Эйфория

Я вжимаю спинку кресла, и кожаный салон с тихим стоном принимает форму моего тела. Сжимаю руль, и кожанная оплетка впивается в ладони знакомым, почти интимным дискомфортом, заземляющим в реальности, что вот-вот сорвется в адреналиновый хаос. Нога выжимает педаль газа в пол, и где-то в недрах этого тщательно собранного механизма взрывается топливно-воздушная смесь, передавая через сиденье низкочастотный, животный рокот. Шины визжат, бесятся на месте, разогреваясь до температуры моей крови, выжигая асфальт следом будущей победы. Они дымятся, и этот едкий, сладковатый запах жженой резины — лучший наркотик, перекрывающий все остальное. Он въедается в легкие, в одежду, в саму кожу, смывая с меня прах этой пошлой, предсказуемой жизни. Грид-гёрлз, эта кучерявая шатенка, прильнувшая к моему окну, оперевшись локтями, что-то трещит. Ее губы, выкрашенные в ядовито-розовый, двигаются, выдают какую-то информацию о трассе, о повороте, об опасной зоне в двухстах метрах. Ее голос — просто белый шум, фоновая статика, которую мой мозг отфильтровывает, как ненужный мусор. Эта трасса для меня — девственница, которую я сейчас лишу невинности. Неизведанная территория. И в этом — вся соль. Захватывать то, чего не знаешь. Подчинять непокорное. Снова и снова доказывать себе, что ты — бог в этом крошечном, замкнутом мирке асфальта и скоростных ограничений, которые созданы, чтобы их нарушать. Это как провести пальцем по лезвию бритвы, не зная, разрежешь ли ты кожу. Риск — это единственный катализатор, что заставляет меня чувствовать себя живым, а не просто дорогой куклой, отыгрывающей роль, написанную моим отцом. Я снова поддаю газ, и тачка вздрагивает всем корпусом, рвясь вперед. Она хочет этого так же, как и я. Она — продолжение моей воли, моя стальная оболочка, мои клыки и когти. Но эта свобода — иллюзия. Потому что сквозь визг шин и треск радиопомех, стоит мне на секунду закрыть глаза, как картинки вчерашней ночи взрываются в мозгу фейерверками пошлого, навязчивого кино. Ее соски. Воспаленные, нежные. И в них не просто пирсинг, а две крошечные, металлические штанги, впившиеся в бледную, упругую плоть, которые я увидел, когда мы с Ноттом снимали с неё это ебучее боди. Две точки концентрации всей ее строптивости, всего ее вызова. И это, блять, желание не просто прикоснуться, а прижать к ним губы, почувствовать холод металла на языке и жар кожи, было таким острым, что я едва не сломал себе зубы, стиснув челюсти. Ее талия — такой тонкий, хрупкий изгиб, что мои пальцы, обхватившие ее, могли бы оставить отметины. Ее запах — не эти дешевые духи, что носят другие, а что-то сладкое и дикое, что-то вроде клубники с молоком. Нежно. Наивно. По-детски. И оттого — сводяще с ума. Ее бренное, беспомощное тело, которое я держал на руках, когда вынимал из ванны. Оно было холодным, как смерть, и я, блять, Драко Малфой, который не боится ничего, испугался, что не смогу его согреть. И тот звук. Тот тихий, прерывивый стон, что сорвался с ее губ, когда мое колено нашло ту самую, потайную, пульсирующую точку между ее ног. Это был звук, от которого у меня до сих пор сжимается все внутри и по спине бегут мурашки. Это не было запланировано. Это был инстинкт. Желание проверить, прощупать, доказать себе, что даже в полубессознательном состоянии ее тело откликается на меня. И оно откликнулось. И этот тихий, сдавленный звук стал для меня важнее, чем аплодисменты всей этой толпы. А потом этот ебучий Нотт. Этот преданный, влюбленный щенок, который смотрел на нее так, будто она его личное солнце. Он относил ее домой. А я стоял у окна как подросток-неудачник и ждал. Ждал, когда он выйдет из ее дома. Следил за ним, как какой-то псих, подсчитывая секунды, минуты, представляя, как он укладывает ее в постель, поправляет одеяло, целует в лоб. Эта картинка вызывает во мне такую яростную, слепую злость, что я сдавливаю руль до скрипа. Он имел на это право. Право на заботу. А я — нет. Я для нее злодей. Игрушка для самоистязания. И в тот момент я возненавидел свою роль почти так же сильно, как наслаждался ею. Толпа орет за спиной. Они не знают внутренней кухни. Не знают, что их бог на колесах, их золотой мальчик, только что переживал из-за какой-то залетной мозголомки и ее верного пса. Они базарят за личное, строят догадки, и кого я трахну после заезда. Но я положил на их мнение болт неприличный. Тысячи женщин кружат поза мной, но не одна не колышет. Я кричу одной в ухо, но она тупо не слышит. Мир сжимается до узкой полоски асфальта, рева мотора и одного-единственного вопроса, что стучит в висках в такт работе цилиндров: она сейчас с ним? Смотрит ли она в свое окно, думая о моем колене? Или ее гребаный «Енотик» уже ведет свой язык по её соскам? Чёрт. Шум толпы выдергивает меня из этого порочного круга. Они кричат, скандируют мое имя. Ставки сделаны. Большая часть — на меня. Я бы тоже на себя поставил. Потому что я всегда побеждаю. Потому что я не знаю, как иначе. Победа — это не выбор, это единственно возможное состояние и для людей вроде меня не существует слова «проиграть». Существует лишь «добиться» и «уничтожить». — Все, Малфой! — Кэти бьет ладонями по двери моей тачки, и этот звук — как выстрел стартового пистолета. Она отходит, кривя губы в улыбке. — Не шали. А я не умею по-другому. Я смотрю на нее, и мои губы сами собой растягиваются в том самом, холодном, безрассудном подобии улыбки, что сводит их всех с ума. Это не просто слова. Это — кредо. Это ДНК. Шалить. Нарушать. Идти до конца. Это диагноз. «Шалость» — это когда ты контролируешь ситуацию. Когда ты выбираешь, где и кого трахнуть, на кого потратить свои бабки, какую тачку разбить вдребезги на следующей гонке. Но то, что происходит сейчас, внутри меня, — это не шалость. Это землетрясение. Это тектонический сдвиг, который я не могу контролировать. И тут. Сквозь гул моторов, сквозь вопли толпы, сквозь тяжелый бит, льющейся из динамиков, я слышу это. Знакомый, ненавистный, язвящий слух рев. Рев его мотоцикла. Я узнаю его из тысячи, как лев узнает рык другого самца на своей территории. Это звук, который всегда сопровождает ее. Звук ее личного телохранителя, ее ручного енота. Взгляд сам дергается к зеркалу. Толпа, подчиняясь единому магнетическому импульсу, сгущается, окружая мотоцикл, скандируя его дурацкое прозвище — «Енот». До тошноты мило и приторно. Темные кудри, наглая ухмылка, эти дурацкие шлепки по ладоням, как будто он король этого помоста. Мой желудок сжимается в ледяной ком. Я застываю. Табло впереди издает резкий звук. Обратный отсчет. 20 секунд. Соседи по старту давят на газ, их машины рвутся с цепи, готовые к броску. Сердце колотится не от предвкушения гонки, а от ярости. Адреналин — соленый привкус на губах. Я снова возвращаю взгляд к зеркалу и мир сужается до единственной точки. До неё. Я вижу, как она пробирается сквозь первую колонну толпы. Свободные спортивные штаны, темная кофта, серый топик. Ей так отлично. Хочу её настоящей. Да. Вот это эстетика. Она смотрит. Смотрит на мою тачку. На меня. И все эти люди, все эти ставки, весь этот адский гул мотора и визг шин — всё это превращается в белый шум, в размытый фон для единственного, что имело значение. И мне срывает крышу. Тихий, внутренний взрыв, но от этого еще более разрушительный. Все расчеты, все траектории, все ставки — все это превращается в прах. Есть только она. И дикое, неконтролируемое желание заявить свои права. Я открываю дверь и выхожу. Я — воплощенный импульс. Асфальт горит под подошвами кроссовок. — Малфой, ты куда? Осталось 15 секунд! — орёт Кэти, направляясь к линии старта. Какая, на хуй, победа? Победа — это не пересечь черту первым. Победа — это видеть, как её зрачки расширяются от страха и… чего-то ещё, когда я надвигаюсь на неё. Победа — это снова ощутить под пальцами тонкую кожу её запястья, почувствовать, как её бешеный пульс отдается у меня в ладони. Я иду к ней. Шаг. Другой. Она замирает, приоткрывая свои сладкие губы. В ее глазах — тот самый шок, что был вчера, когда она поняла, что я вижу ее в окно. Предательское узнавание. Но я иду к ней. Сквозь этот шум, сквозь время, сквозь собственное безумие. Метры… Сантиметры… Миллиметры… Цель достигнута. Я возвышаюсь над ней, вдыхая тот самый воздух, что выдыхает она. Воздух, пахнущий её шампунем, страхом и… мармеладными мишками? Ее глаза — два расширенных от шока озера, в которых тонет мое отражение. В них я вижу не себя, а того, кем становлюсь в ее присутствии — хищника, одержимого, сорвавшегося с цепи. Моя рука хватает её за запястье. Хватка железная, не оставляющая пространства для возражений. Ее кожа горячая, и пульс под ней бьется в том же бешеном ритме, что и мой. — Садись в тачку. Слова вырываются из меня прежде, чем мозг успевает их обработать. Это не приглашение. Это — инстинкт. Примитивный, животный позыв. — Что? — ее голос — тоненькая ниточка, которую так и хочется оборвать. — Драко! 10 секунд! — кто-то из толпы орёт так, будто от этого зависит его жизнь. А может, так оно и есть. Для них — да. Для меня же сейчас единственное, от чего зависит жизнь, — это решение этой упрямой, кудрявой дурочки. Десять секунд до старта. До адреналина, который должен был стать лекарством, заменой, способом выжечь её из синапсов. Но он не сработал. Ничто не сработает. Единственное лекарство от неё — это она сама. И оно же — яд. — Садись в тачку! Я не прошу. Я приказываю. Но она лишь хлопает своими милыми, ошарашенными глазками, которые я так яростно прожигаю своим взглядом. Всё. Я не повторяю. Время на слова истекло. Время — на действие. Мои пальцы сжимаются на ее запястье, и я чувствую под своей ладонью тонкие, хрупкие косточки. Как легко их сломать. Как легко приручить. И я тяну ее за собой. Прочь от этого енота. Прочь от его ревущего мотоцикла. Прочь от выбора. Сегодня выбора у нее нет. Ее место — в моей машине. На моей территории. На моей скорости. Потому что в этот момент я понимаю: эта гонка — не на трассе. Она здесь. Между мной, ей и этим «Енотом». И я только что сделал свой ход. Самый иррациональный. Самый опасный. Она — та самая неизведанная трасса. Опасный поворот, о котором предупреждали. И я уже не просто хочу ее «захватить». Я хочу разобрать ее на винтики. Понять механизм. Узнать каждую ложбинку, каждый изгиб, каждый стон. Я хочу быть тем, кто доведет ее до предела, заставит сломаться, а потом соберет заново, оставив на ней свои метки. Она сопротивляется? Нет. Она парализована. Шоком. Абсурдом. Моей наглостью. Она плетется за мной, как сомнамбула, ее ноги путаются, а глаза выдают смесь ярости и того самого, чертового интереса, который она так яростно пытается в себе задавить. Три… Я распахиваю пассажирскую дверь. Один толчок — и она падает на кожаное сиденье, ее глаза по-прежнему прикованы ко мне, полные немого вопроса, проклятия, чего-то еще, что заставляет мой живот сжиматься в тугой, горячий узел. Хлопаю дверью с таким звуком, будто захлопываю крышку гроба для всего ее старого мира. Ее мира, где она прячется за спиной своего «Енотика» и строит из себя недотрогу. Нет, милая. Ты будешь смотреть. Ты будешь видеть, на что я способен. Ты будешь чувствовать это каждой клеткой. Два… Я бегу вокруг капота. Мир сузился до полосы асфальта передо мной, до рева моего двигателя и до ее фигуры в салоне моей машины. В моем пространстве. Запах ее духов уже начинает вытеснять знакомый аромат кожи и бензина. Она вторглась. И я это позволил. Нет, я этого потребовал. Один… Я вскакиваю на место водителя, хлопаю дверью. Моя нога уже на педали, руки на руле. Я даже не смотрю на нее. Я не могу. Если я посмотрю, я увижу ее губы, ее шею, то место, где пульсирует жилка, и я… я не знаю, что я сделаю. Возможно, сорву старт. Возможно, сорву с нее эту дурацкую кофту, что пахнет им. Старт… Погнали, Грейнджер. Посмотрим, выдержит ли твое сердце такую скорость. Мое тело действует на автопилоте, выдрессированном тысячами часов тренировок. Сцепление. Газ. Педаль в пол. Тачка срывается с места с таким рывком, что ее откидывает на спинку кресла. Стрелка спидометра неумолимо бежит вверх. В ушах — оглушительный рев, не мой, а всех нас, стаи металлических хищников, сорвавшихся с цепи. И вот мы мчим. Асфальт превращается в размытую серую ленту. Огни фонарей сливаются в сплошные желтые полосы. Мир за окном перестает существовать. Существует только трасса. И она. Я чувствую ее взгляд на своем профиле. Горячий, тяжелый, как прикосновение. Она молчит. Что она сейчас думает? Проклинает ли меня? Боится? Или… черт, а если ей это нравится? Этот похищение посреди ночи, эта скорость, эта полная власть надо всем, включая ее собственную безопасность. — Ты сумасшедший, — ее голос тихий, но он режет тишину в салоне. Наконец-то. Я бросаю на нее быстрый взгляд. Она пристегнута, ее пальцы впились в кожу сиденья, костяшки побелели. Но в ее глазах нет паники. Нет. Там — ярость. Та самая, что заставляет ее щеки гореть, а грудь учащенно вздыматься так же, когда я целовал ту дуру у бассейна. Она ненавидит это. Она ненавидит меня. И от этой ненависти в моей собственной груди расцветает пышный, ядовитый цветок. — Это ты свела меня с ума, Грейнджер, — я говорю, не отрывая глаз от дороги, входя в поворот с такой точностью, что шины визжат от восторга. — С того момента, как ты упала со своего велика и продемонстрировала мне свои кружева. — Заткнись! — Или что? — я поворачиваю голову к ней всего на секунду, но достаточно, чтобы увидеть, как ее губы дрожат. — Ты выйдешь из машины? На такой скорости? Давай. Будет весело. Она стискивает зубы. Я возвращаю взгляд на дорогу, обгоняя синий «Мустанг», который мешается, как назойливая муха. Она права. Я сумасшедший. Но мое безумие имеет форму и вкус. Форму ее тела, запах ее волос и вкус ее ненависти. Мир сжимается до рева мотора, до впивающихся в спину G-сил, до расплывающихся в ночи огней соперников, что я пожираю одним за другим. Шины визжат на на новом повороте, я вхожу в него почти в заносе, чувствуя, как машина живет, дышит, слушается меня на уровне инстинктов — продолжение моего тела, моего гнева, моего желания. Но сегодня все иначе. Сегодня кайф жмет не только грудь, но и пах. Потому что она здесь. Я не просто обгоняю соперников, я оставляю позади всю ее ебучую рациональность, все ее «нет» и «ненавижу», все ее попытки построить стену между нами. Я вновь бросаю на нее беглый взгляд, отрываясь от трассы на долю секунды — ровно на столько, чтобы увидеть, как ее пальцы впиваются в кожаную обивку сиденья, как ее губы сжаты, а глаза широко раскрыты, вбирая в себя эту безумную скорость, этот ночной кошмар наяву. Она не смотрит на меня. Она смотрит сквозь лобовое стекло, в самую глотку этой трассы, и в ее взгляде животный, первобытный ужас, смешанный с тем же самым порочным возбуждением, что сводит с ума. И это окончательно меня добивает. Она — мой пассажир. Моя заложница. Моя ставка в этой игре, где я всегда бью банк. Я не просто везу ее. Я впустил ее в свое святилище, в этот кокон из кожи, металла и цифр с Биннанса, где единственный бог — это я и моя воля. И теперь ее запах — не просто призрак, преследующий меня. Он здесь, смешивается с запахом горячего масла, дорогого кожаного салона и моего пота. Мой язык сам прижимается к небу, представляя солоноватый привкус ее кожи, который я учуял, когда проводил пальцем по ее губе. Этот жест был не просто похабным намеком. Это была проба. Исследование. Как я проверяю на ощупь дорогую ткань или остроту лезвия. И она среагировала. Боже, как она среагировала. И в этот миг я понял, что она не просто хочет меня ненавидеть. Она хочет быть моей жертвой. Моей игрушкой. И я, черт возьми, с удовольствием исполню ее желание. Я снова газую, обходя еще одну тачку, вжимая соседку в кресло. Ее тело напрягается, и я слышу ее сдавленный вздох. Это лучше любой музыки. Лучше воя двигателя. Это звук ее потери контроля. И моего — приобретения. Я вхожу боком в длинный правый поворот, почти теряя сцепление, и она невольно вскрикивает, хватаясь за ручку над дверью. Центробежная сила прижимает меня к ней. Она касается моего плеча. Мимолетное прикосновение. Электрический разряд, от которого по моей руке бегут мурашки. И я улыбаюсь. Впервые за весь вечер — по-настоящему. Не та язвительная, показная ухмылка, что я ношу как маску. А настоящая, хищная, животная улыбка удовлетворения. Она боится. Но она не требует остановить машину. Она не умоляет. Она просто сидит и принимает это. Как приняла мое колено между своих ног. Как приняла мой палец на своей губе. Каждый вираж, каждое переключение передачи, каждый точный, выверенный до миллиметра вход в поворот — все это теперь не просто для победы. Это — для нее. Это мое доказательство. Мое послание, выжженное на асфальте шипами моих покрышек. Смотри. Это — я. Тот, кто спас тебя от того ублюдка. Тот, кто раздел тебя. Тот, кто лежал с тобой в одной постели. Тот, кто не боится забрать то, что хочет, даже если для этого нужно остановить всю свою жизнь за 15 секунд до старта. Я ловлю ее взгляд на себе, быстрый, украдкой. Теперь она смотрит не на дорогу, не на несущийся навстречу мир. Она смотрит на мои руки на руле. На сжатые челюсти. На губы, тронутые той самой, дьявольской ухмылкой, которую она так ненавидит. И я знаю — она не хочет этого признавать. Она будет злиться, будет кричать, будет ненавидеть меня еще яростнее. Но она здесь. И в этом рычании мотора, в этом крене кузова, в этом опьяняющем коктейле из скорости, риска и ее близости, есть наша единственно возможная правда. Я давлю на газ, и мы вылетаем на прямую, оставляя позади еще двух соперников. Её короткое, прерывистое дыхание — самый сладкий саундтрек к этой гонке. Мы на втором месте. Но какая разница? Главный приз уже здесь, рядом, дрожит и ненавидит меня за то, что я сорвал с нее все покровы. И я кайфую. Боже, я кайфую так, как никогда прежде. Это не кайф от скорости или победы. Это — кайф от обладания. От того, что она здесь, заперта в клетке из скорости и металла, и единственное, что ей остается — это смотреть на меня. Доверять мне. Ненавидеть меня. Но быть со мной. Я смотрю на дорогу, но вижу только ее. Чувствую только тепло ее тела, слышу только свист ее дыхания. И понимаю, что загнал себя в ловушку. Потому что теперь я не просто хочу ее. Я хочу, чтобы она смотрела, как я побеждаю. Хочу, чтобы она боялась этой скорости, но доверяла мне. Хочу, чтобы этот вихрь, в который я ее вверг, стал для нее единственной возможной реальностью. Так же, как он стал для меня. Я выравниваюсь с последней тачкой. Металл визжит, протестуя против неистовства, с которым я требую от него последние соки. Мы идем нос к носу, и я вижу боковым зрением искаженное лицо соперника — маску из пота и концентрации. Жалко. Он борется. А я — просто наслаждаюсь. Потому что в моем мире сейчас есть только два человека: я и та, что прижалась к креслу, вцепившись в подлокотник, с глазами, полными урагана, который я и вызвал. Впереди — финиш. Ликующая толпа — всего лишь размытое пятно, шумовой фон для симфонии, которую мы исполняем вдвоем. Я выжимаю газ до упора, чувствуя, как машина, как продолжение моей воли, делает последний, отчаянный рывок. И в этот миг, между одним ударом сердца и другим, когда скорость достигает апогея и вот-вот разорвет нас на атомы, я поворачиваю к ней голову. Всего на секунду. Достаточно, чтобы впитать ее растерянность, ее испуг, ее невольный восторг. — Кстати, классный пирсинг. Слова вылетают тихо, но в грохоте мотора они звучат громче любого взрыва. Это не комплимент. Это — напоминание. Выстрел из прошлого прямо в настоящее. Я вижу, как ее глаза расширяются, как губы разжимаются в немом «что?». Но отвечать ей некогда. Я смотрю на финиш. На ликующую, ревущую толпу, что расступается перед нами, как Красное море. Мы вырываемся первыми. Финиш. Победа. Это даже не вопрос. Я бью по тормозам, и резина визжит по асфальту, оставляя черные следы нашего общего безумия. Машину заносит, она описывает изящный, контролируемый полукруг, и ее крик теперь — это не просто звук, это — музыка, посвященная мне. Шины стираются, прощаясь с асфальтом, и когда мы останавливаемся, в салоне повисает тишина. Ее дыхание — частое, прерывистое. Мое — ровное, но внутри я будто получил самый лучший оргазм. И вот мы. Стоим посреди хаоса. Мотор остывает, потрескивая. Толпа ревет мое имя. Деньги переходят из рук в руки. А я поворачиваюсь к ней. Полностью. Отрываюсь от руля, который все еще пульсирует в моих руках, и смотрю на нее, но ровно пару секунд… Щелчок двери с моей стороны. Холодный воздух врывается в салон, а с ним — вой толпы и сильная рука, которая впивается в мои грудки и выдергивает меня наружу. Спина больно ударяется о металл моей же тачки. Передо мной — Нотт. Его лицо искажено яростью. — Ты совсем ахуел, ублюдок? — его голос — низкое рычание. И в этот момент я понимаю: да. Я ахуел. И это самое освобождающее чувство за долгое время. Потому что игра в подглядывания и недомолвок окончена. Война объявлена. И я только что сделал свой первый, сокрушительный выстрел. Его дыхание, с запахом мармеладных мишек и ярости, бьёт мне в лицо. Я мог бы ему въебать. Легко. Но мне почти… интересно. Интересно наблюдать, как этот всегда контролирующий себя парень теряет берега из-за неё. Из-за того, что я овладел ей. Ведь это то, о чём он сам мечтает, не так ли? Она, выбежавшая из машины, мечется между нами, пытаясь оттащить его, её голос дрожит, умоляет. — Тео, стой. Хватит. Не нужно. — Но он прилип ко мне, как пиявка, его глаза горят обещанием расправы. — Если ты ещё раз посмеешь коснуться её — тебе конец. Он давит мне на грудь, и в этом жесте столько накопленной годами ревности, столько ненависти, что это почти лестно. Он видит во мне угрозу. Настоящую. Не того бабника, каким я был для него раньше, а того, кто может забрать его сокровище. И он прав. Она протискивается между нами, её тело прижимается ко мне, я на секунду ощущаю её тепло сквозь одежду, и мне хочется притянуть ее ближе, в эту сюрреалистичную дуэль, сделать ее призом, который мы оспариваем. Она защищает. От него. Ирония судьбы — та, кого мы обещали защищать, теперь защищает меня от него. Нет, не меня. Она защищает его от последствий. От того, чтобы он не сделал что-то непоправимое. Она всё ещё на его стороне. И вот тогда, глядя ему прямо в глаза поверх её головы, я бросаю в лицо ему самую горькую, самую неприкрытую правду. Ту правду, что висела между нами со вчерашней ночи, как тяжёлый, ядовитый газ. — А когда мы её с тобой раздевали, ты так не говорил. Нотт замер, и я вижу, как по его лицу проходит целая галактика эмоций. Ярость сменяется растерянностью, потом — животным страхом. Но не перед моими кулаками. Тишина. Словно кто-то выключил звук у всего мира. Его хватка ослабевает. Его лицо становится пепельно-серым. Он не ожидал этого. Не ожидал, что я решусь обнажить наш общий грех, наш странный, порочный союз в той спальне. И весь мой дешевый, надутый, как воздушный шар, триумф с шипением сдувается, когда я следую за его взглядом вниз и вижу ее лицо. О, да. Я все понял. Понял все по тому, как ее глаза, эти грёбаные, слишком умные, слишком всевидящие глаза, превращаются в два огромных, темных озера шока и предательства. Она ничего не знала. А он, ее верный пес, ее «Енотик», молчал. Поддерживал эту хрупкую, спасительную иллюзию. И я… я взял и разбил ее хрустальный замок одним ударом кувалды. Блядство. Это единственное, тупое и беспощадное, что крутится в голове. Блядство. Не расчетливый ход. Не хищный удар. А просто — глупое, детское, жестокое блядство. Она отходит от нас. Медленно, задом, как загипнотизированная птица, отступающая от змеи. Ее взгляд бежит от его побелевшего, искаженного виной лица к моему — на котором, я уверен, написано все то же осознание собственной идиотии. Она не кричит. Не плачет. Она смотрит на Нотта, а видит не своего «Енотика», не брата-защитника, а соучастника. И теперь я наблюдаю, как эта правда, словно кислота, разъедает ту хлипкую конструкцию, что они называли своей дружбой. — Ми… — хрипит Тео, протягивая к ней руку. Его голос — жалкий треск, тонущий в гуле толпы и реве еще не остывших моторов. Но она его не слышит. Она уже в другом измерении, за звуконепроницаемым стеклом собственного ужаса. Он видит, как она отдаляется, и понимает — его молчание стало для нее громче любого признания. Он пытался оградить ее, сохранить их мир, а в итоге возвел между ними стену из невысказанного. И в этом — вся ирония нашей гребаной троицы. Он, такой прямой и честный, испортил все ложью молчания. Я, циник и манипулятор, добился своего горькой правдой. Мы — два конца одной цепи, сжимающей ее горло. Он оборачивается ко мне, и в его глазах уже не та бешеная и чистая злоба, что была минуту назад. Там теперь — серая, беспомощная ненависть. Ненависть, отравленная сознанием собственной вины. Он хочет ударить меня, но его кулак разжимается. Потому что он знает — любой удар сейчас будет выглядеть как попытка заткнуть мне рот, чтобы я не сказал ей чего-то еще. Чтобы я не рассказал, как мы, два хищника, на мгновение стали санитарами, и в этом была своя, извращенная близость. Он отступает. Его взгляд скользит по ней, по ее бледному, потерянному лицу, и он понимает, что поле битвы проиграно. И я понимаю. Да. Я победил. Я доказал, что могу отнять ее у него, даже если это на секунду. Я вогнал его в ступор. Я вытащил их грязный секрет на свет. Но что я выиграл? Пепел. Горький вкус пепла на языке и ее взгляд, который теперь будет преследовать меня бесконечнее, чем любое ее желание. Я — идиот. Он — трус. А она… она просто жертва двух уродов, которые в своих играх разбили ее доверие вдребезги. Я, блять, придурок, который, как обезьяна с гранатой, получил в руки хрустальную сферу ее иллюзий о нас, о нашей троице, и разбил ее вдребезги просто потому, что как всегда не смог удержать язык за зубами. И сейчас, глядя на то, как она смотрит на нас и отдаляется, будто ей плюнули в душу, мне так пиздецки хуево, что я готов отдать всю свою выигранную ставку, свою ебучую тачку, всю эту дешевую славу, чтобы вернуть слова назад. Вырвать себе язык, отмотать время назад, чтобы снова сидеть с ней в салоне, несясь в никуда, и просто молча чувствовать ее страх и ее доверие, которые были мне дороже любой победы. Я бы все отдал, чтобы вернуть эти секунды. Чтобы не видеть, как свет в ее глазах гаснет, сменяясь холодной, бездонной пустотой. Но поздно. Слова, как пули, не возвращаются в ствол. Они уже пробили ее насквозь. И теперь мы оба, я и Нотт, стоим над ее раненым доверием, как два палача, понимая, что убили в ней что-то, что, возможно, уже не воскресить. Она разворачивается. Резко, как от пощечины. И бежит к его мотоциклу. Это её побег. Её способ вычеркнуть нас обоих, оседлав стального коня, который всегда был символом её свободы с ним. А теперь станет символом бегства от нас. — МИ! — его крик — это уже не попытка, это агония. Крик в пустоту. Он рвется за ней, но застывает, понимая бесполезность. Мы оба смотрим, как она, с грацией отчаяния, запрыгивает на железного коня, натягивает шлем, скрывая от нас свое лицо, свой взгляд. И этот щелкнувший замок — звук, ставящий точку. Словно она запечатывает себя в саркофаг, чтобы нас больше не видеть и не слышать. И срывается с места, оставляя нас стоять там, двух идиотов, в облаке пыли и взаимных обвинений. И я понимаю то, что, кажется, до него ещё не дошло. Оставлять ее одну в таком состоянии — последнее, непростительное преступление. Хуже, чем все, что я совершил до этого. Она не в себе. Она под кайфом от адреналина, от шока, от наркотиков, что, возможно, все еще плавают в ее крови. Она — бомба на колесах. И она несётся на той скорости, что рождает не адреналин, а забвение. И цена этому забвению может быть слишком высока. Я не смотрю на Нотта. Не говорю ни слова. Я просто разворачиваюсь и запрыгиваю в тачку. Дверь хлопает с тем же финальным звуком, что и в ее душе. Мои пальцы сжимают руль, и я давлю на газ, вырываясь из облака пыли и чужих взглядов. Я не знаю, куда она едет. Не знаю, догоню ли. Но я обязан попытаться. Потому что я поджег ее мир, и теперь у меня моральный долг хотя бы попытаться потушить пожар. Или сгореть в нем вместе с ней. Я вижу, как она выезжает на трассу и улетает вперед. Ее силуэт на мотоцикле Нотта — это пятно боли на сетчатке, которое будет преследовать меня до конца дней. Я набираю обороты. Педаль газа вжимается в пол с таким давлением, будто я пытаюсь продавить дно этого проклятого мира. Двигатель ревет не от мощности, а от моей ярости, от того вопля, что застрял у меня в глотке и не может вырваться. Дорога передо мной — не асфальт. Это растянутая в бесконечность пленка воспоминаний. Кадр за кадром. Ее лицо, когда она поняла. Разочарование. Холодное, бездонное, как космический вакуум. Оно выжгло во мне всё — и триумф, и злорадство, и эту ебучую, животную радость от того, что я ее сломал, затащил в свою тачку, сделал соучастницей своего безумия. Я несусь по трассе, но я уже не гонщик. Я — беглец. Я пытаюсь догнать не мотоцикл, а тот миг, пять секунд назад, когда можно было просто заткнуться. Просто выиграть гонку и усмехнуться. Но нет. Мне нужно было вонзить нож. И провернуть. И теперь этот нож во мне. Я прибавляю скорость. Машина визжит на повороте, заносит, но я ловлю ее. Это единственное, что я еще могу контролировать. Кусок металла и пластика. А все остальное — ее доверие, ее взгляд, ее хрупкий мир — разлетелось вдребезги от одного моего предложения. И теперь я мчусь за ней, но куда? Чтобы что сказать? «Извини»? Это слово бессмысленно. Оно не склеит осколки. «Я дурак»? Это и так очевидно. Я хочу вернуть все назад. Хочу, чтобы она снова сидела рядом, и я мог бы просто молча вести машину, чувствуя ее присутствие как данность, как часть пейзажа за окном. Но этот шанс сожжен моим же языком. Она впереди виляет между машинами, ее мотоцикл — черная стрела, выпущенная из лука отчаяния. Я давлю на газ сильнее, догоняю. Мы сейчас едем по трассе, несущиеся навстречу ночи два идиота — один от боли, которую я ей причинил, другой — от боли, которую причинил себе сам. И весь этот пиздец прекрасен в своем уродстве. Потому что впервые за долгое время я не чувствую никакого кайфа. Ни от скорости, ни от риска, ни от власти над машиной. Есть только леденящая пустота и горькое осознание: я добился своего. Я врезался в ее жизнь, как таран. Но вместо того чтобы проложить себе путь, я обрушил все своды, похоронив и ее, и себя, и того долбаного Енота под обломками. Я почти поравнялся с ней. Вижу, как ветер бьет ей по волосам, как ее пальцы вцепляются в руль. И я не знаю, что буду делать, когда остановлюсь. Не знаю, какие слова можно найти после таких. Знаю только одно: я не могу позволить ей исчезнуть в этой ночи одной. Потому что если она исчезнет, то и последние обломки того, что я, черт возьми, возможно, чувствовал, развеются вместе с пылью на трассе. Я жму на газ, и моя тачка, послушное животное из металла и мощи, рычит, подчиняясь моей воле. Теперь мы с ней на равных. Мы несемся рядом, два металлических зверя, пойманные в один смертельный танец. Я бросаю взгляд на ее профиль, но вижу лишь свое отражение в тонированном стекле шлема — искаженное, бледное, чужое. И я молюсь. Впервые за долгие годы. Не богам, в которых не верю, а просто в пустоту, в ночь, в законы физики. Только не слезы. Умоляю, только не слезы. Потому что слезы — это вода. А вода, на такой скорости, значит — потеря сцепления, значит — невидимая грань между контролем и хаосом. Между жизнью и тем, что после скорости под двести. Я знаю, что сейчас в ее голове. Не мысли, нет. Мысли — это слишком медленно для такой скорости. Сейчас в ней — калейдоскоп обрывков. Мои поцелуй с блондинкой. Холод ванны. Горячее дыхание Тео в затылок. И мой голос, такой же холодный и острый, как скальпель, врезающийся в ее память: «А когда мы её с тобой раздевали...». И теперь она несется вперед, пытаясь убежать не от меня, а от этой картины. От этого нового, уродливого знания о нас обоих. О том, что ее лучший друг — лжец. А ее заклятый враг — подонок, потому что его распирает от низменного торжества, от желания уколоть, задеть, доказать свое мнимое превосходство. Я снова прибавляю газу, подравниваюсь с ней почти вплотную. Наша скорость — это теперь не соревнование. Это — общая пульсация паники. Я пытаюсь поймать ее взгляд сквозь стекло, послать какой-то сигнал. Но что я могу послать? Извинения? Они умрут в реве моторов. Обещание, что все будет хорошо? Это будет звучать как насмешка. И тогда я понимаю всю глубину своего проигрыша. Я хотел ее. Всегда. Хотел с той самой первой перепалки, с того первого взгляда, полного ненависти и чего-то еще, более острого. Я хотел ее так, что это сводило с ума. И сегодня, посадив ее в машину, заставив прочувствовать эту скорость, эту долю адреналина, что пожирает страх, я думал, что стану ближе. Что мы разделим этот кайф. Что она увидит во мне не просто засранца, а того, кто может дать ей то, чего Нотт никогда не сможет — опасность, грань, полную потерю контроля. Но я не учел одного. Чтобы потерять контроль, нужно сначала иметь его. А я своим словом выбил у нее из-под ног последнюю опору. Я не подарил ей опасность. Я подарил ей предательство. И теперь она мчится в ночь не потому, что хочет чувствовать себя живой, а потому, что хочет сбежать от мертвого груза правды, который я на нее взвалил. И этот груз теперь со мной. Он давит на педаль газа, заставляя меня жать ее до упора. Он в сжатых до белых костяшек пальцах на руле. Он в комке в горле, который я не могу сглотнуть. И глядя на ее мотоцикл, слегла уходящий вперед, я понимаю, что гонюсь уже не за ней. Я гонюсь за своим же ебаным призраком. За тем парнем, каким я мог бы быть, если бы в тот момент просто заткнулся и позволил ей ненавидеть меня по-старому. Чисто. Без этой ядовитой примеси обмана и стыда. Именно в этот миг, когда все мое существо сфокусировано на ней, на этом черном, непроницаемом шлеме, я перестаю видеть мир. Я перестаю видеть дорогу. Я визуализирую ее слезы, которые, возможно, текут по ее щекам прямо сейчас, и это слепит меня вернее, чем любой прожектор. Выезд на встречную полосу происходит не по моей воле. Это кинетический грех, ошибка вычислений в моем личном падении. И тогда — гудок. Низкий, гортанный, предсмертный стон огромного грузовика, который вдруг вырастает передо мной на встречной полосе, как стена, как олицетворение всего, что я пытаюсь задавить в себе. Смерть. Остановка. Финал. Время замедляется. Мыслей нет. Есть только тело, годами вымуштрованное на этих трассах, и инстинкт выживания. Резкий бросок руля вбок. Нога, давящая на газ до упора, чтобы сместить центр тяжести. Рука, дергающая ручник. Мир за окном превращается в карусель. Асфальт, отблески фар, ее мотоцикл вдали — все смешивается в серо-черный вихрь. Машину крутит, выносит. Шины визжат, протестуя против дороги, которую я так жёстко насилую. Я — просто пассажир в своем собственном теле, наблюдающий, как оно пытается обмануть физику. И сквозь весь этот ад, сквозь гул в ушах и сжатые до хруста челюсти, у меня только одна мысль, одно единственное, примитивное, оголенное желание: Только не она. Пусть все, что угодно, только не с ней. Пара оборотов вокруг себя и машина с визгом останавливается, все еще на своей полосе, по счастливой, насмешливой случайности, но развернутая, перекрыв дорогу. Двигатель глохнет. Внезапная тишина оглушает громче, чем любой рев мотора. Я сижу, вцепившись в руль побелевшими пальцами. А после поворачиваю голову. И вижу ее. Она остановилась в метрах тридцати. Стоит и смотрит на меня. Ее поза, поворот головы — все кричит о вопросе, который она не произносит: «С тобой все в порядке?». Даже сейчас, после моего предательства, после всего этого цирка, ее первая мысль — не о себе, не о своей свободе, а о том, не разбился ли я. И это добивает меня окончательнее, чем любая авария. А потом она срывается. И исчезает в темноте, оставляя меня одного с запахом гари, визгом стихших моторов в ушах и леденящей душу тишиной. Я бью по рулю. Раз. Другой. Пока костяшки не ссаживаются в кровь. Это не гнев. Это — ярость на самого себя. На ту пустоту, что зияет внутри. Я выиграл гонку. Я унизил Нотта. Я получил то, что хотел — ее внимание, ее шок, ее страх. Но все это — пепел. Пиррова победа, оставляющая после себя выжженное поле. Я остаюсь сидеть в машине, в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием остывающего мотора. И понимаю, что только что потерял что-то, что даже не успел назвать. Возможность. Призрак шанса. Ту странную, извращенную близость, что родилась в той постели между нами тремя. Я превратил ее в оружие. И выстрелил себе в лицо. И теперь мне придется жить с этим. С знанием, что я — не просто засранец. Я — идиот, который, желая обладать, разрушил все мосты, даже те, что были построены из лжи и молчания. И теперь смотреть в ее глаза будет в тысячу раз больнее, чем получить по лицу. Потому что в них я буду видеть не ненависть, а это. Это самое разочарование. И это — моя собственная, личная, выстраданная адская машина.