Эйфория

Я стою у колонны, вжавшись спиной в прохладный камень, и моя ладонь лежит на голой талии Кайли. Её тело — привычный, теплый и податливый груз. Она что-то лепечет без умолку, ее голос — назойливый фоновый шум, жужжащая муха, которую так и хочется отогнать. «...и купила кружевное, черное, ты просто обожжешься...». Ее палец накручивает мою прядь, и я чувствую, как во мне закипает раздражение. Она пахнет дешевыми духами и ожиданием, от которого тошнит. И вдруг, как удар хлыста через весь двор — крик: — Ооо, посмотрите кто здесь?! Это же Енот! Енот. Словно холодная игла входит прямо в солнечное сплетение. Все внутри мгновенно сжимается, каменеет. Енот. Значит, он здесь. И если здесь он, то… Мое зрение заостряется, отфильтровывая все лишнее — пьяные рожи, блики в бассейне, кричащую музыку. И я нахожу их. Нотт, с его идиотской ухмылкой, и… она. Руки этого придурка, властно и непривычно лежат на ее плечах. Он ведет её к бассейну. Ведет так, как не смел бы никто другой. Его пальцы впиваются в её кожу, и во мне вспыхивает что-то первобытное, дикое. Моя. Это несправедливое и неистовое слово возникает само по себе. Он что-то шепчет ей на ухо, и эта картина их близости, их маленького секрета, вызывает во рту вкус желчи. Она кивает. Покорно. Как будто он имеет на это право. Затем он уходит, оставляя её одну у бассейна, и она скрещивает руки, будто пытаясь создать хоть какую-то защиту. А я пью её. Черный боди. Мой взгляд прилипает к нему, к этой черной полоске ткани, что обтягивает ее, как вторая кожа. Этот вырез, поднимающийся до самой середины ребер… Он будто создан для того, чтобы мои ладони обхватили ее там, почувствовали хрупкость ее костей под пальцами, впились в эту тонкую талию. И эта узкая полоска уходящая в её джинсы, что скрывает самое заветное и застегивается там, где я бы расстегнул. Кайли продолжает трещать, но ее слова тонут в гуле вечеринки и в громком стуке крови у меня в висках. Я уже не слышу ее. Весь мой мир сузился до одного человека на другом берегу бассейна, который чувствует себя не в своей тарелке. Она осматривается, её взгляд скользит по толпе, поднимается на второй этаж, и я вижу в ее глазах смесь отстраненности и любопытства. И вот она опускает глаза. Прямо на меня. Наши взгляды сталкиваются. Искры. Вызов. Ненависть. Возбуждение. И что-то еще, более темное и сладкое. До невозможности порочное. И я, черт возьми, не знаю, зачем я это делаю. Возможно, чтобы спровоцировать. Возможно, чтобы скрыть то, как ее взгляд обжигает меня дотла. Возможно, просто потому, что могу. Или чтобы доказать ей и самому себе, что мне плевать. Я наклоняюсь и впиваюсь губами в губы Кайли. Это жесткий, властный поцелуй, в нем нет ни капли нежности. Я целую эту блондинку, чувствую безвкусный клубничный блеск на её губах, её податливый язык, но в голове у меня только она. Только Грейнджер. Я представляю, что это её губы, её упрямый рот, который выдает такие острые фразочки. Он сейчас бы сопротивлялся, кусался, а не безвольно отдавался, как у Кайли. Я целую одну, а смотрю на другую, и в этом есть какая-то извращенная, мучительная правда. Смотри, Грейнджер. Смотри. Я могу взять любую, но хочу только тебя. И всё, что я хочу — я получаю. Всегда. И она смотрит. Не отводит взгляд. Её щеки горят румянцем, губы приоткрыты. Она в плену у этого зрелища, как и я в плену у неё. Ее лицо — маска, но я вижу. Вижу, как ее грудь тяжелеет от дыхания, как под тонкой черной тканью ее боди затвердевают две четкие точки. Или… И тогда я замечаю деталь, которая просто пиздецки сводит меня с ума. Не просто выпуклости. А маленькие, металлические шарики, утяжеляющие кончики. Мои пальцы инстинктивно сжимаются на бедре Кайли. Пирсинг. У нее проколоты соски. От этого осознания по мне проходит электрический разряд. Эта святая святых, это неприступное, идеальное тело, которое, как она хочет, чтобы все думали, принадлежит только учебникам и ее собственному высокомерию… оно помечено. Изменено. В нем таится эта крошечная, возбуждающая деталь. Эти маленькие, упрямые соски, что я представлял себе столько раз, теперь украшены металлом. Для кого? Для Нотта? Для себя? Или, черт возьми… Это был мессендж. И я его только что получил. Дикий, животный всплеск желания. Мой член, и так уже напряженный от ее вида, немедленно и болезненно давит на ширинку джинсов, требуя выхода. Это дико. Это порочно. Это так чертовски её. С виду — правильная, собранная, а под этим — сталь, боль, бунт. Секрет, который она прячет под одеждой. Кайли, почувствовав мой внезапный спазм, прижимается ко мне ближе, принимая это за реакцию на свой поцелуй. Дура. И я чувствую торжество. Гремучую, опасную смесь злорадства и желания. Она думала, что может прятаться за своими книгами и своим презрением? Она думала, что ее маленькие тайны в безопасности? Нет, зайка. От меня ничего нельзя скрыть. Я медленно отрываюсь от губ блондинки, но мой взгляд все еще пригвожден к Гермионе. Я позволяю ей увидеть все. Свою ухмылку, полную торжества и обещания. Свой взгляд, который медленно скользит вниз, к ее груди, и задерживается там, будто я уже ощущаю холод металла на своем языке. «Вот кто ты на самом деле, Грейнджер», — думаю я, и мое сердце бьется в такт басу, оглушающему двор. «Не пай-девочка. Не умница. А маленькая извращенка, которая подглядывает в окна и прокалывает соски, чтобы кто-то их облизывал. И этот кто-то — я». Она стоит, парализованная, впиваясь в меня взглядом, полным ненависти и того самого, предательского желания, которое свело нас обоих с ума. И я знаю — игра только начинается. Я лживо шепчу Кайле: — Детка, иди наверх, я сейчас подойду. — Она тупо хихикает и растворяется окончательно в моем поле зрения. Пустое место. Приятное, но безликое тело, которое сейчас нужнее мне как сообщник, как инструмент в этой немой пьесе, что мы играем с Грейнджер. Я провожу языком по нижней губе, собирая клубничный вкус, и не разрывая контакт взглядов, быстро подмигиваю соседке. Вызов. Признание. Я видел ее взгляд, пожиравший меня с того конца бассейна. Видел, как она застыла, увидев мой поцелуй. Это была не ревность, нет. Это было потрясение. Осознание, что ее фантазии — моя повседневность. Она резко разворачивается, и я, не успев обдумать ее реакцию, вижу, как к ней подходит тот русский парень, что приехал по обмену, и протягивает ей стакан. Сердце замирает, а потом срывается в бешеный галоп. Нет. Не это. Она хватает его, не думая. Дурочка. Невинная, наивная дурочка, которая не понимает, с кем имеет дело. Я неотрывно смотрю, как она залпом глотает это гадкое пойло. Ублюдок протягивает руку и стирает каплю с ее подбородка. Палец на ее коже. На ее, блять, коже. Мой живот сжимается в ледяной ком. Этот жест… интимный, влажный, претендующий на право. Право, которого у него нет. Во рту пересыхает, а в висках стучит один-единственный вопрос: ебаный в рот, где сраный Енот? Где ее верный цепной пес, ее тень? Почему он позволил этому варвару, этому немому предисловию к мафиозной саге, подойти к ней? Они знакомятся. Я вижу, как она кокетливо улыбается, бросая на меня быстрые, колючие взгляды. Она играет с огнем, пытаясь обжечь меня тем же самым ревностным ядом, что сейчас разъедает меня изнутри. И черт возьми, это работает. Я злюсь. Ебучая, иррациональная, дикая ревность, от которой сжимаются кулаки и горчит во рту. Она не должна так смотреть на других. Никто не имеет права прикасаться к ней. Это мое проклятое, невыносимое право – мучить ее и желать одновременно. Она — кислота, разъедающая всю мою выстроенную циничную броню. Я не просто хочу ее. Я хочу быть единственным, кто имеет право на ее внимание, на ее гнев, на ее влажные трусики. Все остальное — брак, подделка, осквернение. И так — минута. Две. Вечность. Я стою, вкопанный в плитку, парализованный этой внутренней войной между желанием сохранить лицо и животным инстинктом собственника. Он втирает ей какую-то дичь, а она украдкой поглядывает на меня. Хочет увидеть мою реакцию. И я даю ей ее. Мой взгляд — это лед и сталь. Обещание, что эта игра ей дорого обойдется. Мои пальцы с такой силой впиваются в штукатурку, что, кажется, оставят вмятины. Я – статуя. Статуя из ревностного пиздеца. Но потом я вижу, как ее слегка ведет. Как она пошатывается, выпуская из рук пустой стаканчик. Ее взгляд теряет фокус. Теряет меня. Черт. Черт возьми. И этот ублюдок… он не упускает момента. Он тут же приобнимает ее, его рука мерзко ложится на ее талию — там, где я представлял свои руки, — и ведет куда-то в темноту сада. В сторону от толпы. В уединение. Мне нужно сорваться с места. Сейчас же. Сию же секунду. Но я стою. Я позволяю этой картинке впитаться, отпечататься на сетчатке. Я наблюдаю, как ее силуэт растворяется в тени деревьев, как его спина — эта спина, которую я хочу проломить своими костяшками, — заслоняет ее от меня. Две минуты. Ровно две минуты адского самоистязания. И я срываюсь. Вся моя холодная рассудочность, все эти игры и наблюдения – все это разбивается вдребезги о примитивный, животный инстинкт. Мое тело рвет с места прежде, чем мозг успевает отдать команду. Я уже не думаю. Я действую. Протискиваюсь сквозь толпу, не обращая внимания на оклики. Мои пальцы сжимаются в кулаки. Сейчас будет больно. Очень больно. Но не ей. Ей никогда. Я не бегу. Это было бы слишком очевидно. Но каждый мой шаг – быстрый, решительный, полный необъяснимой права собственности – отмеряет расстояние между нами. Внутри все горит. Это уже не просто желание или ревность. Это что-то темное, оборонительное. Примитивное. Никто, – стучит в такт моему сердцу. Никто, кроме меня. Мой взгляд выхватывает Нотта. Он у барной стойки, его спина напряжена, но он не видит её. Он не знает, что её сейчас хочет отыметь русский гандон. На его лице — все та же улыбка. Он берет им коктейли. Но если бы он увидел, чтобы сделал? Пошёл бы за ней или оставил ей выбор? Вряд ли бы пошел. Он всегда медлит, когда дело касается ее, взвешивает, просчитывает. Его любовь — это осторожность. Моя… моя — это одержимость. И сегодня одержимость победит. Я проношусь мимо него, плечом задевая его плечо, короткий, молчаливый вызов. «Я сделаю то, на что у тебя не хватает духа, Енот». Я иду к маленькому деревянному домику, этому жалкому сараю, который должен хранить садовый инвентарь, а не превращаться в арену для насилия. Кровь стучит в висках, отливая от лица, заливая горячей волной все существо. Сука, я убью его. Я просто убью этого урода. Я не открываю дверь. Я выбиваю ее с ноги. Удар. Рождение грома в тишине сада. И вот она. Картинка, от которой у меня сводит желудок и сжимается сердце, вышибая весь воздух из легких. Он стоит, прижав ее к стене, его тупое, похотливое лицо застыло в гримасе. Его руки, эти грязные лапы, дергают молнию сильнее на ее джинсах, уже спущенных до колен, обнажая тонкую, хрупкую кожу бедер. А она... она еле стоит на ногах. Ее шатает. Глаза мутные, невидящие. Она пытается удержаться о него, о этого подонка, и в этом жесте беспомощности, в этой утрате контроля есть что-то такое, что рвет меня на части. Это не та Гермиона, которую я знаю. Та — дерзкая, острая, со взглядом, способным испепелить. Та, что смотрела на меня с ненавистью и желанием через бассейн. Это тень. Это сломанная кукла. И вид этой куклы в руках у этого отброса вызывает во мне не просто ярость. Это нечто большее. Это чувство собственника, чью вещь посмели испачкать. Это инстинкт хищника, защищающего свою добычу. — Кажется, девочка не в восторге от твоей экскурсии, Илюх. — Мой голос режет тишину. Он не громкий, но он несет в себе такую концентрацию тихой ярости, что русский резко оборачивается. — Малфой? — Соколов хрипло смеется, но в его смехе слышна неуверенность. — Не твое дело. Иди развлекай свою Бэкхем. — Видишь ли, в чем дело, — Я делаю неспешный шаг вперед, скользнув взглядом по её лицу, фиксируя неадекватное состояние, а потом возвращаю к русскому. — Эта «девочка» — мое дело. И я терпеть не могу, когда какой-то отброс, подсыпавший ей в стакан какую-то дрянь, тащит ее в чуланы на моих глазах. Он что-то бормочет, пытаясь выставить себя крутым, но я прерываю его, сделав еще шаг. — Убирайся. Отсюда. Нахуй, — я проговариваю каждое слово, отчеканив его так, чтобы этот выродок поджал своё гребаное очко. Но он лишь выпрямляется и становится со мной на одном уровне, впиваясь в меня взглядом. — Да кто ты такой, чтобы приказывать мне, ублюдок? — он выдыхает мне в лицо всё, что смог выжрать за этот вечер. Русский что-то говорит, какое-то новое ругательство на своем гортанном языке, принимает глупую бойцовскую стойку. Он думает, что это драка. Он не понимает, что это — ритуал. Возвращение собственности. Я даже не смотрю на него. Мой взгляд пригвожден к ней. — Гермиона, — я произношу ее имя вслух, впервые в жизни. И оно звучит не как имя, а как заклинание. Как приказ. — Иди ко мне. И, черт возьми, она делает шаг. Шатающийся, неуверенный, с опущенными джинсами до колен, но шаг. В мою сторону. Русский пытается ее удержать, его рука тянется к ее запястью. И это — его последняя ошибка. Моя собственная рука, будто сама по себе, сжимается в кулак. Это не удар в гневе. Это — точный, выверенный удар хирурга, который удаляет раковую клетку. Со звуком, похожим на хруст влажного дерева, мои костяшки встречаются с его челюстью. Он отшатывается с глухим стоном, держась за лицо, а после падает на пол. Я не смотрю на него. Я уже смотрю на нее. Она замерла в двух шагах, дрожа, как осиновый лист. Ее глаза, огромные и полные смятения, блестят в лунном свете. Она ничего не понимает. Её шатает. Ноги подкашиваются, и она оседает на пол по стене, разваливаясь, как тряпичная кукла. Беспомощная. Уязвимая. Моя. Я приседаю перед ней. Пол становятся холодным алтарем, а она — его жертвой. — Черт, Грейнджер, ты вообще со мной? Мой голос хриплый, чужой. Нет, она не со мной. Она где-то там, в тумане дурмана и чужих рук. Ее веки трепещут, словно крылья бабочки. Надо убираться отсюда. Надо одеть ее, поднять, вытащить из этого дерьма. Мой предательский и ненасытный взгляд скользит вниз. Туда, где расстегивается ее черное боди. Эти высокие, до ребер, вырезы. Места, будто созданные для моих ладонь. И там, сквозь тонкую ткань, угадываются твердые точки пирсинга. Те самые, что сводили меня с ума у бассейна. И в этот миг все остальное — пьяный урод на полу, хлипкость двери, приторный воздух — растворяется. Остается только она. И мое желание. Мне нужно натянуть на нее джинсы. Это рациональная, правильная мысль. Но прежде чем разум успевает оформить ее в приказ, мои руки, будто живые существа со своей собственной волей, опускаются на ее бедра. Ладони, горячие от ярости и адреналина, прилипают к оголенной коже. Прикосновение — это электрический разряд. Оно бьет снизу вверх, от кончиков пальцев прямо в мозг, короткое замыкание, стирающее все мысли. Эрекция, и без того болезненная, становится почти невыносимой, пульсирующей, живой сущностью, требующей выхода. Это не просто физиология. Это триумф. Это падение. Это эйфория. В этом одном прикосновении — вся наша грязная, извращенная история. Ненависть, что пахнет сексом. Желание, острое как унижение. И знание, пьянящее и горькое, что сейчас, в этой вонючей будке, пока она беззащитна, а я — ее невольный спаситель, границы нашей войны наконец рухнут. И я буду тем, кто их разрушит. Её тело, отравленное наркотиком и моим прикосновением реагирует предательски моментально. Я наблюдаю за зрелищем, от которого хочется взорваться, сгореть на месте. Её соски напрягаются под тонкой тканью, выделяя и без того видимый пирсинг, эти маленькие металлические шарики, впивающиеся в мою сетчатку. И мне срывает нахрен крышу. Я не хочу быть ублюдком. Не хочу быть тем, кого она ненавидит, тем, кем я себя в эти секунды презираю. Но не могу сдержаться. Сука, не могу, и ненавижу себя за эту слабость, за эту животную, всепоглощающую потребность. Я мысленно прошу у неё прощения, этот немой, никчемный крик в пустоту, и мои руки, будто живые существа с собственной волей, медленно ползут по её телу вверх, скользя по ребрам, ощущая под тонкой тканью трепет ее кожи. Я хочу коснуться. Хочу. Ведь все, что я хочу, я получаю. Это мой закон, моя болезнь, мое проклятие. Прости, малышка. Прости меня. Она пытается что-то сказать, что-то колкое, ядовитое, последний бастион ее гордости, но из горла вырывается лишь сдавленный, влажный стон. Он режет тишину, и я торможу. Останавливаюсь. Мое дыхание спирает. — Ты… — она пытается с невыносимым трудом, ее губы едва шевелятся, — …никогда… — я жду, застыв, ожидая продолжения, этот проклятый, вечный рефрен, — …не коснешься… меня, — выдыхает она, повторяя свои слова, старую пластинку, но в ее голосе нет прежней силы, только хриплая, беспомощная тень былой уверенности. — Кажется, — говорю я тихо, так, чтобы слышала только она, чтобы эти слова были лишь для нас, наш извращенный, интимный секрет, — …твое тело с тобой не согласно. И вот я обхватываю её грудь, и наконец, наконец касаюсь пальцами её сосков, ощущая под подушечками гладкость кожи и холодок металла. Я на мгновение получаю дикий кайф. Собственную эйфорию. Мысленный, грязный и постыдный оргазм. Мои пальцы делают круговое движение, медленное, преднамеренное, и она снова реагирует — ее тело выгибается, отзывается глухим, подавленным стоном, и она приподнимает зад, бессознательный, архаичный жест согласия, от которого у меня темнеет в глазах. Блять. Какой же я ,сука, ублюдок. Пользуясь ее беспомощностью. Я — все то, что она во мне всегда видела. И я ненавижу себя так сильно, что физически чувствую тошноту. Осознание приходит тяжелым, грязным камнем, падающим в самое нутро. Я делаю резкое, почти болезненное движение, отрывая от неё руки, как от раскаленного железа. Пальцы горят. Стыд и ярость на себя закипают в горле. Я тянусь к ее джинсам, натягивая их вверх, скрывая эту уязвимость, эту сцену моего падения, стараясь не смотреть на ее лицо, на полуприкрытые веки, на разметавшиеся по грязному полу волосы. Мне нужно унести ее отсюда. Сейчас. Пока я не стал тем монстром, в которого она всегда верила. Я засовываю руки ей под спину, под теплые, безвольные лопатки, чтобы поднять. Ее голова запрокидывается, и губы, эти проклятые, ядовитые губы, которые только что шептали мне отпор, беззащитно приоткрываются. И в этот миг дверь с грохотом распахивается. Врывается он. Ее верный пес. Енот. Время замирает, а потом взрывается. Ярость, дикая, первобытная, накрывает с головой, смывая все – и остатки похмелья от клубничного блеска, и стыд, и это ебучее, нелепое чувство вины. Я кладу ее обратно на пол, этот жест кажется мне одновременно и кощунством, и спасением, и надвигаюсь на него. Мои мышцы напряжены до дрожи. Я толкаю его в грудь со всей силы, выталкивая из этого проклятого сарая, вон, подальше от нее, от этого evidence моего падения. — Ну и где же ты был, урод? — мой голос – не мой, это низкий, хриплый рык загнанного зверя, который загнал сам себя в угол. Я не прекращаю двигаться на него, заставляя отступать в темноту сада. Каждый нерв требует крови, требует выпустить эту ярость, что копилась неделями, месяцами наблюдений, ухмылок и ее презрительных взглядов. Он ошарашен, это читается в его широко раскрытых глазах, но лишь на секунду. Его тело, привыкшее к дракам и мотогонкам, реагирует мгновенно. Он толкает меня обратно, с силой, от которой я отступаю на шаг, и его голос, обычно бархатный и насмешливый, теперь режет воздух, как стекло. — Какого хрена произошло, Малфой? Что ты с ней сделал? В его глазах – не просто злость. Там ужас. И это подливает масла в огонь. Он думает самое худшее. И разве он не прав? Разве я не был в полушаге от этого? Разве мои пальцы не помнят форму ее груди, а уши – звук ее стона? — А тебе не все равно? — шиплю я, снова смыкая дистанцию. Мы стоим нос к носу, два самца, два идиота, помешавшиеся на одной и той же девушке, каждый по-своему. — Где ты был, когда какой-то русский ублюдок тащил ее в сарай? Где ты был, а? — мой голос — низкое, опасное шипение. Я толкаю его пальцем в грудь, отбрасывая на шаг назад. Он не уступает, его темные глаза вспыхивают в темноте сада. — Где твой ебучий радар, когда она, твоя лучшая подруга, чуть не стала закуской для какого-то обменника? Где твои «детка» и «я всегда рядом», когда она хватает стакан из рук первого мудака, который улыбнулся ей в твоё отсутствие? Он бросается на меня, его лицо искажено гримасой ярости. — Не смей говорить мне про неё, Малфой! Ты, блядь, первый, кто смотрит на неё как на кусок мяса! Ты — причина всего этого! Это твои ебучие игры доводят её до состояния, когда она не может думать трезво! Его слова бьют точно в цель, острее любого ножа. Потому что в них — проклятая правда. Я — яд, к которому она тянется, и от которого сама же и гибнет. Но признать это — значит сдаться, а я не умею проигрывать. — Я? — рычу я, снова наступая на него, заставляя отступить к стволу дерева. Воздух между нами трещит от ненависти. — Это я засунул в её глотку эту дрянь? Это я позволил какому-то ушлёпку увести её пока ты, её верный пёс, вилял хвостом где-то тут? Ты её опекун, Нотт! Её единственная, сука, защита от этого мира! И от таких, как я! И ты облажался. Ты облажался так, что она сейчас могла бы быть… Я не договариваю. Картинка всплывает перед глазами с пугающей ясностью: он на ней, её пустые глаза, её беззащитное тело. Мой желудок сводит спазмом. Ярость сменяется чем-то холодным и липким — страхом. Тео видит это. Видит тень в моих глазах. Его собственная злость сдувается, сменяясь леденящим душу осознанием. — Что… что с ней? — его голос срывается. Он пытается оттолкнуть меня, чтобы пройти к сараю. — Она в порядке? С ней всё хорошо? Я не пускаю его, хватаю за плечо. Мои пальцы впиваются в кожу сквозь тонкую ткань футболки. — Она в отключке. Но жива. Цела. Пока что. — я произношу последние слова с таким намёком, что он замирает. Я отступаю на шаг, давая ему пройти. Он медленно, не веря мне, проходит в сарай. Через мгновение я слышу его приглушённый голос: «Детка? Гермиона, всё хорошо, это я». Я стою спиной к ним, глотая ночной воздух, пытаясь потушить пожар внутри. Руки дрожат. Я сжимаю их в кулаки, чувствуя, как адреналин ищет выход. Я — ураган, которому нужна точка приложения. Но я знаю, куда его направить. — Я заберу ее к себе, — говорю я, отряхивая рукав. Внутри все горит. Ей нужно протрезветь, прийти в себя. И я хочу быть тем, кто будет рядом, когда она откроет глаза. Хочу видеть ее уязвимость, ее стыд. Хочу быть последним, что она увидит. — Ей нужно освежиться. — Нет, — его ответ резкий, как удар хлыста. Я коротко и беззвучно усмехаюсь. Как это предсказуемо. — Да! Мы смотрим друг на друга — два хищника, разделившие добычу. Он знает. Знает, что я прав. Ее нельзя вести домой в таком состоянии. Ее вид, ее запах — все выдаст ее с головой. А я… мой дом — идеальное место, чтобы скрыть грех. — Блять, — он выдыхает, проводя рукой по волосам. В его глазах борьба. Ненависть ко мне и забота о ней. — Я с тобой. Моя усмешка становится шире, наглой и язвительной. — Да щас. Думаешь, я приглашаю тебя на ночные посиделки? Но он не уходит. Он наступает снова, его лицо приближается к моему, и в его глазах я читаю непоколебимую решимость. Это не ревность. Это нечто большее. Это преданность. Такая же слепая и саморазрушительная, как мое влечение к ней. — Я не оставлю ее одну с тобой, — он произносит это тихо, но с такой силой, что моя бравада на мгновение дает трещину. И я сдаюсь. Не потому, что он сильнее. А потому, что он прав. Потому что в глубине души я и сам боюсь того ублюдка, которым становлюсь рядом с ней. Он — мой страж. Не её. Мой. Страж от меня самого.