Эйфория

Мотор мотоцикла глохнет у дома Забини, и в наступившей внезапной тишине мое сердце начинает бешеный разгон, отдаваясь в висках оглушительной дробью. Музыка изнутри не просто громкая — она физически ощутима, бьет в грудь вибрацией безумного бита и низких басов, будто кто-то разобрал мой череп и вставил внутрь колонки. Я слажу с мотоцикла, ноги ватные, и пытаюсь втянуть в легкие прохладный ночной воздух, но он не наполняет, не спасает. Меня берет мелкая, предательская дрожь, будто от холода, хотя ночь теплая. Господи, чего я боюсь? Увидеть его с новой тёлкой? Или, что страшнее, увидеть, как он смотрит на меня, оценивающе и насмешливо, в этом новом для меня аду? Тео идет первым, чувствуя спиной и затылком мою неуверенность. Он оборачивается, его взгляд — не вопрос, а скорее подтверждение. Он видит. Он всегда видит. Он берет меня за руку, его пальцы — единственная точка опоры в этом нарастающем хаосе, и мы обходим дом. Мы не идем через парадный вход, как нормальные люди. Мы — диверсанты, проникающие с тыла, там, где уже вовсю бурлит хаотичная жизнь: крики, всплески воды в подсвеченном бассейне, темные силуэты, сливающиеся в поцелуях. Мы подходим к калитке. Тео замирает, сжимает мою руку чуть сильнее и оглядывается. Его взгляд теперь — прямой вопрос, выжженный в ночи: «Ты точно уверена?» Но я нихрена не уверена. Каждая клетка тела кричит, чтобы я развернулась, запрыгнула на мотоцикл и умчалась прочь, туда, где стерильная тишина моей комнаты и безопасная дистанция бинокля. Но отступать — значит признать его победу. Значит позволить ему и дальше владеть не только моими тайными мыслями, но и моим страхом. Значит отдать ему кусок своей территории. А я не собираюсь ничего ему отдавать. Нужно доказать самой себе, что на самом деле — это вовсе не страх. Это предвкушение. Наркотическое, губительное предвкушение. Сделай я шаг назад сейчас — и я уже никогда не прощу себе этой слабости. Я тяжело сглатываю ком, вставший в горле, и смотрю вперед, сквозь калитку, туда, где толпа — единый, пульсирующий организм, пожирающий пространство, свет и воздух. Киваю. Одним резким, отчаянным движением. Мы входим. И нас замечают. Не все, но достаточно. Волна узнавания пробегает по ближайшим группам. — Ооо, посмотрите кто здесь?! Это же Енот! — раздается чей-то пьяный, радостный возглас. Тео мгновенно преображается. Его поза, только что напряженная и защищающая, теперь расслаблена и открыта. Он растягивается в той самой, обезоруживающей, лучистой улыбке, которая делает его своим в любой компании. И я знаю, эта улыбка сводит с ума всех окрестных девочек. Мы расцепляем руки. Я его отпускаю, и он растворяется в толпе на секунду — шлепки по ладоням, дружеские толчки плечом, этот ритуал принятия, который я никогда не смогу повторить. Он свой. Он плоть от плоти этого безумия. Я стою как островок, пока вокруг бушует его море. От разрыва наших ладоней по коже пробегает холодок одиночества. В душе горит сухой и едкий адреналин, хотя я еще не сделала и глотка спиртного. Я горю изнутри от одного этого места, от ожидания встречи, которую одновременно жажду и боюсь. И тогда он возвращается. Вырывается из объятий толпы, как рыба из сети, и его путь ко мне — прямой и решительный. Он подходит сзади, и теплые, твердые ладони парня ложатся на мои плечи, на кожу, вздыбленную мурашками. Он наклоняется, и губы почти касаются моего уха, перекрывая шепотом бит музыки. — Идем, детка. Я не дам этим засранцам забрать меня у тебя. И это не просто слова. Это заклинание. Щит. В его голосе нет той язвительной игры, что у него. В нем есть простая, грубая правда. Он здесь. Он со мной. И мне становится чуточку легче. Не пропадает дрожь, не уходит страх, но появляется точка отсчета. Опора. Мы идем дальше, к бассейну, в такой позе — он сзади, его руки на моих плечах, будто ведет меня сквозь строй, а я — его авангард, его щит, его самое уязвимое и самое защищенное место. Мы — система. Замкнутый контур в этом безумном мире. И пока он со мной, я могу дышать. Я могу искать в толпе те пепельные волосы и ту ухмылку, которая, я знаю, рано или поздно найдёт меня сама. Сердце колотится в такт безумному биту, и я понимаю, что эта ночь только начинается. А я уже на грани. Мы останавливаемся у края бассейна и Тео, повернув меня к себе, произносит: — Подождешь меня? Я принесу тебе выпить. И я знаю зачем. Чтобы расслабиться. Чтобы забыть зачем мы сюда пришли. Он хочет чтобы я забыла. Я киваю, и эта его мордочка — натянутая маска спокойствия, которую он надевает специально для меня — на секунду приглушает внутренний визг. Его руки отпускают мои плечи, и там, где были его пальцы, сразу же проступает холодок. Пустота. Он отходит. Пару шагов. И тут же его вновь поглощает стая. — Енот, чувак, ты приехал!! — раздается знакомый голос Дэни. Тео растворяется в их кругу, его грубый и непринужденный смех режет слух. Он расслаблен. Он дома. А я стою тут, как дура, на краю этого проклятого бассейна, где вода отражает разноцветные гирлянды, словно ей плевать на ад, кипящий у меня внутри. Я вжимаюсь в себя, скрещиваю руки так плотно, что кости ноют. Мой взгляд скользит по воде, где кто-то плещется с притворным весельем, по шезлонгу, на котором две фигуры сливаются в пошлом, демонстративном поведении. Поднимаю голову — на втором этаже парень прижимает девушку к перилам, его руки сжимают ее ягодицы с таким видом, будто он владеет ими. Молодцы. Хотя бы додумались сделать это возле спальни, чтобы быстро начать процесс. И тогда мой взгляд падает. И останавливается. И мир сужается до одной точки. Он. Стоит у входа, прислонившись к колонне, одна рука небрежно обнимает за талию какую-то блондинку. А взгляд… его взгляд пригвожден ко мне. Холодный, синий, пронзительный, как тончайшее лезвие. Противная и знакомая дрожь пробегает по спине. Я не могу отвести глаз. Не могу. Я впиваюсь в него, как в свою погибель, пока эта кукла что-то лопочет ему, закручивая его пепельные пряди вокруг пальца. Секунда. Две. И он совершает то, от чего мой желудок падает куда-то в область кроссовок. Он притягивает блондинку к себе так резко, что она взвизгивает, и его рука смыкается у нее на затылке, впиваясь в волосы. Его губы находят ее губы не в поцелуе, а в поглощении. Это акт агрессии, обладания, выставленного напоказ. Зрелище отвратительное и по какой-то извращенной причине — самое откровенное, что я видела. И самое ужасное… он не закрывает глаза. Его ледяной и всевидящий взгляд прикован ко мне. Он смотрит прямо в меня, прямо в чёртову душу, пока его рот совершает эту медленную, сладострастную казнь над другой. Музыка бьет в виски ровным, тупым пульсом, смешиваясь с грохотом собственного сердца. Я стою у края бассейна, будто пригвожденная к месту этим взглядом. Влажный, пропитанный сигаретным дымом и дорогим парфюмом воздух, вдруг становится густым и тягучим. Сука. Я не могу дышать. Его рука, сжимающая ее шею, не нежность, а доминация. Контроль. И эти глаза… эти ледяные, насмешливые глаза прикованы ко мне. Зацепились за меня, но не держат. И не отпускают. Они говорят мне все, что я боюсь признать. Говорят, что я уже проиграла. Что мое тело, мои нервы, моя ненависть — все это уже его территория. «Смотри, что я с тобой сделаю». Я слышу эти слова так ясно, будто он прошептал их мне прямо на ухо. И мое тело откликается с предательской готовностью. Жар разливается по жилам, густея внизу живота. Соски затвердевают, и металл пирсинга давит на ткань боди, напоминая о себе с каждой учащенной парой ударов сердца. Между ног возникает тупая, ноющая пустота, которая хочет быть заполненной. Этим. Им. Его грубостью, его насмешкой, его вниманием. Это отвратительно. Унизительно. Я ненавижу его. Ненавижу его за эту власть, которую он имеет надо мной без моего разрешения. Ненавижу себя за то, что позволяю этому происходить. За то, что мое либидо оказалось привязано к этому токсичному, самоуверенному засранцу, который использует его как оружие. Девушка у его в руках издает тихий стон, прижимаясь к нему, и волна тошноны подкатывает к горлу. Она — просто марионетка в этом спектакле, который он устраивает для меня. И я — зритель, который не в силах покинуть зал. Это чистой воды садизм. И я его прохожу, как полная идиотка. Я замерла, впиваясь ногтями в собственные локти так, что кожа горит. Не могу пошевелиться. Не могу взять глоток воздуха. Он приковал меня этим взглядом, этим публичным унижением, предназначенным только для меня. Он не просто испытывает меня. Он проводит вскрытие. Вскрытие моей гордости, моих принципов, моей ненависти, которая на поверку оказывается такой хрупкой, такой прозрачной. Он видит, как каждое притворное безразличие, которое я на себя надела, сегодня вечером, трескается и осыпается. Он видит ту часть меня, которая, к своему ужасу, замирает не только от ярости, но и от… чего-то другого. От низменного, запретного любопытства. Как бы это ощущалось? Быть на ее месте? Быть поглощенной этим ураганом? Девушка прижимается к нему снова, и это движение, такое естественное, такое подчиненное, заставляет мою кровь вскипеть. Не ревностью. Нет. Это нечто более темное, более яростное. Это чувство собственности. Чувство, что он использует кого-то другого, чтобы передать мне послание. И я — единственная, кто его понимает. Меня от этого зрелища тошнит. И в то же время… в самой глубине, в том темном подвале души, куда я стараюсь не заглядывать, шевелится что-то горячее и колкое. Желание, чтобы эта сила, эта безраздельная власть была направлена на меня. И я не могу отвести взгляд. Это как смотреть на аварию — жутко, отвратительно, но оторваться невозможно. Каждый нерв напряжен до предела, впитывая эту картину, чтобы потом, в тишине своей комнаты, снова и снова переживать ее, выискивая в ней новые детали для своей мазохистской коллекции. Внезапно его взгляд смягчается на долю секунды. В уголке его губ, прижатых к губам другой, играет тот самый, чертов, знакомый полушепот-полуухмылка. Он видит мой страх. Видит мою борьбу. И ему это нравится. Резкая, яростная волна отвращения — к нему, к ней, к самой себе — поднимается из желудка. Мне хочется врезать ему. Не словом, не взглядом, а по-настоящему. Чувствовать, как мои костяшки встречаются с его высокомерной скулой, как эта безупречная маска боли и удивления наконец слетает с его лица. Но я не двигаюсь. Я просто стою и глотаю этот яд. И позволяю ему травить меня изнутри. Он медленно отрывается от ее губ, его взгляд все еще прикован ко мне, полный торжествующей насмешки. Он видит мой застывший ужас. Видит мое возбуждение. Он читает меня как открытую книгу, и ему нравится каждая пошлая строчка. Врежь ему, — командует мозг. Подойди и врежь ему по этому красивому, высокомерному лицу. Но ноги — бетонные столбы, врощенные в плитку у бассейна. Я не могу пошевелиться. Он парализовал меня. Снова. Внезапно его ухмылка становится еще шире, еще наглее. Он что-то шепчет на ухо блондинке, и та, смущенно хихикая, бьет его по плечу. Он отпускает ее, скользя своим взглядом вниз, по моему телу, задерживаясь на груди, где твердые соски предательски выдают меня, на моих сведенных ногах. Он видит все. Черт возьми, он видит ВСЁ. И тогда он делает самое худшее. Он медленно, намеренно проводит языком по своей нижней губе, смакуя ее вкус. И подмигивает. Всего один раз. Быстро и похабно. Этот жест, такой вульгарный и прямой, наконец разбивает оцепенение. Я делаю резкое, порывистое движение, отворачиваюсь, ломая этот гипнотический контакт. Дышу коротко и прерывисто, как после забега на сто метров. В глазах темнеет от адреналина и стыда. «Нет. Нет, черт возьми. Нет». Я ищу глазами Тео. Мой якорь. Мое спасение. Он все еще стоит с Дэни, смеется чему-то, беззаботный и прекрасный в своем неведении. Он не видит, как меня только что публично казнили. Наказали. Как мою душу раздели до гола и выставили на всеобщее обозрение. Я сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Эта боль — реальная, осязаемая — помогает вернуться в тело. Вытесняет ту, другую, жгучую и унизительную. Но даже отвернувшись, я чувствую его взгляд на своей спине. Как раскаленное клеймо. Он не закончил. Эта вечеринка только началась. И я, как дура, сама пришла на его игровое поле. — Привет, малышка. — Мой аттракцион чувств прерывает какой-то высокий парень, будто ударив по кнопке «стоп». Его голос — просто шум, белый шум, пытающийся заглушить вой сирены в моей голове. — Выпьешь со мной? — он протягивает мне пластиковый стакан, в котором плещется Бог знает что розового цвета. Я не думая хватаю его и выпиваю почти что залпом, сделав четыре с половиной больших глотка. Какое-то жгучее пойло, отдающее дешевой текилой и клубничной пылью, обжигает горло и спускается в желудок огненным шаром. Это не расслабляет. Это подбрасывает топлива в огонь. Это не напиток. Промывка для мозга, которая должна смыть с сетчатки его образ — эти насмешливые глаза, пристально смотрящие на меня поверх головы другой девушки. Этот пошлый, влажный звук поцелуя, который, мне кажется, я до сих пор слышу сквозь шум вечеринки. Отрываю стаканчик ото рта, пуская последнюю каплю по подбородку, и смотрю в лицо незнакомого. Его удивление перерастает в улыбку, а после рука тянется к моему подбородку и стирает каплю, проведя большим пальцем. — А ты резвая, зайка. Мне нравится. Его прикосновение липкое, назойливое. Оно не его. Оно не Тео. Оно чужое. Но я не отстраняюсь. Потому что это тоже отвлечение. Потому что это тоже щит. Потому что если я сейчас буду стоять здесь одна, дрожащая и опозоренная, я либо брошусь на него, либо расплачусь. А я не позволю себе ни того, ни другого. — Как тебя зовут? — он не унимается, наступая ближе. Его тело загораживает мне обзор, но я все равно чувствую его присутствие через всю площадку. Как радиацию. — Просто хотел познакомиться. Увидел тебя одну, такую... напряженную. «Одну». Слово-нож. Тео бросил меня здесь, в этом аду, ради какого-то долбоеба Дэни. А этот русский мудак думает, что я — легкая добыча. Расстроенная девчонка, которой нужно плечо, чтобы поплакаться, и другие части тела, чтобы забыться. И тут до меня доходит. Это мой шанс. Мой ублюдочный, дешевый способ дать сдачи. Дать понять Малфою, что я не та девочка, которая будет стоять и смотреть, как он трахает весь университет. Что у меня тоже есть варианты. Пусть даже дерьмовые. Я закидываю голову, встречаю взгляд русского. У него пустые голубые глаза и самоуверенная ухмылка, которая не идет ни в какое сравнение с той, хищной и всевидящей. — Друзья зовут меня Ми, — говорю я, нарочито томно проводя пальцем по краю стаканчика. Внутри все обугливается от ненависти к себе. — А тебя? Его лицо озаряется торжеством охотника, заполучившего дичь. Он кладет руку мне на талию, и его пальцы впиваются в кожу в высоком вырезе боди. Это грубо. Похоже на захват. — Илья, — он дышит мне в лицо перегаром и сладким коктейлем. Я медленно отрываю глаза от его глаз, смотрю через плечо русского. Он стоит там же. У колонны. Блондинка куда-то исчезла. Он один. И он смотрит прямо на меня. Никакой ухмылки. Никакого насмешливого интереса. Его лицо — каменная маска, но глаза... глаза горят холодным, абсолютным, нечеловеческим гневом. Он не двигается, но кажется, что все пространство между нами сжимается, наполняясь тихим, свистящим гулом ненависти. Русский что-то бормочет мне на ухо, но я уже не слышу. Весь мой фокус, все мое существо приковано к этому взгляду. Это не то, чего я хотела. Это не игра. Это что-то настоящее. Опасное. Я позволяю ему вести беседу, киваю, улыбаюсь кривыми, натянутыми губами. Мои глаза скользят по нему, но не видят его. Я чувствую блондина на расстоянии, как животное чувствует хищника. Словно в воздухе вокруг меня стало меньше кислорода, а больше его — этого дьявольского коктейля из дорогого парфюма, дыма и чистой, концентрированной наглости. Мы говорим ни о чем. Парень что-то шепчет мне, а мы с блондином пожираем друг друга глазами. Нет. Я пытаюсь его сжечь. Он — просто наблюдает. Смотрит, как я пытаюсь забыться с этим никем, с этим розовым пойлом. И в его взгляде читается экспериментатор, наблюдающий за реакцией подопытной крысы в лабиринте. Еще примерно четыре минуты, и ко мне приходит странное чувство. Сначала жар — не волна, а взрыв изнутри, будто кто-то поджег бензин в моих жилах. Потом одышка — воздух становится густым, как сироп, и не хочет заполнять легкие. Потом легкое покалывание в кончиках пальцев, будто по ним пустили слабый ток. И наконец — головокружение. Пол уходит из-под ног, огни гирлянд над бассейном плывут и расплываются в цветные пятна. Странно. Обычно от алкоголя меня так быстро не ведет. Я пьянею медленно, упрямо, с сопротивлением. Это что-то другое. Это — резкое, химическое. Как будто кто-то влил в меня чистую кислоту. Пол под ногами теряет твердость, краски мира начинают плыть, сливаясь в ядовитое месиво. Звуки — смех, музыка, плеск воды — доносятся как сквозь толстое стекло, то оглушительно громко, то пропадая совсем. Ладони становятся липкими от холодного пота. «Что... что это?». Холодная ползучая мысль пытается пробиться сквозь вату в голове: «Стакан. Розовое пойло. Незнакомец». А после парень двигает меня с места, его рука на моей талии становится властной, цепкой. Он уводит меня в сторону дома, от толпы, от света, в наступающую темноту сада. И я послушно, еле двигая ногами, которые стали ватными и непослушными, иду за ним. Не потому что хочу. Потому что не могу сопротивляться. Мое тело больше мне не принадлежит. Я пытаюсь оглянуться, найти в мелькающих лицах Тео, его взъерошенные темные кудри, его спасительную ухмылку. Но его нигде нет. Есть только он. Драко. Его взгляд, пригвождающий меня к месту, даже когда меня уводят. И на его лице я вижу не торжество. Не ухмылку. А что-то другое. Что-то острое и настороженное. Его брови сведены, взгляд пристальный, почти аналитический. Он следит за мной. Следит за тем, как меня уводят. И выражение его лица говорит не «посмотри, что я с тобой сделаю», а «что, черт возьми, сейчас происходит?». Этот проблеск чего-то человеческого в его глазах страшнее любой его наглости. Потому что это значит, что происходит что-то неправильное. Что-то, что вышло за рамки наших игр. Парень открывает какую-то дверь, вталкивая меня внутрь. Это не комната, а какая-то кладовка, убогая и темная, пахнущая хлоркой для бассейна и старым полотенцами. Дверь захлопывается, и звук вечеринки становится приглушенным, далеким, как из другого измерения. — Ну что, резвая... — его голос звучит гулко, он поворачивает меня к себе, прижимает к стойке с полотенцами. Его дыхание пахнет перегаром и чем-то сладким. — А теперь просто расслабься. Его руки скользят вниз по моим бёдрам. А я... я не могу пошевелиться. Мышцы не слушаются. В голове звенит. Я пытаюсь поднять руку, чтобы оттолкнуть его, но она повисает на его плече, тяжелая и бесполезная, как чужеродный предмет. Острая и леденящая паника наконец пробивается сквозь наркотический туман. Это не просто алкоголь. Меня подловили. И Тео нет рядом. И где-то там, за дверью, остается только один человек, который видел. Который заметил. И в его холодных глазах я увидела не злорадство, а тревогу. И эта мысль — единственная, что проносится в помутневшем сознании, — одновременно ужасает и дает какую-то искру надежды. «Он видел. Он видел, как меня уводят». Но увидит ли он достаточно, чтобы вмешаться?