Потому как я ничей, оттого и ты ничья

      Уже полтора года, как мой драгоценный А-Сюань озарял Небесную столицу своим беззаботным смехом, раздавая благодетели направо и налево с той же лёгкостью, с какой весенний ветер разносит лепестки цветущей вишни. Даже в мыслях это звучало иронично, но его характер вообще не походил на тайфун, которым он также мог разогнать целую ораву демонов. Моё великое преступление принесло идеальные плоды: влияние Дворца Вод и Ветра неоспоримо росло, а брат наконец-то полностью избавлен от кошмара, терзавшего нас годами. Внешне я оставался прежним колоссом, перед которым трепетали младшие божества, но внутри медленно разрасталась ледяная пустота, которая, казалось, только и делала, что убивала меня изнутри.       Я буквально потерял вкус ко всему, даже сухие отчёты Наньгун Цзе, прежде вызывавшие холодный азарт стратега, превратились в бессмысленную рутину. Да, я выполнял свои обязанности всё так же безупречно, управлял штормами и реками с точностью кукловода, но больше не чувствовал от этого былой гордости. Небеса, некогда казавшиеся мне вершиной могущества, поблекли до состояния выцветшего свитка, на котором уже не разобрать ни единого иероглифа.       А самым страшным проклятием оставался этот проклятый привкус на языке. Стоило мне сделать глоток чистейшей воды, как гортань обжигало фантомным воспоминанием о том безумном поцелуе в Богучжэне. Я чувствовал, как пальцы непроизвольно сжимались на кубке, и украдкой бросал взгляд на окружающих — не заметил ли кто, как Повелитель Вод в очередной раз скривился, отведав вина?       И ведь гнал же от себя мысли о Сюань, которые всегда в эти моменты всплывали. Пытался убедиться, что эта нищая девка в мужском ханьфу была лишь необходимой платой за жизнь брата. Однако в тишине своих покоев, просматривая бесконечные свитки о происшествиях в мире смертных, раз за разом ловил себя на одном и том же суеверном действии. Мой взгляд, скользя по тысячам иероглифов, замирал, едва заметив знакомое сочетание знаков.       «Богучжэнь».       Эта неосознанная одержимость прорастала во мне ядовитым плющом. Я всматривался в сухие доклады из этого захолустья, словно ожидал увидеть там какой-то укор от той, чьё небо украл. И ведь злился же на себя, сжимал пальцы до хруста, но стоило закрыть глаза, как перед внутренним взором снова вспыхивал её наглый палец, указывающий на меня посреди рыночной площади, и то, как она, не дрогнув, назвала меня «своим вкусом».       Моё глухое оцепенение разорвалось в тот миг, когда в храмы Водного Божества полетели молитвы о защите от твари, пожирающей надежды, — и летели они прямиком из этого захолустья. Внутри меня всё мгновенно подобралось, словно перед решающей битвой. Если демон всё ещё активен в тех краях, значит ли это, что ритуал оставил незакрытую брешь? Быть может, остаточное влияние проклятия всё ещё тянется к Цинсюаню, готовое настигнуть его даже на Небесах, куда я так старательно его вознёс?       — Это чисто профессиональный интерес, — ледяным тоном приказал собственному разуму, сворачивая свиток. — Пустослов — угроза моей семье. Я обязан уничтожить его лично, чтобы обезопасить брата, никаких иных причин возвращаться в эту проклятую дыру у меня нет и быть не может.       Так я оправдал перед самим же собой своё грядущее возвращение. Мне нужно было верить, что иду защищать А-Сюаня, а не потому, что меня непреодолимо тянуло обратно к той одинокой могиле на удушливом кладбищенском холме, которая постоянно являлась во снах. Спустился в Богучжэнь, намеренно сбросив с плеч сияющее величие Повелителя Вод. На мне были относительно скромные одежды монастырского служащего, в которых впервые стоял под дырявым навесом уличной лавки, ловя на себе её наглый взгляд. Ткань ханьфу казалась грубой, а здешний воздух, пропитанный какой-то болотной сыростью, мгновенно забил лёгкие, словно сам Богучжэнь пытался вытолкнуть чужака. И, будто в ответ на это, гортань снова обожгло — привкус её крови вспыхнул на языке с новой силой, напоминая, что из этой партии мне никогда не выйти чистым.       Я методично прочёсывал окрестности озера, чеканя каждый шаг по липкой глине. Внутреннее чутьё небожителя не обманывало: тварь была здесь, но этот след был старым, словно само время переварило его присутствие.       — Эй, почтенный, — окликнул коренастого старика, чинившего дырявую сеть у причала. — Слышал я, в ваших краях объявился зловещий дух, крадущий людские надежды.       Мужичок медленно поднял на меня затуманенные катарактой глаза, сплюнул в мутную воду озера и хмуро оглядел мой наряд, явно решая, стоит ли тратить слова на заезжего монаха.       — Опоздал ты, служивый, — проскрипел он, возвращаясь к узлам. — Пустослов-то? Да он тут давно крутился. Ещё до той страшной резни, что старшая дочка Хэ устроила в канун Холодных рос. Она с ним разговаривала, говорят люди, в любом месте стояла и лаялась, как с навозной мухой. А как её в землю зарыли, так и тварь эта притихла, будто подавилась чем.       Ничего нового старик мне не сказал, но я не стал его больше отвлекать. Видать, местные знали о ней столько же, сколько и я, и это было странно — словно она и при жизни оставалась для них такой же загадкой, какой для меня после смерти.       Ведомый этим глухим предчувствием, я двинулся прямиком к тому самому добротному дому у озера, где тогда оставил гору золота и остывающий труп девушки, но едва приблизился к калитке, как до моих ушей донёсся праздничный шум. Сквозь щели в заборе пробивался яркий свет факелов, воздух пах жареным мясом и рисовым вином, а пространство вокруг буквально разрывалось от звуков весёлой музыки и хмельного хохота.       Я окинул взглядом праздничные столы. Никакой чрезмерной роскоши, какую можно было бы ожидать от семьи, получившей гору божественного золота. Моя давняя догадка, мелькнувшая ещё во время похорон, подтвердилась: они действительно потратили всё до последнего гроша на те безумные похороны. Сожгли моё золото вместе с её телом, оставив себе лишь воспоминания и пепел.       Но сильнее всего по моим натянутым нервам била зияющая пустота. Хэ Сюань не было, и её отсутствие кричало здесь громче любого надрывного плакальщика на кладбищенском холме.       Праздничный гул угасал медленно, уползая со двора вместе с последними хмельными гостями. Весёлая музыка сменилась тишиной, в которой стёкла окон дома Хэ тускло поблёскивали, уставшие от факельного жара. Мой взгляд неотрывно следовал за Сюлань. В венчальном платье она казалась хрупкой бабочкой, придавленной грузом слишком ранней взрослости. Оставив мужа у порога, девушка медленно подошла к догорающему ритуальному костру посреди двора. В её руках я с содроганием узнал одну из тех самых деревянных коробочек, о которых молился забыть все эти шестьсот сорок дней.       Она опустилась на колени перед тлеющими углями, и её плечи мелко задрожали.       — Сюань-цзе… — её шёпот разрезал ночную тишину, заставив моё сердце пропустить удар. — Я выхожу замуж. Ты обещала прийти… Пожалуйста, будь счастлива там, где ты сейчас. Не беспокойся обо мне, — открыла крышку и начала одну за другой бросать в огонь ритуальные банкноты. Смертные бумажки вспыхивали мгновенно, рассыпаясь лёгким серым пеплом.       Сюлань закончила подношение, утёрла слёзы рукавом и, не оглядываясь, скрылась в доме, покуда я заворожённо смотрел на пляшущие языки пламени, но в какой-то момент мой взгляд замер на старой деревянной полке у алтаря предков. Воздух в моих лёгких застыл. Там, выстроенные в идеальный и леденящий душу ряд, стояли новые коробки. Прочитал эти надписи одну за другой, чувствуя, как по позвоночнику медленно сползает холодок.       «Сжечь через год после моей смерти».       «Сжечь, когда родится первый ребёнок».       «Сжечь через пять лет».       «Через десять»…       «Кто же ты такая, Хэ Сюань?..»       Я стоял над умирающим костром. Пальцы сами вытянули из рукава грубую пачку ритуальных денег, что купил пару часов назад в пропахшей плесенью лавчонке на окраине Богучжэня. Каждая деталь этого унизительного порыва въелась мне в мозг: полутёмное помещение, заставленное погребальным товаром; торговец, замешкавшийся со сдачей; собственная рука, молча выкладывающая серебро на прилавок; и собственное отражение в мутном осколке зеркала у двери.       И ведь до сих пор не понимал, зачем вошёл в эту лавку? Просто увидел вывеску и ноги понесли туда раньше, чем разум успел выстроить привычную ледяную стену. А теперь стоял над тлеющими углями чужого ритуального костра, сжимая в пальцах эти жалкие фантики, и смотрел на пламя. Где-то на задворках сознания ещё теплилась мысль о том, что не стоило светить божественной бумагой в мире смертных, но я отодвинул её в сторону, как занавеску, заслоняющую вид на пожар. И просто рванул бумажку за бумажкой из пачки и начал бросать их в огонь.       — Задохнись… — голос сорвался на хрип, и я сам не узнал его. Горло сдавило так, будто невидимая рука сомкнулась на шее. — Задохнись в этих богатствах в Диюе, Хэ Сюань…       Огонь жадно глотал купюры одну за другой, взметаясь яркими снопами искр, и каждая новая бумажка исчезала в пламени с шуршащим вздохом, похожим на её смех. Я бросал и бросал, уже не считая, чувствуя, как пальцы начинают дрожать, а губы сами собой шепчут проклятье.       — Ни в чём себе там не отказывай… Ни в чём…       Последняя бумажка вспыхнула особенно ярко, на мгновение осветив моё лицо, после чего я замер с пустыми руками над костром и вдруг поймал себя на том, что улыбаюсь.       — Что же ты со мной делаешь, стерва?