю вкусить запретный плод. Доселе он налагал суровый запрет даже на помыслы о Клерике в подобном ключе. А ныне что? Он, великий Паладин, в тишине своих покоев, сокрытый густой пеленой ночи, ублажал собственную плоть, истязаемую вожделением. Выгибаясь в мучительном экстазе, он хрипло шептал лишь одно имя, ставшее его молитвой и его проклятием: «Уилл...». Когда всё было кончено, Майкл бросил взор на свою ладонь, что хранила след содеянного греха, и судорожно сжал губы. Он осознал: он более не в силах взирать на друга прежним, чистым взором. Да и когда он смотрел на него как на брата в последний раз? И после той ночи истина обрушилась на него всей своей тяжестью — меж ним и леди Джейн более не может быть ничего. Тщиться заглушить подлинное чувство к одному присутствием другой девицы — сие было низко и ужасно. У него не вышло. Такого животного, первобытного желания и такой неистовой дрожи он не испытывал ни к кому.  Никогда. Майкл рвано выдохнул, проводя чистой рукой по всклокоченным темным волосам. Стыд его обжигал.  Он в полной мере сознавал: то, что он ощущает к Уиллу — есть то самое пламя, кое должно разгораться лишь к девицам. Было ли сие правильно? Нет.  Было ли это смертельно опасно? Истинно так. Желал ли он положить сему конец? Никогда. С того мига Майкл словно сорвался с цепи, влекомый неведомой и грозной силой. Он сделался искусен в поиске оправданий, дабы хоть на краткий миг коснуться Уилла.  Лобызание рук — сие было единственным деянием, коие в глазах света выглядело как дань глубокого почтения к сану Клерика.  Мнимое уважение... Знал бы Уилл, как Паладин «уважал» его под покровами ночи, в глуши своих покоев, где не было места церковным догматам. Знал бы он, какие видения терзали разум воителя, чего он поистине алкал и о чем молил тьму, задыхаясь от собственного вожделения. И вот, свершилось: они официально обрели нерушимый союз Клерика и Паладина.  Майкл согрешил бы против истины, ежели бы не признал — он порою нарочно подставлялся под вражеские удары. Он дозволял стали врага коснуться своей плоти лишь ради того, чтобы после ощутить на себе живительную прохладу рук своего Клерика. Когда разум Майкла окончательно застилало марево тоски, он жаждал этой боли, ибо только она даровала ему легальное право на близость. Однако Майкл пребывал в полнейшем неведении относительно помыслов Уилла.  Скрывал ли тот свои чувства столь же рьяно под маской благочестия? Паладин страшился даже мыслить о подобном, опасаясь, что лишь выдает желаемое за действительное, придавая слишком много веса робким жестам друга. Но он не мог отринуть очевидного: он чуял тот самый взгляд. Всегда.  Майкл не был лишен проницательности; он понимал, что Уилл ощущает это обжигающее, густое напряжение в воздухе, коие возникало всякий раз, когда они оставались наедине. Клерик не мог не чуять, что Майкл жаждет его стократ больше, чем дозволено брату по вере. Они никогда не облекали это знание в слова.  Они просто жили в этом молчаливом, томительном признании. Но Майкл не смел нарушить правила сей жестокой игры. На людях он был обязан носить личину достойного, непоколебимого рыцаря, подле коего неизменно пребывала нареченная «невеста». И сие кололо его сердце острее любого кинжала. Он видел, как Уилл реагирует на Джейн — в его взоре не было той кротости, что подобает другу, там сквозила надломленная, болезненная горечь. О, как Майкл алкал сорвать все маски!  Он мечтал припасть к стопам Уилла, вывалить пред ним всю свою измученную душу, прокричать о том, как неистово он его жаждет. Как плоть его изнывает без прикосновений, как он не может боле дышать в мире, где они разделены обетами и чужими ожиданиями. Как безумно он его любит... О, Боги, и было в той истории мгновение, кое Майкл выжег в своей памяти каленым железом — день, когда они воротились из своей первой истинной сечи с Тенью. В душном, пропахшем травами и кровью покое лазарета, когда Уилл склонился, свершая таинство исцеления, случилось немыслимое. Впервые персты Клерика, доселе лишь латавшие плоть, коснулись губ Паладина. Сие было мимолетное, почти случайное движение, но для Майкла...  И когда Уилл поднял на него свой затуманенный, полный немого вопроса взгляд... Майкл едва не сорвался. Он готов был, точно цепной пес, почуявший волю, отринуть всё: обеты, мантию, рыцарские шпоры. Он жаждал в тот же миг сорвать с них обоих опостылевшие маски благочестия и забрать то, что принадлежало ему по праву любви, а не долга. Но Клерик лишь испуганно отпрянул, бормоча сбивчивые извинения, а Паладин... он лишь сглотнул вставший в горле ком, принимая этот дар как величайшую милость. И, о Боги, сие, конечно же, осталось без обсуждений. Они похоронили этот миг под грудой повседневных забот, сделав вид, что ничего не произошло. Просто случилось. И всё. Майкл готов был рвать и метать от этого молчания. Ему хотелось кричать во всё горло о том, какой пожар разгорается в его груди, но он был вынужден лишь смиренно принимать те крупицы ласки, кои Уилл дозволял себе даровать ему. Он ловил каждый случайный взгляд, каждое прикосновение, точно голодный нищий, подбирающий сладкие лакомства с господского стола. И ему было мало. Чертовски, невыносимо мало этого. Он алкал всей души Уилла, всего его естества, а получал лишь призрачные тени... И вот, когда сей долгожданный час пробил, и он наконец сподобился обрести то, о чем молил небеса в глухие ночи — он не изведал чаемого удовлетворения. В душе его не воцарился покой, лишь черная, удушливая тревога. В голове Майкла, точно набатный колокол, билась лишь одна мысль: его Уилл заражен. Клерику было нестерпимо плохо, плоть его терзала хворь, а дух — скверна. Паладин буквально оплакивал своего возлюбленного, видя, как тает его Свет под натиском Тьмы. Да, он зрел, что Уилл наконец отринул оковы и дал волю своим чувствам. Те прикосновения, те взгляды, о коих Майкл грезил годами, ныне стали явью. Но сие ощущалось в высшей степени неправильно. Сладость момента была отравлена дыханием предстоящей войны и тленом болезни. Сие не приносило отрады, не дарило вожделенного наслаждения. Хоть Майкл и готов был проливать слезы от того, что его Клерик наконец-то «проявился» к нему, открыв потаенные дверцы своего сердца, — что это давало в тени неминуемой гибели? Тревожность, точно ядовитая змея, не отпускала воителя: а ну как всё это лишь морок, лишь коварная игра Тьмы, осквернившей разум Лекаря? Но нет... сердце подсказывало: то был Уилл. Истинный, измученный, его Уилл. И в этот миг Майкл с ужасом осознал, что он, по правде говоря, совсем его не ведал. Он не знал, как повел бы себя Клерик, будь он свободен от оков церкви и страха. Ему оставалось лишь одно: неотступно быть подле него, оберегать каждый вздох и без остатка отдавать всего себя.  Когда же в его сердце зародилось сие пагубное, но прекрасное чувство? Майкл и сам не ведал точного часа. Казалось, оно проросло в нем еще в те беззаботные годы отрочества, когда мир был прост и ясен. Уже тогда он питал к Уиллу неистовое, собственническое чувство.  Он ненавидел, когда кто-то из сверстников подступал к его другу слишком близко, и в своем ребячестве он ревновал Уилла даже к самой природе — к вольному ветру, что путал его волосы, и к солнцу, что целовало его бледную кожу. А когда случилась та страшная беда, и Уилл исчез в лесах... Майкл едва не лишился рассудка. Сначала природа, казалось, вовсе не желала возвращать его — она не воспринимала мольбы Майкла, оставаясь глухой и враждебной. Но когда королевская стража наконец отыскала изнуренного отрока подле лесной чащи, Майкл превратился в его верную тень. Он часами сидел подле ложа, на коем покоился маленький, хрупкий Уилл. Юный Майкл устало моргал, борясь со сном, но не разжимал пальцев, крепко держа друга за руку. Он шептал ему истории о былых походах и слезно молил воротиться к ним из затянувшегося забытья. Когда же Уилл наконец разомкнул веки, Майкл буквально налетел на него, содрогаясь от рыданий. Он сжимал его в объятиях столь яростно, точно боялся, что тот вновь растворится в тумане, покуда Уилл, мягко улыбаясь, не принялся легонько похлопывать его по плечу, дабы унять сей порыв.  Именно тогда, в тишине опочивальни, Майкл принес свою первую, самую важную клятву: быть рядом всегда. И он свято блюл сие обещание. Они были неразлучны, насколько дозволяли суровые законы замка. Стоило Майклу прослышать, что Уилл желает постигать магию Света при дворе, как он, не раздумывая, подался в рыцари и принялся исступленно практиковать защитные чары. Он истязал себя тренировками лишь ради того, чтобы стать щитом для своего Лекаря. Но когда годы пошли своим чередом, и Клерик начал отдаляться, сокрывшись за церковными догматами и холодными стенами храма... сие губило Майкла.  Он буквально сходил с ума от этого невидимого средостения. Ему хотелось встряхнуть Уилла, накричать на него, а после — прижать к груди и напомнить, что они связаны узами куда более крепкими, чем любая вера. Братья ли они? Названые соратники? Майклу было в высшей степени всё равно, какой статус им уготован светом. Он просто жаждал быть рядом. И плевать, какою ценой. Майкл помнил те дни, точно они миновали лишь вчера. Он помнил горькую печаль в глазах Уилла, когда сама природа, казалось, отвергала его робкие порывы. Как юный Клерик, изнуренный и слабый, часами тщился сотворить хоть малое чудо, но цветы клонились к земле, а лесные звери в испуге бежали прочь от его неуверенных рук. Уилл мог сутками напролет сидеть в открытом поле, до крови прикусив губу, пытаясь призвать хотя бы искру первозданного Света. И Майкл неизменно был подле. Он не ведал молитв, не смыслил в таинствах, но он ведал одно: он не оставит своего друга в беде.  Майкл подбадривал его, обнимал за хрупкие плечи и шептал на ухо, что Уилл — самый лучший и сильный из всех, кого ему довелось знать в этом подлунном мире. А когда плотина наконец прорвалась... В тот золотистый предзакатный час Уилл, затаив дыхание, склонился над раненой мышкой, чья плоть была истерзана когтями хищной птицы. Он напряженно творил заклинание, и вдруг — о, чудо! — из его ладоней хлынул чистый, благодатный Свет.  Майкл завороженно взирал на Уилла. Он видел, как отблески магии играют на бледном лице друга, как его глаза лучатся неземным сиянием. — Получилось! — вскричал Уилл, и исцеленный зверек в мгновение ока скрылся в высокой траве. — Майк, у меня получилось! Уилл вскинул взор на сидящего рядом друга, и лицо его так сияло от восторга, что Майкл впервые ощутил, как сердце его бьется о ребра с такой неистовой силой, будто вознамерилось взорвать грудную клетку. То был миг истинного откровения. На радостях Уилл порывисто налетел на Майкла, и они оба с коротким вскриком повалились в густую, пахучую траву. Майкл давно не зрел Уилла столь безмятежным и счастливым. — Ты молодец, — только и смог выдохнуть юный рыцарь, задыхаясь от нахлынувших чувств. Уилл звонко смеялся, нависая над Майклом, а затем, не в силах сдержать ликования, крепко обнял его, прижавшись щекой к его груди. — Да! — выдохнул он, и Майкл чувствовал, как чужое сердце частит в такт его собственному. — Благодарствую тебе за всё. Майкл лежал в траве, боясь пошевелиться, и в ту секунду он был готов отдать свою жизнь, свою душу и все сокровища мира, лишь бы этот смех никогда не умолкал. Майкл приоткрыл глаза, не сразу понимая, где кончается морок прошлого и начинается удушливая явь Изнанки. Почему сии воспоминания нахлынули на него ныне с такой неистовой силой? Словно само провидение решило напомнить ему о каждом светлом миге, прежде чем окончательно погрузить во тьму. Он осторожно осмотрелся. В лагере царило гнетущее безмолвие — лишь следопыты, точно бесплотные тени, замерли в дозоре, охраняя зыбкий сон рыцарей пред решающим броском. Каждый здесь тщился быть невидимым для ока Владыки Тьмы. Майкл устало протер ладонью воспаленные очи, откидывая назад непослушную челку, и внезапно пальцы его зацепились за украшение. То самое... священный оберег Уилла, что он хранил у самого сердца.  Паладин испуганно отнял руку, и в тот же миг малый кусочек заветной ветви отломился, оставшись лежать в его мозолистой длани. Он завороженно взирал на обломок. Магия Уилла, доселе теплившаяся в нем, теперь гасла, точно догорающая свеча на ветру.  Древесина крошилась, теряя свою небесную силу, и лишь слабый, умирающий отблеск Света еще мерцал на ладони Майкла. Сие было подобно тому, как если бы сама жизнь Уилла утекала сквозь его пальцы. Майкл замер на мгновение, не дыша, а после с невыразимой, отчаянной нежностью прижал этот холодный обломок к своим дрожащим губам. И в тот же миг плотина рухнула.  Горький, обжигающий ком подкатил к самому горлу, и Паладин почувствовал, как его захлестывает волна невыносимого горя. Слезы хлынули из глаз с такой силой, что мир вокруг окончательно расплылся в сером мареве. Майклу оставалось лишь судорожно сжимать в кулаке этот последний кусочек души своего Клерика и беззвучно, содрогаясь всем телом, изливать свою муку. В эту минуту он не был великим воином или защитником королевства. Он был лишь разбитым, бесконечно одиноким отроком, чье сердце разлетелось в прах. Словно напуганное дитя, потерявшееся в бескрайней ночи. Он ведь клялся... он обещал пред небесами более никогда не терять его. И вновь не сдержал обет. Потерял. Точно так же, как в те далекие годы детства, но на сей раз — в месте, откуда не возвращаются. Майкл вздрогнул, услышав сухой шорох шагов по мертвой листве. Он судорожно сглотнул, прижимая кулак с обломком ветви к губам, силясь сдержать рвущийся наружу всхлип. Обернувшись, он встретился взглядом с Максин. Дева замерла, покинув круг стражи. Увидев Паладина — не несокрушимого воина, а рыдающего, сломленного юношу, — она невольно вскинула брови. В её памяти Майкл всегда был оплотом упрямства и силы, и видеть его таким ныне было почти физически больно. Она неловко теребила край своих походных одежд, глядя куда-то в сторону, и, сглотнув вязкий ком в горле, всё же решилась нарушить тишину. — Извини... — её голос прозвучал непривычно тихо. — Ну... за те мои речи. Я не должна была глаголать подобное. Уилл и мне дорог... и вы все тоже.  Майкл ничего не ответил, лишь плечи его продолжали мелко вздрагивать. Макс сделала шаг ближе, борясь с собственным косноязычием — подобные признания всегда давались ей с великим трудом.  — Просто... ты совсем на себя не похож, Майкл. Ты словно тень самого себя, и я... я истинно переживаю. За нас. За тебя. — Я люблю его, — выдохнул Майкл.  Максин замерла, и брови её взметнулись вверх в немом изумлении.  — Любишь? — переспросила она.  — Я люблю Уилла, — повторил он.  Макс в растерянности открыла рот, силясь подобрать слова, затем плотно сомкнула губы, но недоумение вновь заставило её заговорить:  — Я знаю?.. — вымолвила она, и в её интонации послышался вопрос к самой себе.  Майкл болезненно нахмурился, резким движением смахивая остатки слез с покрасневших глаз. Он более не желал таиться. Скрывать правду здесь, среди руин и смерти, казалось ему бессмысленным и низким.  — Люблю не просто как друга, Максин.  Я люблю его... иначе. Дева округлила глаза, и вся её былая спесь окончательно испарилась. Она медленно, словно опасаясь спугнуть это внезапное откровение, присела подле него на обугленное, поваленное древо.  — Ты любишь его как... ну... как девицу? — осторожно, почти шепотом вопросила она, тщетно пытаясь уложить в голове столь дерзновенную мысль.  Майкл вновь нахмурился, и губы его скривились в горькой, болезненной усмешке от такого сравнения. Сердце его протестовало против подобных слов, но он понимал, что Макс лишь ищет понятные ей мерила для его безграничного чувства. — Да, — выдохнул он. — Но он не девица. Он муж. И духом своим он — сильный муж, сильнее многих, кого я зрел в доспехах. Макс сидела рядом, потрясенная, глядя на его сцепленные пальцы, и молчала. — Я догадывалась, но... сие воистину дерзко, как по мне, — вымолвила Макс.  Майкл тяжело выдохнул, смежив веки и с силой прижимая ладонь к лицу, точно пытаясь стереть из памяти все те годы, что он прожил под гнетом этой тайны.  — Я... я не ведаю, как и молвить об этом, — Макс замялась, бросив быстрый взгляд на лагерь, где в тени почивали остальные ратники. — Скажи, кто-то еще зрит сие? Кто-то еще знает? Ты ведь разумеешь, Майкл, сколь опасно такое признание. Ежели клирики или король прознают... — Никто не знает, — отозвался он, не открывая глаз.  — По крайней мере, я никогда не облекал это в слова пред живыми. Только... Уиллу. Максин нахмурилась, погрузившись в глубокое раздумье. Теперь, в свете этого признания, всё его странное поведение обретало пугающую ясность. Все его придирки к другим, его яростная защита Клерика, его неистовое желание вознести Уилла на престол подле самих богов — всё это не было просто дружбой. — Я... мне сложно сие осознать, — честно призналась она, качнув головой.  — Я впервые сталкиваюсь с подобным таинством меж мужами. И давно ли... давно ли сей пожар горит в тебе? Майкл медленно открыл глаза.  — Всю жизнь, — просто молвил он. — Взаимно ли сие?.. — Макс вопросила тихо, — Твои чувства... они находят отклик в его душе? Майкл замер, и взор его затуманился. А взаимно ли? Страсть — о, да, она клокотала меж ними, точно расплавленное золото. Но любовь? — Я не ведаю, — глухо отозвался он.  — Не знаю. Паладин медленно разжал пальцы, являя миру обломок золотого украшения, что еще хранило в себе искры былой магии Клерика. — И, правду молвить, мне всё равно, взаимно ли сие, — Майкл поднял взгляд на Макс.  — Я лишь жажду его вернуть. Макс нервно выдохнула, покусывая губы. — И с леди Джейн... вы разошлись из-за этого? — осторожно спросила она, вспоминая их пышную помолвку и те надежды, что возлагало на сей союз королевство. Майкл нахмурился, и черты его лица вновь обрели ту суровую жесткость, коей он прикрывался, точно щитом. — Мы оба приняли сие решение, — отчеканил он. — Я не открывал ей правды о своих чувствах к Уиллу. Сие было бы слишком жестоким ударом для её гордого сердца. Но мы оба понимали: тот союз был мертворожденным. В нем не было искры, лишь холодный расчет и долг. Макс молча кивнула, принимая этот ответ. — Я... не стану осуждать, — молвила Макс.  — Полагаю, сие не моё дело. Просто... вам надобно быть в высшей степени осторожными. В стенах замка у стен есть уши, а у закона — длинные руки. Майкл лишь молча кивнул, принимая её предостережение. Тяжесть, что годами сдавливала его грудь, наконец немного отступила, дозволяя сделать первый за долгое время свободный вдох. — Я тебя не ненавижу, слышишь? — Она твердо положила ладонь на его плечо, заставляя Паладина встретиться с ней взглядом.  — Просто помысли хоть немного и о себе. Подумай о том, что Уиллу вряд ли бы отрадно было узреть тебя полумертвым и истерзанным. Майкл опустил взор на руку Макс, что по-дружески сжимала его плечо. — Благодарствую... за то, что выслушала, — хрипло отозвался он. Максин едва заметно улыбнулась, и в её глазах мелькнула прежняя искорка. — Не за что, дурачье, — бросила она, и в этом грубоватом слове послышалась былая теплота их детской дружбы.  — Просто будь осторожен. Мы отыщем его, чего бы нам то ни стоило. Она вдруг порывисто взъерошила его темные волосы, сбивая напускную суровость. — А сию прикрасу тебе тоже Уилл сотворил? — Макс кивнула на изящное плетение, что украшало его голову. Майкл поднял на неё взор, и в глубине его зрачков промелькнула тень нежности. — Да, — коротко вымолвил он. — Красиво, — признала Макс, прищурившись. — Надобно упросить его, чтобы и мне нечто подобное сотворил. Или сие... — она сделала лукавую паузу, — нечто вроде брачного венца для избранных? Майкл в мгновение ока вспыхнул, точно маков цвет. Лицо его залила густая краска, а брови сурово сошлись на переносице — то ли от смущения, то ли от того, сколь метко её шутка ударила в самую цель. Макс звонко фыркнула, видя его замешательство. — Сие лишь шутка, Майкл! Не хмурься так, точно я святотатство совершила. Она легко поднялась, поправляя плащ, и в её походке снова появилась та уверенность, коей так не хватало их поредевшему отряду.  Майкл остался сидеть, касаясь пальцами венца на голове, и впервые за этот бесконечный поход в его сердце поселилась не только боль, но и слабая, хрупкая надежда. Действительно, брачный венец... Если бы мир был иным, если бы Тьма не глодала их души, быть может, он бы и впрямь назвал его таковым. Майкл с глухим, звериным рыком выдохнул, когда Дастин с силой затянул кожаные ремни, натягивая стальную броню поверх свежих бинтов. Боль в раненой ноге была исступленной, но Паладин лишь еще крепче сжал рукоять меча, заставляя себя стоять прямо. — Потерпи еще немного, Майкл... — негромко шептал Дастин, не поднимая глаз.  — Зелья должны вскорости подействовать. Они утихомирят жар. Рыцарь лишь коротко кивнул, прерывисто дыша. Каждое движение отзывалось во всем теле тяжким бременем, но более всего пекло очи — глаза всё еще горели от недавней, отчаянной истерики.  Майкл тщился скрыть следы своей слабости, но его изможденный лик и покрасневшие веки выдавали его с головой. Хромая на одну ногу и опираясь на верный клинок, точно на костыль, Майкл сделал первый шаг по направлению к отряду. Сие было уже почти невыносимо — и плоть, и дух его были изранены в равной мере. — Идемте, — хрипло бросил он друзьям.  — Времени более нет. Тем временем в светлых чертогах замка леди Джейн в великом смятении металась по покою, беспрестанно наматывая круги. Шелк её платья исступленно шуршал по каменным плитам. — Я не в силах... не могу проникнуть в разум Уилла! — в отчаянии воскликнула она, прижимая ладони к вискам.  — Его точно сковали незримые цепи, нечто могучее и темное удерживает его дух в плену. Джойс, чьи глаза покраснели от пролитых слез и бессонных ночей, устало потерла веки, пытаясь унять дрожь в руках. — Милая моя... — негромко молвила она.  — Нам должно лишь смиренно ждать, покуда отряд достигнет тех рубежей, что были намечены. — Если достигнут... — Джейн горько усмехнулась, и в голосе её промелькнуло сомнение.  — Я воистину страшусь за Майкла. Достанет ли ему крепости духа и тела, дабы свершить сие? Джойс судорожно сглотнула, силясь отогнать прочь черные мысли, точно назойливых мух. — Не будем поминать о дурном, Джейн... Нам надобно держаться друг за друга, ибо ныне мы не властны боле ни над чем в сем подлунном мире. — Но я ведь чувствую его энергию! — Джейн замерла, устремив взор в пустоту.  — Он жив. Истинно жив. Я лишь уповаю на то, что Уилл продержится, покуда Майкл и его ратники не ворвутся в логово Врага... Отряд вновь пришел в движение, и Майкл, невзирая на раненую плоть, вышагивал во главе воинства с неведомой доселе статью. Он словно преобразился: тяжкий груз, что годами давил на его плечи, более не тянул его к земле. Паладин и помыслить не мог, что исповедь пред другом способна принести такое невыносимое, почти блаженное облегчение. Хромота всё еще напоминала о себе острой болью при каждом шаге, но взор его был ясен, а десница крепко сжимала щит, коий он держал наготове, прикрывая Лукаса и Дастина. Ныне он не просто брел во мрак — он шел на битву за свою правду. Король Джим, чей лик под забралом оставался суровым и непроницаемым, вел вторую линию отряда, вышагивая бок о бок с Максин. Он чутко прислушивался к каждому шороху Изнанки, и тишина, воцарившаяся в лесу, не даровала ему покоя. Твари, доселе яростно терзавшие их ряды, словно растворились в тумане, затаившись в ожидании рокового часа. Владыка Джим крепче сжал рукоять меча, и в сердце его крепло недоброе подозрение: сее затишье было лишь предвестником бури. Бездна не отпускает свою добычу без боя, и то, что она позволила им пройти столь глубоко в свои владения, могло означать лишь одно: впереди их ждал капкан, в коем Тьма вознамерилась пожрать последних защитников Света. — Глядите в оба, — вполголоса бросил Джим, обращаясь к Макс.  — Тишина сия — ядовита. Майкл замер, и сердце его пропустило удар. Там, впереди, меж искореженных, мертвых стволов, на краткий миг мелькнула тонкая, призрачная фигура. Рыцарь резко вскинул руку, сжатую в кулак, подавая отряду безмолвный приказ остановиться. — Впереди кто-то есть, — выдохнул он.  Лукас мгновенно напрягся, подавшись вперед. Он прикрыл глаза, обращая весь свой обостренный слух во мрак, но безмолвие Изнанки оставалось нерушимым. — Ничего не слышу, Майкл. Ни единого шороха, — сухо отозвался следопыт, не опуская лука. Дастин, чье лицо побледнело от напряжения, уже положил ладонь на пояс, перебирая склянки с алхимическим огнем и зельями Света, готовый обрушить их на любого врага. Майкл же, не обращая внимания на слова друзей, прищурился, впиваясь взором в непроглядную темень. Сначала показалось, что то был лишь обман зрения, порождение воспаленного разума, но тут тень пронеслась вновь — стремительно и беззвучно. В груди Паладина всё похолодело. Он узнал этот силуэт. Эти плечи, этот наклон головы... то был Уилл. Его Уилл, облаченный в те самые одежды Клерика. Паладин судорожно сглотнул, чувствуя, как холодный пот катится по спине под доспехом. Неужто сие — лишь жестокое видение, порожденное лихорадкой и горем? Или галлюцинация, коей Бездна тщится заманить его в ловушку? Фигура вновь мелькнула за деревьями, словно приглашая следовать за собой.  — Уилл?.. —  его очи, затуманенные недавними слезами, лихорадочно впивались в серую хмарь, ища там то, чего не зрели остальные. Лукас, чья рука замерла на тетиве, осторожно заглянул в бледное, искаженное лицо друга. — Здесь нет Уилла, Майкл, — негромко, но твердо молвил он.  — Лишь тени и корявые ветви. Твой разум зрит то, чего жаждет сердце, но лес сей пуст. — Не забывайся, брат, — подал голос Дастин, подходя ближе и кладя тяжелую ладонь на стальное плечо Паладина.  — Сие есть Изнанка. Тьма здесь искушена в коварстве. Она порождает видения, дабы отвлечь воинов Света, дабы разлучить нас и погубить поодиночке.  Дастин заглянул к Майклу в лицо, пытаясь достучаться до остатков его рассудка сквозь марево боли и любви. — Сам посуди, Майкл: что бы Уилл делал здесь, в сем проклятом лесу? Стал бы он бегать меж деревьев, точно лесной дух, скрываясь от тех, кто пришел за ним? Ежели бы то был истинный Клерик, он бы звал на помощь, а не играл с нами в прятки в чертогах Векны. Майкл судорожно выдохнул, и облачко пара сорвалось с его уст. Он всё еще видел этот силуэт на краю сознания — тот самый изгиб шеи, те самые одежды... Но слова друзей ледяной водой облили его разгоряченный разум. Было ли то видение знаком, что они близки к цели, или Векна уже начал свою нечестивую игру с разумом Паладина, выставляя его любовь против него самого? — Вы правы, — глухо отозвался Майкл, вновь вскидывая щит.  — Но ежели я увижу его вновь... я не смогу стоять на месте. Идемте. Быстрее. Покуда я еще в состоянии отличать явь от безумия.