Глава 6 «Диагноз: боеспособен условно»
6 июня 2026 г., 15:08
«Это был не сон»
Первые лучи местного солнца пробились над горизонтом ровно в 06:17 по корабельному времени. Штурман Тихомиров, один из немногих, кто не спал этой ночью, машинально зафиксировал момент в журнале наблюдений. Светило, поднимавшееся из-за кромки воды, было до боли знакомым — жёлто-белым, тёплым, почти родным. Оно отражалось в спокойной воде, окрашивая океан в привычные золотисто-розовые тона. И именно это сходство ударило по людям сильнее всего.
На баке, куда вышли покурить несколько матросов из ночной смены, повисла тишина. Один из них, немолодой старшина с обветренным лицом, долго смотрел на восход, потом затянулся и произнёс вполголоса:
— Солнце как наше. А мир — чужой. Как такое может быть?
Ему никто не ответил.
В углу, у стола, собралась группа матросов. Кто-то сидел на койке, кто-то привалился к переборке. В центре, раскрасневшись, горячился молодой парень — Сашка, приятель Димона, известный своим упрямством.
— Да говорю же вам: это всё учения! — он стукнул кулаком по столу. — Ну подумайте сами: как такое может быть? Чтобы целый авианосец — хлоп! — и в другом мире? Это же бред. Нас просто проверяют. Как тогда, с внезапной тревогой. Хотят посмотреть, как мы себя поведём.
— Ага, — мрачно отозвался его сосед, тот самый, что вчера шутил про «курорт». — И звёзды переставили, чтобы нас проверить. И луну подменили. И связь оборвали. И спутники все разом — фьють. Серьёзная проверочка, ничего не скажешь.
— Ну а что? — не сдавался Сашка. — Может, это новое оружие какое-то. Или имитация. Ты вообще знаешь, какие сейчас технологии? Может, нам голограмму показывают!
— Голограмму, — хмыкнул третий матрос, до того молча сидевший с закрытыми глазами. — А по башке тебе не голограмма даст, если ты так и будешь считать это учениями? Капитан не стала бы врать. Она сама чуть не плакала, когда говорила. Я слышал, у неё голос дрожал.
— Капитан — женщина, — буркнул Сашка. — Может, у неё нервы.
В кубрике повисла тишина. Все посмотрели на Сашку, и он осёкся, поняв, что сморозил глупость. Один из матросов, тот самый, что советовал умыться и идти на построение, поднялся и подошёл к нему вплотную.
— Слушай сюда, — произнёс он негромко, но веско. — Ты можешь думать что угодно. Но если я ещё раз услышу, что ты сомневаешься в словах капитана, я лично отведу тебя к Дорохову. И пусть он тебе объяснит, чем «учения» отличаются от реальности. Понял?
Сашка сглотнул и кивнул.
Спорить ему расхотелось.
В кубриках началось пробуждение. Оно было не таким, как вчера. Не было привычных окриков дневального, не было торопливого шума сборов. Люди просыпались медленно, нехотя, словно боялись открывать глаза. Те, кому удалось забыться коротким, рваным сном, на несколько блаженных секунд зависали между мирами — там, где ещё был дом, берег, привычная жизнь. А потом реальность обрушивалась, как удар под дых.
Молодой матрос Димон, тот самый, что вчера первым спустился с палубы с новостью о красной луне, проснулся на своей койке и несколько минут лежал, глядя в подволок. Он помнил, что ему снилось: мать на кухне, запах борща, старый кот на подоконнике. Потом он моргнул — и увидел серую переборку корабельного кубрика. Он зажмурился, надеясь, что сон вернётся. Но вместо этого услышал, как сосед по койке, такой же молодой парень, тихо всхлипывает, уткнувшись в подушку.
— Эй, — позвал Димон. — Ты чего?
— Не могу, — голос был глухим, прерывающимся. — Я вчера держался. Думал — может, обойдётся. Может, ошибка... А сейчас проснулся и понял: нет. Мы правда здесь. И мама... — он не договорил.
Димон отвернулся. Ему нечего было ответить.
В соседнем кубрике обстановка была иной. Там сидели те, кто не спал вообще. За ночь они выпили, наверное, ведро чая и теперь, с красными от усталости глазами, молча смотрели в одну точку. Кто-то сидел, обхватив голову руками, кто-то монотонно перебирал чётки, кто-то писал письмо — на бумаге, потому что электронные устройства были изъяты, — и губы его беззвучно шевелились. О чём было это письмо? О прощании. О надежде. О том, что, может быть, когда-нибудь, каким-то чудом, эти слова долетят до адресата.
В углу двое матросов негромко спорили. Один, тот, что вчера отшучивался про «курорт», пытался сохранить остатки бравады, но его голос звучал всё менее уверенно. Второй, наоборот, был мрачен.
— Солнце-то наше, — говорил первый. — Глянь, такое же. Может, мы всё-таки на Земле? Может, просто в другое место перенесло? Типа, Бермудский треугольник какой-нибудь?
— Ага, — вяло отозвался второй. — И звёзды специально переставили, чтобы нас запутать. И луну подменили. И спутники все разом сломались. Очень удобно.
— Ну а что ты предлагаешь? Лечь и сдохнуть?
— Нет, — второй матрос поднял голову. — Я предлагаю умыться, пойти на построение и делать свою работу. Потому что больше ничего не остаётся.
Бравада первого окончательно сдулась. Он замолчал и уставился в иллюминатор, где медленно разгорался чужой рассвет.
В женском кубрике тоже было неспокойно. Младший лейтенант Светлова, оператор РЛС, сидела на краю койки и смотрела на свои руки. Они дрожали. Она пыталась унять дрожь, сжимая пальцы, но это не помогало. Рядом с ней сидела соседка — старший матрос Колесник, которая молча протянула ей кружку с горячим чаем. Светлова взяла кружку, сделала глоток и вдруг заплакала — беззвучно, некрасиво, не в силах больше сдерживаться.
— Я вчера думала: «Мы справимся». А сегодня... — она не закончила.
— Сегодня тоже справимся, — тихо ответила Колесник. — Потому что иначе нельзя.
Когда Светлова немного успокоилась, в кубрик заглянул вестовой — молодой матрос из боцманской команды, тот самый Димон, что первым спустился с палубы с вестью о красной луне. Он явно искал кого-то и, заметив Колесник, запнулся на пороге.
— Разрешите?.. — он мялся, держа в руках свёрток. — Тут вот... Морозова передала. Булочки. Свежие. Сказала: «Отнеси девчонкам, им сейчас нужнее».
Колесник взяла свёрток, кивнула. Димон уже собрался уходить, но задержался, увидев заплаканное лицо Светловой.
— Эй, — произнёс он неловко, — вы это... не переживайте. Мы все тут... вместе. Вы же оператор, да? Я вас на мостике видел. Вы классно работаете.
Светлова подняла на него красные глаза:
— Правда?
— Ну да. Я, когда мимо проходил, слышал, как капитан вас хвалила. Сказала, что у вас самый точный захват целей на всём флоте.
Светлова слабо улыбнулась. Колесник, наблюдавшая за этой сценой, вдруг обратилась к Димону:
— А ты сам-то как? Тоже ведь нелегко.
Димон пожал плечами:
— Страшно. Но я себе сказал: «Димон, ты теперь не просто матрос. Ты — экипаж "Тайфуна". А "Тайфун" своих не бросает». И это... ну, помогает. Держитесь. Мы выстоим.
Он кивнул и вышел, оставив после себя лёгкий запах свежей выпечки и ощущение, что даже в этом чужом мире кто-то думает о тебе.
Светлова, всё ещё держа кружку, тихо произнесла:
— Хороший парень.
— Все они хорошие, — ответила Колесник. — Просто мы это редко замечаем.
На стенах кубриков были развешены смешные наклейки и старые фотографии, приклеенные скотчем. Всё это осталось от вчерашней жизни — и теперь казалось музейными экспонатами, свидетельствами исчезнувшей цивилизации. Кто-то подошёл к одной из фотографий — улыбающаяся женщина с ребёнком на руках, — и прижал ладонь к изображению, словно пытался почувствовать тепло.
В кают-компании младших офицеров, куда допускались мичманы и старшины, за длинным столом сидели трое. Двое — переведённые с других кораблей: мичман Рябов, списанный с «Бурного», и старшина Григорьев, пришедший с «Варяга». Третий — корабельный старшина, из «старожилов» «Тайфуна», который служил здесь ещё с достройки.
Рябов, грузный мужик с красным лицом, раздражённо мешал ложечкой остывший чай.
— Нет, ну вы подумайте, — кипятился он, — мы только-только перевелись, думали — ну всё, попали на конфетку. А тут — на тебе! Другой мир! Да я на «Бурном» десять лет отпахал, всякое видел, но чтобы такое...
— На «Варяге», — поддержал Григорьев, — у нас хоть какая-то стабильность была. Да, старая посудина, да, ремонты бесконечные. Но мы знали, что завтра будет то же, что и вчера. А тут... я вообще не понимаю, как жить дальше.
Старшина с «Тайфуна» отхлебнул из своей кружки и спокойно заметил:
— Жить так же. Служить. Корабль на ходу, капитан приказы отдаёт, оружие работает. Что ещё надо?
— Что надо? — взорвался Рябов. — Мне надо знать, что с моей семьёй! У меня жена во Владивостоке, сын в школе. А я тут, под чужой луной, и даже позвонить им не могу! И эти, из особого отдела, ещё и телефоны забирают! Как будто мы шпионы какие-то!
Григорьев кивнул:
— Вот-вот. Я понимаю, паника, всё такое. Но неужели нельзя было просто попросить? Объяснить по-человечески? А то приходят, рожи кирпичом: «Сдайте устройства». Как будто мы преступники.
— Ты бы хотел, чтобы они пришли и плакали? — усмехнулся старшина. — Особисты — они на то и особисты, чтобы порядок блюсти. Не переживай, через пару дней всё устаканится, и отдадут твой телефон. А звонить всё равно некуда — связи нет.
— Знаю, что нет, — буркнул Рябов. — Но всё равно... Это ж моя вещь! Там фотки, там память. А они — «сдайте». Как будто я без этого телефона не смогу панику посеять.
— А ты сможешь? — вдруг серьёзно спросил старшина. — Вот сейчас, без телефона, без связи — ты сможешь панику посеять?
Рябов осёкся. Он хотел возразить, но понял, что крыть нечем. Григорьев тоже молчал.
— Вот то-то и оно, — резюмировал старшина. — Они не нам не доверяют. Они не доверяют ситуации. А ситуация такова, что любой неосторожный слух может стоить жизни. Так что сдайте вы этот чёртов телефон и займитесь делом. Целее будете.
В кубрике, где жили старослужащие, переведённые с «Варяга», «Бурного» и других кораблей, обстановка была особой. Здесь не было истерик — только угрюмое, суровое молчание. Кто-то чистил форму, кто-то просто сидел на койке, глядя в одну точку. Но когда один из них, тот самый мичман Карпов, вернулся из библиотеки, где сдал телефон, тишина взорвалась.
— Ну что, сдал? — спросил его сосед, старшина с «Бурного».
— Сдал, — буркнул Карпов. — Но сказал: пока не вернут, буду у них в каюте сидеть.
— Правильно, — одобрил кто-то из угла. — А то ишь ты, моду взяли — у людей последнее забирать. Я вот свою трубку ещё не сдал. Может, не пойду. Что они мне сделают?
— Ничего не сделают, — отозвался другой. — Но Дорохов — мужик серьёзный. Если сказал, что вернут, — значит, вернут. Я с ним ещё на «Кузнецове» служил. Он слово держит.
— Да при чём тут Дорохов? — вмешался третий. — Ты вообще понимаешь, что мы не на Земле? Какие телефоны? Ты кому звонить собрался? Марсианам?
Повисла тишина. Потом тот же матрос, что собирался не сдавать телефон, тяжело вздохнул и полез в тумбочку.
— Ладно, — проворчал он. — Уболтали. Пойду сдам эту хреновину. Но если они её потеряют — пусть пеняют на себя.
Карпов усмехнулся:
— Вот так-то лучше. А теперь — за работу. Нам ещё «Тайфун» в порядок приводить. В новом мире — новые правила.
«Иностранцы под присмотром»
VIP-каюта, в которую поселили Пакса и Джессику ещё во Владивостоке, по меркам военного флота действительно была пятизвёздочным номером. Две раздельные койки с ортопедическими матрасами, а не стандартные жёсткие лежаки с тонкими тюфяками, которые Пакс помнил по прежним командировкам на корабли поменьше. Индивидуальные светильники, отсек для багажа под каждой койкой, небольшой письменный стол с настольной лампой, два стула. Душ и санузел — крошечные, но отдельные, а не общие на весь коридор. И, что особенно поразило Пакса, когда он впервые переступил порог, — рабочий компьютер. Не секретный терминал с военным софтом, а обычный гражданский ноутбук в защищённом корпусе, подключённый к внутренней сети корабля, но с возможностью работать автономно. Рядом с ним — компактный принтер-сканер, который можно было использовать для распечатки заметок и сканирования документов, и электронный планшет для заметок, который Джессика сразу же оккупировала, едва распаковав вещи.
— Это не корабль, — пробормотал тогда Пакс, оглядывая каюту. — Это чёртов бизнес-класс.
Он знал, о чём говорил. За пятнадцать лет работы в горячих точках он ночевал в палатках, в подвалах, в бронированных джипах, в разрушенных гостиницах без электричества и воды. Здесь, на «Тайфуне», у него был душ, кондиционер и доступ к принтеру. Это было почти неприлично.
Джессика, распаковывая свой багаж, думала о том же, но по-своему. Она была моложе Пакса на восемь лет — ей недавно исполнилось двадцать семь, — и эта командировка стала для неё прорывом. GFStation, независимый консорциум, который взял её на работу три года назад, специализировался на рискованных репортажах из мест, куда другие журналисты не совались. И вот теперь она здесь, на российском авианосце, в качестве фотокорреспондента и ассистента Пакса. Если они вернутся — её карьера взлетит. Если нет... она старалась не думать об этом.
Содержание багажа.
Пакс путешествовал налегке, но это был обманчивый минимализм. За годы работы он научился упаковывать только то, что реально пригодится, и его большая сумка была собрана с расчётом на месяцы автономной работы. Два комплекта сменной одежды — лёгкой, быстросохнущей, немнущейся. Третий, тот, что на нём: прочные брюки с множеством карманов, рубашка с длинным рукавом, жилет-разгрузка для мелочей. Никакого камуфляжа — гражданский журналист не должен выглядеть как солдат, иначе его примут за шпиона. Но бронежилет скрытого ношения он всё же взял — тонкий, из композитных материалов, способный остановить пистолетную пулю или осколок. Он лежал на дне сумки, нераспакованный, но готовый к использованию.
Помимо одежды, в сумке уместились: спутниковый телефон (бесполезный здесь, но Пакс не знал этого заранее), три запасных аккумулятора к камере, ноутбук в ударопрочном корпусе, диктофон с функцией шумоподавления, набор карт памяти, портативный жёсткий диск для резервного копирования и небольшая аптечка — йод, бинты, обезболивающее, антибиотики широкого спектра. Пакс знал, что на корабле есть лазарет. Но он также знал, что в кризисной ситуации полагаться можно только на себя.
Джессика везла больше. Её багаж был не таким спартанским, но тоже продуманным. Основной кофр с фотоаппаратурой — две зеркальные камеры, сменные объективы, фильтры, налобный фонарь, портативный отражатель. Отдельный чехол с ноутбуком и графическим планшетом для обработки снимков. Два комплекта одежды — практичной, удобной, но, в отличие от гардероба Пакса, не лишённой женственности: Джессика считала, что даже в полевых условиях не стоит забывать о том, что она женщина, и это часть её профессионального имиджа. Пара туфель на низком каблуке — для официальных мероприятий, которые, возможно, никогда не состоятся. Косметичка с минимумом средств. Упаковка влажных салфеток. И тонкий серебряный браслет — подарок матери, который она никогда не снимала.
Они оба взяли с собой книги — не для развлечения, а для работы. У Пакса был потрёпанный томик «Войны и мира» на английском — он перечитывал его в каждой длительной командировке, находя в тексте Толстого странное, парадоксальное утешение. У Джессики — справочник по военной технике и несколько номеров журнала National Geographic с лучшими военными репортажами последних лет.
Первую ночь после обращения капитана Пакс и Джессика провели в своей каюте. Им не запрещали выходить, но Дорохов — тот самый капитан-лейтенант с бесцветным голосом и цепким взглядом, который в первые дни казался им цербером, а теперь превратился в их главного куратора, — настоятельно рекомендовал «не мелькать перед экипажем, пока люди не придут в себя». Пакс, наученный опытом работы в горячих точках, спорить не стал. Он понимал: двое гражданских с камерами, разгуливающие по кораблю, когда каждый матрос переживает личную катастрофу, — это красная тряпка для тех, кто ищет, на ком сорвать злость.
Джессика сначала пыталась записывать хоть что-то в блокнот, но быстро сдалась. Слишком много мыслей, слишком мало слов. Вместо этого она просто сидела на койке, обхватив колени руками, и слушала, как гудит вентиляция. Пакс время от времени поглядывал на неё, но ничего не говорил. Он знал: иногда молчание — лучшее лекарство.
Первое утро после обращения капитана они встретили молча. Пакс проснулся первым, полежал несколько минут, глядя в серый подволок, потом сел на койке и потянулся. Всё тело ныло — сказалось напряжение вчерашнего дня. Джессика зашевелилась чуть позже, и когда она открыла глаза, Пакс уже сидел за столом, просматривая вчерашние снимки на экране ноутбука.
— We're still here. (Мы всё ещё здесь), — произнесла она по-английски, не здороваясь.
— Seems like it. (Похоже на то), — ответил он.
Она села на койке, обхватив колени руками, и несколько минут молча смотрела в иллюминатор. За стеклом расстилался всё тот же серый океан, и Пакс знал, о чём она думает. Она думает о доме, которого больше нет — не в том смысле, что он исчез, а в том, что они от него отрезаны. Он думал о том же.
— I keep thinking about my mother. She must be going crazy right now. (Я всё время думаю о матери. Она, наверное, с ума сходит), — сказала Джессика.
— Mine probably thinks I'm dead. She's been preparing for this call for fifteen years. (Моя, наверное, думает, что я мёртв. Она готовилась к этому звонку пятнадцать лет), — ответил Пакс. — She'll be okay. She's tougher than me. (С ней всё будет в порядке. Она крепче меня).
— How do you do it? Stay so calm, I mean. (Как ты это делаешь? Остаёшься таким спокойным).
Пакс оторвался от ноутбука и посмотрел на неё.
— I've been in places where everything went to hell faster than here. You learn to focus on the next five minutes. Not the next five years. (Я был в местах, где всё катилось к чертям быстрее, чем здесь. Учишься сосредотачиваться на следующих пяти минутах. Не на следующих пяти годах).
— And what are the next five minutes? (И каковы следующие пять минут?)
— Breakfast. And then we find out if Durokhov will let us work. (Завтрак. А потом мы выясним, позволит ли нам Дорохов работать).
К утру второго дня, когда первый шок схлынул и Дорохов дал добро на «ограниченное перемещение», за ними закрепили двух сопровождающих — из числа младшего состава особого отдела, которых можно было на время отвлечь от основных задач без ущерба для службы. Это были те самые двое, что попались под руку капитану-лейтенанту, когда он распределял поручения.
Младший лейтенант Алексей Неверов — тот самый парень, что ещё вчера с дрожью в голосе инструктировал очередь у библиотеки, — был молод, старателен и явно гордился тем, что ему доверили «взаимодействие с иностранными гражданами». Он говорил по-английски сносно, хотя и с заметным акцентом, и явно практиковался при каждом удобном случае. Рядом с ним приставили старшину второго ранга Марину Кораблёву — спокойную, немногословную женщину лет тридцати, которая, как выяснилось позже, английский понимала, но говорила неохотно. Зато она обладала цепким взглядом и умением появляться бесшумно, что делало её идеальным цербером. В обычной жизни она работала с документацией, но сейчас, когда большая часть отдела занималась мониторингом экипажа, её временно перебросили на «гостевой присмотр».
К тому моменту, когда за ними закрепили сопровождающих, Пакс и Джессика уже успели привести себя в порядок и подготовиться к выходу. Пакс проверил камеру — объектив чист, аккумулятор заряжен, карта памяти пуста, — и повесил её на плечо привычным, отработанным движением. Джессика перебрала свои объективы, выбрала самый универсальный — двадцатичетырёх-семидесятимиллиметровый зум, который позволял снимать и общие планы, и портреты, — и убрала остальные в кофр.
— Ты заметила, что они нас избегают? — спросил Пакс, застёгивая жилет.
— Заметила. Но я бы на их месте тоже избегала. Мы — чужаки, которые снимают их в самый уязвимый момент. Это нормально.
— Да. Но это значит, что нам придётся работать вдвое осторожнее. Никаких резких движений. Никаких снимков без разрешения. Если кто-то откажется — не настаиваем.
— Я помню.
— И ещё. Держись ближе к Кораблёвой. Она, конечно, цербер, но если что — защитит.
— Думаешь, нам понадобится защита?
Пакс помолчал.
— Думаю, этим людям сейчас очень плохо. И рано или поздно кто-то захочет выплеснуть это на нас. Лучше быть готовыми.
— Значит так, — произнёс Дорохов, собрав эту небольшую группу в коридоре у каюты репортёров. — Мистер Холлоуэй, мисс Мора. С сегодняшнего дня вы можете покидать каюту и выполнять свою работу. Но — с соблюдением всех ограничений, которые были озвучены ранее. Съёмка только с разрешения. Интервью только с моего ведома. Никаких контактов с экипажем без присутствия лейтенанта Неверова или старшины Кораблёвой. Ясно?
— Ясно, — ответил Пакс. — А они, — он кивнул на Неверова и Кораблёву, — теперь наши няньки?
— Они ваши ангелы-хранители, — без тени иронии ответил Дорохов. — Которые проследят, чтобы кто-нибудь из особо впечатлительных матросов не решил, что вы тут шпионы и не попытался выяснить это кулаками. Экипаж ещё не отошёл от шока. Будьте осторожны.
Джессика, слушавшая разговор, вдруг подала голос:
— А что нам можно снимать?
— Общие планы корабля, быт, работу экипажа — с разрешения тех, кого снимаете. Крупные планы систем вооружения, постов управления, навигационного оборудования — только после моего личного согласования. И никаких интервью о произошедшем. Пока. Только о повседневной жизни.
— Поняла, — кивнула она.
Дорохов вышел, оставив репортёров на попечение Неверова и Кораблёвой. Молодой лейтенант тут же оживился:
— Ну что, с чего начнём?
Пакс переглянулся с Джессикой.
— С завтрака, — сказал он. — А потом — в библиотеку. Хочу понять, что это за корабль, пока он ещё не стал крепостью в осаде.
За завтраком выяснилась одна важная деталь, о которой Джессика раньше не задумывалась. Она привыкла, что на борту все говорят по-русски, и это создавало для неё определённый барьер. Она понимала почти всё, но когда начинала говорить сама, её выдавал акцент. Не сильный, но заметный.
— Откуда ты так хорошо знаешь русский? — спросил Неверов, когда они сидели в полупустой столовой.
— Моя бабушка была из Одессы, — ответил Пакс, размешивая сахар в чае. — Она переехала в Штаты после войны. Дома всегда говорили на смеси русского и английского. Так что для меня это почти родной.
— А у вас, мисс Мора? — обратился лейтенант к Джессике.
— Я учила в университете, — ответила она, старательно выговаривая окончания. — И практиковалась, когда работала с русскими коллегами. Но всё равно... иногда путаюсь в падежах.
— У вас хорошо получается, — вежливо заметила Кораблёва, и это был первый раз, когда она подала голос за всё утро.
Пакс заметил, что Джессика немного расслабилась. Он знал, что она переживает из-за своего акцента, но сейчас, в этой ситуации, это было меньшей из проблем.
Когда они остались вдвоём на несколько минут — Неверов отошёл за добавкой, а Кораблёва разговаривала с кем-то из поваров, — Джессика наклонилась к Паксу и тихо сказала по-английски:
— These people are treating us like we're made of glass. It's almost worse than if they were hostile. (Эти люди обращаются с нами так, будто мы стеклянные. Это почти хуже, чем если бы они были враждебны.)
Пакс ответил ей на том же языке, но гораздо тише:
— They're not treating us like glass. They're treating us like witnesses they don't know what to do with yet. Give it time. (Они не обращаются с нами как со стеклом. Они обращаются как со свидетелями, с которыми пока не знают, что делать. Дай время.)
Вернувшийся Неверов уловил обрывок фразы и понимающе кивнул. Очевидно, его английского хватало, чтобы следить за разговором. Кораблёва, вернувшаяся на своё место, промолчала. Пакс мысленно отметил: эти двое — не просто церберы. Они ещё и переводчики. И они слушают.
После завтрака репортёры разделились. Пакс хотел пройти по жилым отсекам и снять, как экипаж справляется с ситуацией. Джессика решила пойти в библиотеку — ту самую, которую недавно превратили в пункт сбора личных устройств, — чтобы сделать несколько кадров и понаблюдать за людьми.
Сопровождать Пакса вызвался Неверов. Кораблёва, не сказав ни слова, пошла с Джессикой.
В коридорах было непривычно тихо. Никто не бегал, не кричал, не суетился. Люди ходили спокойно, занимались своими делами, но в их движениях чувствовалась какая-то новая, тяжёлая сосредоточенность. Пакс сделал несколько общих кадров — матросы у переборки, мичман с планшетом, двое механиков, обсуждающих что-то у технического люка. Он не снимал лица крупным планом — пока не спрашивал разрешения.
— Как они держатся? — спросил он Неверова.
— По-разному, — ответил тот. — Кто-то молча работает. Кто-то молится. Кто-то плакал ночью. Но паники нет. Капитан своё дело знает.
— А вы сами?
Неверов чуть помедлил, потом ответил — и Пакс понял, что парень, кажется, цитирует кого-то из старших офицеров:
— Я — военнослужащий. Мои эмоции — не приоритет.
Пакс сделал пометку в блокноте. Фраза была явно заученной, но от этого не менее искренней.
В библиотеке, куда пришла Джессика, было немноголюдно. Несколько матросов сидели за столами, листая книги. Один, пожилой мичман с нашивками за выслугу, читал «Войну и мир» — кажется, уже не в первый раз. За столом у окна сидела молодая женщина-оператор и что-то писала в блокноте — может быть, письмо.
Джессика подняла камеру и сделала несколько снимков. Кораблёва стояла рядом и молча наблюдала.
— Можно мне спросить её? — тихо спросила Джессика, кивнув на женщину.
— Спросите. Если она захочет ответить.
Джессика подошла и, стараясь говорить как можно чище, представилась. Женщина — её звали Ольга — сначала напряглась, но потом, увидев камеру и поняв, что перед ней иностранка, почему-то смягчилась.
— Я пишу мужу, — сказала она. — Он остался на Земле. Я знаю, что это письмо никогда не дойдёт. Но мне так легче. Как будто я с ним говорю.
— Можно я сниму ваши руки? Только руки, без лица, — попросила Джессика.
Ольга кивнула. Джессика сделала кадр: пальцы, сжимающие ручку, лист бумаги, исписанный неровным почерком. Кораблёва, наблюдавшая за этой сценой, чуть заметно кивнула — то ли одобряя, то ли просто принимая к сведению.
К полудню, когда первая волна организованной работы схлынула и люди начали расходиться на обед, в коридоре у жилых отсеков произошёл инцидент, который Дорохов позже охарактеризовал коротко: «Ожидаемо». Пакс и Джессика в сопровождении Неверова как раз возвращались из библиотеки, когда дорогу им преградил мичман — тот самый, что утром швырнул телефон на стол и вышел, не глядя ни на кого. Его звали Карпов. Он был красный от недосыпа, и от него пахло вовсе не чаем.
— А, это вы, — произнёс он, встав посреди коридора так, что обойти его было невозможно. — Иностранцы. Снимаете нас, значит? Для своих газет? Чтобы там, на Земле, посмеялись над русскими, которые неизвестно куда провалились?
— Мы не снимаем без разрешения, — спокойно ответил Пакс, делая шаг назад. — И мы не смеёмся.
— Да мне плевать, что вы там делаете! — голос Карпова сорвался на крик. — Мне плевать на вашу аккредитацию и на ваши камеры! У меня жена во Владивостоке осталась! И внуки! А я тут, под чужой луной, и даже фотографию их посмотреть не могу, потому что ваш чёртов Дорохов решил, что это «источник паники»! Это не паника! Это моя жизнь! Моя память! А вы тут ходите, снимаете!
Неверов шагнул вперёд, пытаясь встать между репортёрами и разбушевавшимся мичманом. Кораблёва, которая до этого молча стояла у стены, вдруг оказалась рядом с Джессикой и мягко, но настойчиво потянула её за локоть, отводя в сторону.
— Товарищ мичман, — начал Неверов, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, — я понимаю ваши чувства...
— Да что ты понимаешь?! — перебил его Карпов. — Ты, щенок, вчерашний курсант! Что ты понимаешь в моих чувствах?! Ты вообще знаешь, каково это — проснуться и понять, что всё, что ты любил, осталось в другом мире?!
Собралась небольшая толпа. Кто-то из матросов пытался успокоить Карпова, кто-то, наоборот, смотрел на репортёров с плохо скрываемой неприязнью, будто они действительно были виноваты в случившемся. Кто-то стоял молча, и по его лицу было видно, что он колеблется: то ли присоединиться к мичману, то ли остаться в стороне. Пакс заметил это и опустил камеру. Он знал, что в такие моменты один неверный жест может превратить словесную перепалку в драку.
— Я не понимаю, — произнёс он наконец, — что вы чувствуете. Вы правы. Я не могу этого понять. Но я не враг вам. И я не снимаю вашу боль. Я снимаю вашу работу. Вашу силу.
Карпов посмотрел на него мутными от усталости и гнева глазами. Казалось, он сейчас либо ударит, либо расплачется. Несколько секунд он стоял молча, сжимая кулаки. Потом, ни слова не говоря, повернулся и пошёл прочь, расталкивая плечом зевак.
Толпа начала расходиться. Неверов шумно выдохнул и повернулся к Паксу:
— Прошу прощения. Это... не должно было случиться.
— Это должно было случиться, — спокойно ответил Пакс. — И случится ещё не раз. Я видел такое в зонах конфликтов. Люди не могут долго держать стресс в себе. Им нужен выход. И хорошо, если выход — это слова.
Позже, когда они сидели в кают-компании и Джессика, всё ещё бледная, пила чай, Пакс задумчиво произнёс:
— Знаешь, что меня больше всего поразило? Он не нас ненавидит. Он ненавидит ситуацию. И особистов, которые забрали его телефон. И эту чужую луну. И то, что ничего нельзя изменить. Мы просто оказались рядом.
— Но он мог тебя ударить, — тихо сказала Джессика.
— Мог. Но не ударил. Это важно. Значит, он ещё держится.
Кораблёва, сидевшая рядом, вдруг подала голос:
— Карпов — хороший мичман. Просто... у него сегодня плохой день. У всех сегодня плохой день.
— У нас тоже, — негромко ответил Пакс. — Мы тоже отрезаны от дома. Мы тоже потеряли всё, что у нас было. Просто мы... мы не можем себе позволить злиться. Потому что мы здесь чужие, и любая наша эмоция может быть воспринята неправильно.
Джессика посмотрела на него. Она вдруг поняла, что он прав: они действительно не давали себе права на гнев или страх. Всё это время они просто работали, потому что работа была единственным, что удерживало их от паники, — точно так же, как и остальных на этом корабле. Разница была лишь в том, что они не могли позволить себе даже короткой вспышки ярости, как Карпов, — потому что это могло стоить им доверия, а значит, и возможности выполнять свою работу.
— We are just as lost as they are. (Мы так же потеряны, как и они), — тихо сказала она по-английски.
— But we have to pretend we're not. (Но мы должны делать вид, что это не так), — ответил Пакс.
— That's the hardest part. (Это самое трудное.)
— I know. (Я знаю.)
Неверов, сидевший напротив и делавший вид, что читает сводку, на самом деле слушал. И хотя он не понимал всех слов, общий смысл был ему ясен. Кораблёва, как всегда, молчала. Но когда Джессика позже поднялась, чтобы уйти, старшина вдруг тихо произнесла:
— Вы не чужие. Вы — часть экипажа. Просто ещё не все это поняли.
Джессика на мгновение замерла, потом кивнула.
— Спасибо, — сказала она. — Это... важно.
Лазарет и психологи
В медицинском отсеке всю ночь горел свет. Майор Анна Коваль, начальник психологической службы «Тайфуна», так и не прилегла — поток пациентов не прекращался до самого утра. К ней приходили те, кто не мог справиться с паникой, те, кого накрыло истерикой, те, кто просто хотел поговорить. В обычном походе её крошечный кабинет был тихим островком спокойствия, куда заглядывали раз-два в неделю. Теперь здесь выстроилась очередь.
Но Коваль была не одна. Рядом с ней, за соседним столом, работали двое её ассистентов — старший лейтенант Дмитрий Зимин и лейтенант Марина Резник. Оба — молодые специалисты, только что окончившие Военно-медицинскую академию по специальности «клиническая психология». На «Тайфун» они попали по распределению и первые недели чувствовали себя чужими на этом гиганте — но не теперь. Сегодня каждый из них принял больше пациентов, чем за весь предыдущий месяц службы.
Зимин, коренастый парень с усталыми глазами и неожиданно мягким голосом, работал с матросами из машинного отделения. Те, кто привык иметь дело с железом и цифрами, особенно тяжело переносили неизвестность. Для них всё, что нельзя измерить и починить, было враждебно. Зимин не читал им лекций — он просто сидел рядом и слушал. Иногда этого оказывалось достаточно, чтобы человек переставал дрожать.
Резник, миниатюрная брюнетка с цепким взглядом, держалась иначе. Она не позволяла себе эмоций при пациентах, говорила коротко, по-военному, и это странным образом успокаивало людей больше, чем любые мягкие слова. Она напоминала им офицера, который знает, что делать, — а именно это сейчас было нужнее всего. Но когда поток схлынул и она осталась одна за своим столом, Коваль заметила, как у неё дрожат руки. Ничего не сказала — просто подошла и налила ей чаю.
— Держи, — произнесла она тихо. — Ты молодец. Они тебя слушают.
Резник взяла кружку, сделала глоток и ответила не сразу.
— Я знаю, — сказала она наконец. — Но я тоже человек, товарищ майор.
Коваль кивнула. Она понимала это лучше всех.
Остальные двое психологов — капитан Игорь Савельев и лейтенант Ольга Шведова — работали в смежных помещениях, развёрнутых под временные консультационные пункты. Им не хватало места, не хватало времени, не хватало людей. Пять специалистов на почти пять тысяч человек — это было ничтожно мало. Но Коваль знала: никто не даст ей подкрепления. Она должна была обходиться теми, кто есть.
Капитан медицинской службы Ирина Соболева, главный врач «Тайфуна», заглянула в дверь как раз в тот момент, когда Коваль дописывала очередную карточку.
— Анна, как вы? Держитесь?
— Держимся, — Коваль выпрямилась и потёрла уставшие глаза. — Но поток не уменьшается. У нас пять психологов на почти пять тысяч человек. Это капля в море.
— Понимаю, — Соболева присела на край стола. — Я могу чем-то помочь?
— Пока нет, — Коваль покачала головой. — Разве что... если увидите кого-то, кто совсем плох, — направляйте к нам. Мы развернули дополнительные пункты. Зимин и Резник работают с теми, кто в остром состоянии. Савельев и Шведова — с теми, кто просто хочет поговорить. А я — с самыми тяжёлыми.
Соболева кивнула и уже собралась уходить, когда в дверь снова постучали. На пороге стоял молодой матрос — тот самый, что вчера рассёк ладонь об острый край стеллажа.
— Разрешите? — голос его дрожал. — Мне сказали, что здесь можно поговорить.
Коваль бросила взгляд на Соболеву. Та понимающе кивнула и вышла, плотно закрыв за собой дверь.
— Проходи, — Коваль указала на стул. — Садись. Рассказывай, что случилось.
Матрос сел, держа перевязанную руку на коленях.
— Я вчера порезался, — начал он. — Сначала не заметил. А потом... посмотрел на кровь и вдруг понял: это всё по-настоящему. Это не сон. Не учения. Мы правда здесь. И я... — он замолчал, подбирая слова.
— Тебе страшно, — закончила за него Коваль.
— Да, — выдохнул он. — Очень страшно.
— Это нормально, — сказала Коваль. — Страх — это не слабость. Это защита. Твой организм говорит тебе: «Будь осторожен». Но ты пришёл сюда. Ты не замкнулся. Уже одно это говорит о том, что ты справляешься.
Матрос поднял на неё глаза.
— Правда?
— Правда. А теперь расскажи мне о своей семье. О тех, кто ждёт тебя на Земле.
И он начал рассказывать. Сначала сбивчиво, потом всё более связно. О матери в Хабаровске, о младшей сестре, которая пошла в первый класс, об отце-рыбаке, который всегда говорил, что море — это навсегда. Коваль слушала, не перебивая. Она знала: пока человек говорит о доме, он жив. Пока помнит — он не сломлен.
Коваль проводила матроса до двери и вернулась за стол. Она знала, что за этим пациентом придут другие — сегодня, завтра, через месяц. Психологическая помощь здесь была не разовой акцией, а затяжным марафоном. Кто-то сломается на второй неделе, кто-то — через месяц, когда эйфория от занятости спадёт. Ей и её команде предстояло работать без выходных ещё очень долго.
Когда поток пациентов немного схлынул, Соболева собрала в ординаторской всех врачей и старших медсестёр. Она была немногословна:
— С сегодняшнего дня работаем в режиме автономного госпиталя. Никаких «закажем через неделю». Что есть — то наше. Провести полную инвентаризацию медикаментов. Антибиотики, обезболивающие, кровезаменители — под особый контроль. Приготовить операционные к возможному массовому поступлению. Отработать сортировку раненых. И ещё: с завтрашнего дня начинаем профилактический осмотр экипажа. Я хочу знать, кто у нас в группе риска. Вопросы?
Вопросов не было. Все понимали: надеяться на пополнение запасов теперь неоткуда.
Офицерский состав
В кают-компании старших офицеров было непривычно тихо. Обычно в это время здесь уже стоял гул голосов, обсуждались планы, раздавались шутки. Сегодня всё было иначе. Капитан 1-го ранга Жаров, флагманский специалист по вооружению, сидел в углу с кружкой остывшего кофе и читал сводку состояния боевых систем. Рядом с ним капитан 2-го ранга Самохин, специалист по ПВО и РЭБ, перебирал отчёты с постов наблюдения. Оба молчали. Говорить не хотелось.
Полковник Князев, командир авиакрыла, зашёл в кают-компанию в сопровождении своего заместителя, капитана Кравченко. Они только что вернулись из ангара, где проверяли вертолёты перед предстоящим разведывательным вылетом. Князев был мрачен, но спокоен. Кравченко же, наоборот, выглядел так, будто не спал неделю.
— Ну что там, Игорь? — спросил Жаров, не поднимая головы от сводки.
— Вертолёты готовы, — ответил Князев. — Ждём только команды. Но есть проблема.
— Какая?
— Пилоты. Они, конечно, профессионалы, но... некоторые из них сегодня впервые осознали, что мы не на Земле. Я вижу это по глазам. Они не трусы. Просто им нужно время, чтобы переварить.
— Время, — горько усмехнулся Самохин. — Единственное, чего у нас нет.
Жаров отложил сводку и посмотрел на Князева.
— Ты можешь ручаться за своих людей?
— Могу, — твёрдо ответил Князев. — Они справятся. Но я прошу разрешения провести предполётный инструктаж с упором на психологическую устойчивость. Пусть Коваль или кто-то из её людей поговорит с пилотами перед вылетом.
— Добро, — кивнул Жаров. — Я распоряжусь.
В другом конце кают-компании, у иллюминатора, стояли капитан-лейтенант Громов, главный гидроакустик, и капитан-лейтенант Корнеев, флагманский связист. Оба смотрели на воду. Громов, не снимая наушников с шеи, что-то тихо говорил. Корнеев слушал, время от времени кивая.
— Я всю ночь слушал океан, — говорил Громов. — Здесь есть жизнь. Много жизни. И она... другая. Киты поют иначе. Креветки щёлкают на других частотах. Но это не всё. На глубине что-то есть. Очень крупное. Я пока не могу классифицировать, но это не подводная лодка.
— Может, местный аналог кита? — предположил Корнеев.
— Может. Но я не уверен. Слишком большой размах сигнатуры. Как будто... — он замялся, подбирая слова. — Как будто оно живое, но не совсем.
— Звучит обнадёживающе, — мрачно пошутил Корнеев.
— Я бы сказал, что это звучит как задача, — поправил Громов. — И я её решу.
Корнеев посмотрел на него и неожиданно улыбнулся — устало, но почти искренне.
— Знаешь, Громов, ты единственный, кто сегодня говорит о работе так, будто ничего не случилось.
— А что случилось? — Громов наконец снял наушники. — Мы всё там же. Корабль на плаву. Океан под килем. Просто координаты другие. Но это не повод останавливаться.
Корнеев покачал головой, но ничего не ответил. Возможно, он думал о том, что Громов прав. Или о том, что Громов просто ещё не до конца осознал масштаб катастрофы. Так или иначе, спорить не хотелось.
Десантный отсек
Майор Егоров появился в десантном отсеке ровно в 07:45. Он не спал со вчерашнего дня, но держался — не на кофе, не на злости, а на том самом автоматизме, который пока ещё не давал сбоя. Триста пятьдесят четыре человека ждали его приказа. И он дал его — коротко, буднично, словно речь шла об очередной проверке перед учениями:
— Значит так, орлы. Задача на первую половину дня: полная инвентаризация всего, что у нас есть. Оружие, техника, боеприпасы, снаряжение, лодки — всё до последнего патрона. После ночной дозагрузки после учений никто толком не сверял, что и где лежит. Наводим порядок. Работаем в штатном режиме. Вопросы?
Вопросов не было. Бойцы разошлись по точкам — кто-то к стеллажам с оружием, кто-то к подъёмникам с бронетехникой, кто-то в кормовые отсеки проверять катера. Работа закипела. И в этом ритме, в этом знакомом до боли порядке вещей, люди начали понемногу приходить в себя.
**Стрелковое оружие и «Ратники»**
У оружейных шкафов десантного отсека собралась группа под командованием старшины Коваленко. Он стоял, уперев руки в бока, и наблюдал, как Новиков и ещё двое молодых бойцов выкладывают на стол автоматы. АК-12К — укороченные, идеальные для тесных коридоров. АМ-17 «Малыш» — те, что предназначались операторам РЛС и медикам, но теперь, после ночной дозагрузки, их добавили и в десантный арсенал.
— «Малыш»-то чего сюда положили? — удивился Новиков, беря в руки компактный автомат. — Мы же с полноразмерными ходим.
— А ты не смотри, что он маленький, — отозвался Коваленко. — Он для того и создан, чтобы под рукой быть. В тесноте, в катере, в разведке — самое то. Плюс магазин на тридцать патронов, как у штатного. Не брезгуй.
— Да я не брезгую, — Новиков взвесил автомат в руке. — Просто непривычно. Как игрушечный.
— Привыкнешь. В новом мире, может, он тебе жизнь спасёт. Давай, записывай: АК-12К — по штату, АМ-17 — плюс шесть штук сверх табеля. Кто-то из снабженцев расщедрился.
Рядом Пащенко, ещё один ветеран «Фрегата», перебирал гранатомёты. РПГ-7В2 лежали рядком, как новенькие.
— Смотри, даже смазка заводская, — заметил он. — Недавно со склада. И «Шмели» тут. Огнемёты реактивные. Я с такими ещё на Херсонщине работал. Хорошая вещь, если надо кого-то из укрытия выкурить.
— В новом мире, может, и не из укрытия, — буркнул кто-то из молодых. — Может, из пещеры какой.
— А хоть из дупла, — усмехнулся Пащенко. — «Шмель» везде достанет. Ты главное записывай давай.
За соседним столом перебирали экипировку «Ратник-3». Коваленко подошёл и критически осмотрел бронежилет, который держал в руках один из бойцов.
— Чего ты его вертишь, как блин? Смотри, пластины целы? Подкладка не порвана? Крепления на месте?
— Всё цело, товарищ старшина.
— Тогда откладывай. И запомни: «Ратник» — он как жена. Любит бережное обращение. А если что сломается — второй взять неоткуда. Ты меня понял?
— Так точно, товарищ старшина.
— Вот и славно. Дальше.
Они работали уже битый час, когда Новиков, укладывавший в ящик гранаты, вдруг замер.
— Товарищ старшина, — позвал он негромко.
— Ну?
— А вот это... — Новиков держал в руке гранату ВОГ-25. — Мы ж их ночью пополняли? Я помню, как с катера ящики таскали. У меня тогда ещё спина заныла.
— Пополняли, — подтвердил Коваленко. — После учений весь боекомплект восстановили. Ты что, не помнишь? Мы до двух ночи вкалывали.
— Помню, — Новиков помолчал. — Просто... тогда всё как-то проще было. Работа и работа. А теперь смотришь на эту гранату и думаешь: а в кого я её брошу?
Коваленко подошёл и встал рядом.
— А ты не думай. Пока — просто считай. Голова должна быть занята делом. А в кого бросать — жизнь покажет. Может, и ни в кого. Но если придётся — ты должен знать, что она у тебя есть. Понял?
— Понял, — Новиков кивнул и снова склонился над ящиком.
К полудню стрелковый арсенал был учтён. Коваленко, пробежав глазами итоговую ведомость, удовлетворённо хмыкнул. Всё сходилось: 5,45-мм — полный боекомплект, 7,62-мм — полный, ВОГ-25 — как по бумагам, ручные гранаты — без недостачи. Единственное, что вызвало у него вопрос, — это количество АМ-17. Шесть лишних стволов. Кто-то из снабженцев явно перестарался. Но в нынешней ситуации лишним оружие не бывает.
— А это что за ящик? — Новиков кивнул в угол, где под брезентом угадывались ещё несколько кофров.
Коваленко подошёл, откинул край брезента и присвистнул:
— А это, салага, полноразмерные АК-12. Не «укороченные», не «малыши» — нормальные стволы. Для морской пехоты. И судя по маркировке — последняя партия, с новым прикладом и планками.
Он открыл соседний ящик.
— А вот аксессуары к ним: коллиматоры, глушители, сошки, тактические рукоятки. Видать, из новых поставок. Даже ПБС тут есть — приборы бесшумной стрельбы. Для разведки самое то.
Новиков заглянул через плечо.
— И много их?
— По штату батальона. Плюс резерв. — Коваленко прикинул на глаз. — Десятка три-четыре стволов, не меньше. Аксессуары отдельно.
— Я и не знал, что у нас такое есть.
— Потому что не спрашивал. — Коваленко усмехнулся. — А оно есть. Записывай: АК-12, полноразмерные, тридцать штук. Плюс комплекты обвеса. Проверим позже, когда до них очередь дойдёт. Сегодня — только критичное, и это всё, конечно, хорошо, — Коваленко обвёл взглядом стеллажи. — Но это только то, что на виду. А у нас ещё ящики в трюме, которые не открывали с самой погрузки. Их перебирать — недели две работы, не меньше. Но это потом. Сначала — критичное. Остальное — по плану.
**Бронетехника: «Бумеранги» и «Драгуны»**
В центральной части отсека, на массивных гидравлических подъёмниках, двумя ярусами стояла бронетехника. Здесь распоряжался капитан Кравченко, командир одной из рот, которого Егоров поставил ответственным за «тяжёлое железо». Он вместе с механиками обходил машины, проверяя каждую.
Первыми шли К-16 «Бумеранг». Четыре машины, все на ходу. Кравченко залез в ближайшую, проверил показания приборов, связь, щёлкнул тумблерами.
— Двигатель?
— Норма, — отозвался механик, уткнувшись в планшет. — После учений меняли масло. Все четверо в порядке.
— Вооружение?
— Модули проверили. Три с 30-миллиметровыми пушками, один с 57-миллиметровым — экспериментальный. Боезапас полный.
Кравченко кивнул и перешёл к К-17. Эти были помощнее: усиленное бронирование, 57-мм пушка, ПТУР «Корнет». Четыре машины — костяк огневой мощи батальона.
— У этой правый фальшборт чуть повело, — заметил Кравченко, указывая на одну из машин.
— Пластик? — механик присмотрелся.
— Да нет, металл. Видать, на учениях зацепили, когда на катер грузили. Некритично, но я бы подрихтовал.
— Сделаем, — механик пометил в планшете.
Две БМП «Драгун» стояли особняком. Одна — командирская, с дополнительными средствами связи и КСА. Вторая — санитарная, с носилками и медицинским оборудованием. Кравченко заглянул в санитарную и невольно поёжился: здесь всё было стерильно, тихо, пахло антисептиком. Он вдруг представил, как однажды сюда положат раненого — не учебного, а настоящего, — и по спине пробежал холодок. Он отогнал эту мысль и пошёл дальше.
МТ-ЛБу — удлинённые транспортёры, на которые возлагалась вся логистика батальона. Два тягача, гружённые под завязку: боеприпасы, топливо, сухпайки, запасные колёса, даже пара бочек с пресной водой.
— Этого добра нам на месяц хватит, — заметил механик. — Если не воевать, конечно.
— А если воевать? — спросил Кравченко.
— Ну, тогда дня на три-четыре интенсивного боя. Там уж как пойдёт.
— Тогда молись, чтобы не воевать.
— Я атеист, товарищ капитан.
— Тогда просто работай.
Они обошли весь парк. Когда Кравченко закончил, он подозвал к себе старшего механика.
— Слушай, у меня к тебе просьба. Не по уставу, а по-человечески.
— Слушаю.
— Ты своим скажи: пусть работают. Не останавливаются. Пока руки заняты — голова думает меньше. Я сам вчера, когда новость услышал, чуть не сорвался. А потом пошёл в ангар и три часа провода перебирал. Помогло.
Механик внимательно посмотрел на него и кивнул.
— Я уже сказал. Они и так работают. Некогда нам депрессию разводить.
— Вот и хорошо.
Кравченко хлопнул его по плечу и пошёл докладывать Егорову.
Кравченко знал, что за один день такой парк не проверить. Полная дефектовка каждой машины займёт недели. Но главное он увидел: всё на ходу, всё стреляет, всё готово к бою. Остальное — дело времени.
**Лёгкая техника: «Тигры» и «Сарматы»**
В носовой части ангара, там, где когда-то плескался демонтированный бассейн, теперь компактно разместилась лёгкая техника батальона. Четыре «Тигра-М» — два командирских, с пулемётами «Корд» на крыше и мощными радиостанциями, и два огневой поддержки, с кустарно установленными АГС-40 «Балкан». И шесть лёгких внедорожников «Сармат-3» — юрких, проходимых, созданных для разведки и патрулирования.
Здесь хозяйничал старшина Григорьев, тот самый, что ещё утром возмущался изъятием телефонов. Теперь он, позабыв о своих обидах, сосредоточенно проверял крепления гранатомёта на одном из «Тигров».
— Ну и как тебе эта конструкция? — спросил подошедший Егоров. — Я слышал, вы её сами варили.
— Сами, — подтвердил Григорьев, не оборачиваясь. — В позапрошлом месяце, когда ещё на «Варяге» служили. У нас там один умелец был — золотые руки. Говорил: «Хотите, чтобы гранатомёт на крыше стоял? Сделаем». Ну и сделали.
— И как, работает?
— На учениях опробовали — работает. Кустарно, но надёжно. Мы её ещё дополнительно закрепили, чтобы отдача не разбалтывала.
— А запчасти есть?
Григорьев наконец выпрямился и посмотрел на майора.
— Запчасти? Товарищ майор, это же «Тигр». Тут половина деталей — от гражданского грузовика. Если что — разберём одну машину и починим три других. Не переживайте.
Егоров кивнул и двинулся дальше, к «Сарматам». Здесь молодые водители проверяли двигатели, заливали масло, осматривали подвеску. Один из них, совсем молодой парнишка, увлечённо рассказывал товарищу:
— У него дорожный просвет — почти полметра. Он там, где «Тигр» застрянет, пройдёт и не заметит. И движок дизельный, надёжный, как молоток. Если что — и на местном топливе работать будет.
— Думаешь, тут топливо есть? — спросил товарищ.
— Должно быть. Раз тут жизнь есть — значит, и органика есть. А где органика — там и горючее. Надо только поискать.
Егоров усмехнулся про себя. Этот парень мыслил в правильном направлении.
**Миномёты и ПТРК: артиллерийский резерв**
На складе артиллерийского вооружения, отгороженном от основного десантного отсека, работала группа под командованием лейтенанта Шестакова, отвечавшего за миномётную батарею. Шесть 120-мм миномётов «Сани», девять 82-мм «Подносов» и два скорострельных «Василька». Всё было разложено по стеллажам, упаковано в кофры, готовое к быстрой выгрузке. Отдельно, в герметичных контейнерах, лежали мины — учебные и боевые.
— «Грань» проверил? — спросил Шестаков у сержанта, возившегося с комплектом высокоточного боеприпаса.
— Проверил, товарищ лейтенант. Шесть комплектов. Всё работает, лазерное наведение в норме. Но для корректировки нужен целеуказатель. Кто у нас будет корректировщиком?
— А вон, — Шестаков кивнул в сторону группы бойцов, которые разбирали средства связи и планшеты КСА. — Отдельная группа. Будут с нами работать в связке. Если что — сами пойдём.
— Понял, — сержант убрал комплект обратно в контейнер и записал номер.
ПТРК «Корнет» — шесть переносных комплексов — стояли в отдельном шкафу. Шестаков лично проверил каждый: пусковые установки, прицелы, ракеты в транспортно-пусковых контейнерах. Всё было в идеальном состоянии. Он знал, что это — их главный аргумент против тяжелобронированных целей. И в новом мире такие цели наверняка найдутся.
**Крупнокалиберные пулемёты**
В дальнем углу склада, на массивных стеллажах, хранилось то, что Коваленко называл «тяжёлым аргументом». Шесть «Кордов» на пехотных станках, четыре — на установке для «Тигров», и две тумбовые МТПУ с КПВТ калибра 14,5 мм.
— Вот это я понимаю — серьёзный разговор, — произнёс Коваленко, похлопав ладонью по стволу КПВТ. — Если эти два монстра на танкоопасном направлении поставить, ни один БТР не пройдёт.
— А если и пройдёт? — спросил Новиков.
— Тогда вызывай миномётчиков. У них «Грань» есть. А это, салага, уже совсем другой калибр. Кстати, проверил, как эти КПВТ из МТ-ЛБу выгружать? Они там в разобранном виде лежат. Собрать — минут двадцать.
— Я помню, — кивнул Новиков. — Мы их ещё в прошлом месяце тренировались разворачивать.
— Вот и хорошо. В этом мире тренировки нам ой как пригодятся.
**Катера: «Серны» и штурмовые лодки**
В кормовых отсеках, где располагались док-камеры, работала группа под командованием мичмана Макарова. Два десантных катера «Серна» стояли на стапелях, готовые к спуску. Макаров, пожилой моряк с лицом, изрезанным морщинами, лично проверял герметичность люков и работу двигателей. Рядом, на верхней палубе, в «карманах» за надстройкой, размещались четыре штурмовые лодки проекта 02800. Шесть БК-10 (RHIB) в сложенном виде хранились на стеллажах в десантном отсеке — их можно было накачать и подготовить к спуску за полчаса.
Макаров задержался у одной из лодок 02800 и подозвал механика:
— Гибридный двигатель? — он указал на моторный отсек.
— Так точно, — подтвердил механик. — Недавно поставили. Экономия топлива — процентов двадцать. Плюс на электротяге можно подойти почти бесшумно. Для высадки разведгруппы — самое то.
— А БК-10? — Макаров кивнул в сторону стеллажей.
— Те вообще на чистой электротяге. Заряда хватает на час активного маневрирования. Если надо — могут и на вёслах идти. Там же надувные борта, лёгкие.
— Хорошо, — Макаров сделал пометку в планшете. — Запасные двигатели для гибридов есть?
— Так точно. На складе два комплекта. В заводской упаковке. Если что — заменим.
Макаров отошёл к «Сернам» и провёл ладонью по холодному борту. Эти катера были его личной гордостью. Он помнил, как принимал их ещё на заводе, как учил экипажи. И теперь они стояли здесь, в чужом мире, но всё такие же надёжные.
Он обернулся к своим людям, которые проверяли крепления:
— Значит так, мужики. Катера — это наша возможность убраться отсюда, если что. Или, наоборот, добраться до берега. Считайте их своим вторым домом. Если с «Тайфуном» что случится — мы будем жить на них. Поэтому проверяйте всё так, будто завтра в бой.
Он помолчал и добавил уже тише:
— Давайте, пошевеливайтесь. И помните: мы теперь — экипаж. Катерный, корабельный, десантный — один чёрт. Своих не бросаем.
Люди закивали и продолжили работу. Где-то над головой, в вентиляционных шахтах, мерно гудел реактор. Где-то за бортом плескалась чужая вода. Но здесь, в десантном отсеке, всё было по-прежнему: железо, машинное масло, пот и негромкие голоса. И эта привычная рутина спасала сейчас лучше любых психологов.
**Склады: учёт и порядок**
Инвентаризация складов легла на плечи старшего мичмана Рябова. Он уже взял себя в руки и теперь с мрачной методичностью пересчитывал каждый ящик. Патроны 5,45 — по штату, 7,62 — по штату, гранаты — по штату. Дымовые шашки, сигнальные ракеты, батареи для «Ратников», сухпайки, медикаменты — всё было на месте. После ночной дозагрузки склады пополнились почти полностью, и это не могло не радовать.
Рябов вызвал к себе троих бойцов и распределил задачи:
— Ты, — он указал на молодого матроса, — считаешь продовольствие. Ты — боеприпасы к стрелковому. Ты — к «Кордам» и гранатомётам. Всё записывать. Мне нужна полная картина к вечеру.
— А вы, товарищ мичман? — спросил один из них.
— А я пойду к Егорову и доложу, что у нас тут творится. Если что — я на связи.
Старший мичман Рябов уже заканчивал обход и собирался было подняться к Егорову с предварительным докладом, когда из дальнего угла склада, где громоздились редко используемые контейнеры, донёсся удивлённый возглас. Кричал молодой матрос Колесников — тот самый, что час назад получил задание пересчитать продовольствие.
— Товарищ мичман! — голос у Колесникова был такой, словно он только что увидел привидение. — Тут это... подойдите!
Рябов тяжело вздохнул, переглянулся со стоявшим рядом Пащенко и двинулся на зов. Чем дальше он заходил в этот сектор, тем больше мрачнел. Здесь, в полутьме, выстроились в ряд три стандартных двадцатифутовых контейнера — явно не флотского происхождения. На их боках красовались яркие наклейки: «Агро-ДВ», «Тепличный комплекс "Северянин"», «Семенной фонд — осторожно, не кантовать».
— Это ещё что за огород? — пробормотал Рябов, подходя ближе.
Колесников уже успел вскрыть один из контейнеров и теперь стоял перед ним, держа в руках пластиковый пакет с какими-то гранулами. Его лицо выражало крайнюю степень недоумения.
— Товарищ мичман, я думал, там запчасти для «Ратников»... а там... вот. — Он протянул пакет. — Удобрения. И ещё какие-то трубки. И ящики с семенами.
— Семена? — Рябов взял пакет, повертел в руках, потом заглянул внутрь контейнера. Там, аккуратно уложенные, стояли гидропонные установки — лотки, насосы, лампы дневного света. В соседнем ящике, судя по маркировке, находился запас питательных растворов. Ещё один контейнер был забит мешками с грунтом и удобрениями.
— Вот же ж... — Рябов осёкся, подбирая цензурное слово. — Вот же ж рукожопы!
— Что там? — сзади подошёл Пащенко, заглянул через плечо и присвистнул. — Ого. Это что, помидоры будем выращивать?
— Это, Пащенко, не помидоры. Это полный комплект для тепличного хозяйства. Гидропоника, семена, удобрения. На пару гектаров хватит.
Колесников всё ещё держал в руках какой-то пакет и беспомощно оглядывался.
— И что с этим делать?
— Искать того, кто это заказал, — мрачно ответил Рябов. — Только я тебе сразу скажу: никто это не заказывал. Это береговые складские орлы перепутали. Им, видите ли, лень было каждый ящик проверять. У них там гражданский транзит шёл — видать, для научной базы или для арктического гарнизона что-то везли. А они взяли и нам засунули.
Пащенко хохотнул, но смех вышел невесёлым.
— То есть вместо зипов для корабля нам привезли огород?
— Именно. И теперь у нас есть всё, чтобы наладить сельское хозяйство. Только вот патронов от этого больше не станет.
На шум подтянулись ещё несколько бойцов. Кто-то удивлённо качал головой, кто-то с трудом сдерживал улыбку. Один из молодых матросов, тот самый, что ещё утром спорил про «учения», не выдержал и расхохотался.
— Ну всё, теперь мы точно колхоз! Свой огород, свои помидоры... Может, ещё кур заведём?
— Цыц, салага, — оборвал его Рябов. — Смейся-смейся. А если мы тут застрянем на год? На два? На пять? Что ты тогда жрать будешь? Тушёнку из неприкосновенного запаса?
— Ну... можно ведь и тушёнку...
— Можно. Первые полгода. А потом начнётся цинга, потому что витаминов нет. И вот тогда ты вспомнишь эти ящики и скажешь спасибо тем рукожопым складским, которые их сюда засунули.
Повисла тишина. Бойцы переглядывались, осмысливая услышанное. Первым заговорил Колесников:
— Так это что же получается... Это не ошибка? Это спасение?
— Это форс-мажор, — отрезал Рябов. — И сейчас я доложу майору Егорову, что у нас на борту обнаружился незапланированный сельскохозяйственный груз. А вы пока ничего не трогайте. Закрыть контейнеры, опечатать и ждать дальнейших указаний.
Он прикинул в уме объём работы. Складское хозяйство «Тайфуна» — это сотни наименований, тысячи единиц хранения. Чтобы пересчитать всё до последнего шурупа, понадобится не одна неделя. Но сейчас его задача — доложить о критичном. А полная ревизия пойдёт своим чередом, по графику.
Он уже повернулся, чтобы уйти, когда Пащенко окликнул его:
— Товарищ мичман! А вдруг это и правда... ну, судьба? Может, те, кто это вёз, уже никогда не получат свой груз. А мы — получили.
— Судьба? — Рябов на мгновение задумался. — Может, и судьба. Только я бы предпочёл, чтобы судьба посылала нам патроны, а не рассаду. Но что имеем — с тем и работаем.
Он вышел, а бойцы ещё долго стояли у контейнеров, обсуждая находку. Кто-то качал головой, кто-то уже всерьёз прикидывал, можно ли развернуть теплицу прямо на палубе. Но главное чувство, которое витало в воздухе, было странным: сквозь раздражение на береговых снабженцев пробивался робкий, почти стыдливый оптимизм. Словно эта случайная ошибка была крохотным знаком, что жизнь продолжается. И, возможно, однажды им всем это пригодится.
Он уже собирался уходить, когда его опять остановил один из бойцов — тот самый, что ещё утром спорил с Сашкой про «учения».
— Товарищ мичман, разрешите вопрос?
— Разрешаю.
— А что теперь со всем этим делать? — боец обвёл рукой склад. — Мы всё пересчитаем, разложим по полочкам. А дальше? Для чего это всё теперь?
Рябов задумался. В обычной ситуации он бы рявкнул: «Для выполнения боевой задачи!» Но сейчас это прозвучало бы фальшиво. Поэтому он ответил иначе:
— Слушай, сынок. Я сам не знаю, что будет дальше. Но я знаю одно: если завтра нам придётся драться за свою жизнь, мы должны быть готовы. Это наше оружие. Наша еда. Наши лекарства. И пока мы это имеем — мы живы. Так что считай. Это сейчас — самая важная работа на корабле.
Боец кивнул и вернулся к ящикам. Рябов вышел в коридор и направился к Егорову. Его походка была тяжёлой, но в ней уже не было той потерянности, что сквозила утром. Работа и впрямь спасала.
К середине дня инвентаризация оружия была завершена. Егоров собрал командиров подразделений в десантном отсеке. Доклады были короткими и ёмкими:
— Стрелковое оружие — в полном порядке. Боеприпасы пополнены. «Ратники» проверены, — отчитался Коваленко.
— Бронетехника — на ходу. Мелкие неисправности устранены. МТ-ЛБу загружены под завязку, — доложил Кравченко.
— Лёгкая техника готова. «Тигры» и «Сарматы» проверены. Двигатели в норме, — добавил Григорьев.
— Артиллерия и ПТРК — полный комплект. Высокоточные боеприпасы на месте. Корректировщики готовы, — отрапортовал Шестаков.
— Катера проверены. Двигатели исправны. Гибриды на 02800 работают, БК-10 заряжены. Запасные агрегаты на складе, — завершил Макаров.— И это только то, что можно проверить за пару часов, — добавил он, вытирая руки. — Полное техобслуживание всего катерного хозяйства — это недели, если не месяцы. Но на сегодня хватит. Главное — знаем, что плывём.
Егоров выслушал всех, потом обвёл взглядом своих людей.
— Хорошо. Я доложу капитану предварительные итоги. Но это только начало. Полная инвентаризация всего имущества батальона займёт недели. Сегодня мы убедились, что к бою готовы. Теперь начинается рутина: каждый день, по плану, без спешки. Вопросы?
Вопросов не было. Бойцы начали расходиться. Кто-то шёл в кубрик, чтобы наконец-то прилечь. Кто-то — в столовую, где Морозова уже готовила обед. Кто-то — в ангар, помогать техникам с вертолётами.
Особый отдел
Капитан-лейтенант Дорохов не спал почти всю ночь, но никто не заметил бы этого по его лицу. Оно оставалось всё таким же бесстрастным, как и всегда. Сейчас он стоял у двери в библиотеку, где был организован пункт сбора личных средств связи. Рядом с ним дежурили двое его подчинённых — капитан-лейтенант Савельев и лейтенант Неверов.
Процесс шёл своим чередом. Матросы и офицеры подходили по графику, сдавали телефоны, планшеты, ноутбуки. Каждое устройство тщательно регистрировалось в журнале учёта, упаковывалось в пронумерованный конверт и укладывалось на полку. Те, кто сдавал, вели себя по-разному: кто-то спокойно, с пониманием, кто-то с глухим раздражением, а кто-то — с откровенной злостью.
Пункт сбора личных средств связи, организованный в библиотеке, с самого утра не пустовал. Лейтенант Неверов, один из подчинённых Дорохова, вёл запись в журнале, а двое матросов помогали упаковывать устройства в пронумерованные конверты. Очередь двигалась медленно, и в ней то и дело вспыхивали разговоры.
Две молодые девушки — оператор РЛС и связистка — стояли рядом и тихо переговаривались.
— Я всё понимаю, — говорила связистка, теребя в руках смартфон. — Связи нет, Интернета нет. Но там же мои фото. Мои заметки. Моя музыка. Это всё, что осталось от дома. И они это забирают.
— Они обещали вернуть, — неуверенно возразила её подруга.
— Обещали... А если что-то случится? Если я больше никогда его не увижу? Это же как последнюю ниточку оборвать.
Позади них стоял пожилой мичман — тот самый, что возмущался в кают-компании. Он молча слушал, а потом не выдержал и на всю очередь, высказался:
— Я двадцать пять лет служу. У меня в телефоне — внуков фотки. Я их каждый вечер пересматривал. А теперь... — он махнул рукой. — Ладно, чёрт с ним. Но я так просто это не оставлю. Пойду к Дорохову и скажу: пока не вернёте — буду у вас в каюте сидеть.
Кто-то в очереди нервно хохотнул. Неверов поднял глаза от журнала и сухо произнёс:
— Принято к сведению, товарищ мичман. Следующий.
Мичман шагнул к столу, положил телефон и глядя на особиста, буркнул:
— Запиши: Карпов, мичман. И смотри мне, чтоб ни царапины.
Неверов аккуратно убрал устройство в конверт и без тени эмоций ответил:
— Всё будет в целости и сохранности.
Мичман отошёл, а девушки ещё несколько секунд стояли в нерешительности. Наконец связистка вздохнула и положила свой телефон на стол.
— Ладно, — сказала она подруге. — Будем верить.
Один из новых мичманов, здоровенный мужик с красным от недосыпа лицом, попытался устроить очередной новый скандал.
— Да какого хрена! — заорал он, потрясая смартфоном. — Я жене обещал звонить каждый день! Она там с ума сходит!
Дорохов шагнул вперёд и оказался прямо перед ним.
— Я понимаю ваши чувства, — произнёс он тихо, но так, что мичман мгновенно осёкся. — Связи нет. Спутников нет. Вышек нет. Ваш телефон сейчас — бесполезный кусок пластика. Но он может стать источником паники, если кто-то начнёт рассылать сообщения, которые никогда не дойдут. Вы этого хотите?
Мичман молчал, тяжело дыша.
— Мы вернём вам устройство через несколько дней, — продолжил Дорохов. — Как только ситуация стабилизируется. А пока — сдайте его и идите отдыхать. У вас трудный день.
Мичман ещё секунду колебался, потом швырнул телефон на стол и, не глядя ни на кого, вышел.
Дорохов вернулся на своё место. Савельев, стоявший рядом, тихо заметил:
— Тяжело будет возвращать доверие.
— Ничего, — ответил Дорохов. — Вернём. Когда они поймут, что мы на их стороне. Но не раньше.
Главный командный мостик.
На мостике было тихо, но не спокойно. Елена Иванова, простоявшая на ногах почти всю ночь, сидела в командирском кресле и маленькими глотками пила горячий чай. Старпом Скопин сидел рядом, изучая сводку погоды и данные океанологического мониторинга.
— Как думаешь, что они сейчас чувствуют? — спросила Елена, ни к кому конкретно не обращаясь.
— Те, кто наверху, уже видели солнце. Они знают, что утро — наше. Те, кто внутри, ещё не поняли. Но скоро поймут, — ответил Скопин.
— Я не об этом. Я о том, что будет с людьми, когда они поймут, что это не сон. Что это теперь — наша жизнь.
Скопин помолчал.
— Кто-то сломается. Кто-то станет сильнее. Это всегда так. Но пока мы вместе — мы справимся.
Они замолчали. За иллюминатором, насколько хватало глаз, расстилался бескрайний серый океан, залитый первыми лучами чужого солнца. И где-то там, за горизонтом, скрывался неведомый берег. «Тайфун» продолжал движение.
Ровно в 07:00 по внутренней связи раздался голос капитана. На этот раз не было долгих предисловий — только короткий, почти будничный приказ.
— Товарищи офицеры, матросы, старшины и мичманы. Говорит капитан. Сегодня мы начинаем первый полный день в этом мире. Я знаю, что многие из вас не спали, многие испуганы, многие растеряны. Это нормально. Но я хочу, чтобы вы знали: мы живы. Корабль жив. И мы продолжаем выполнять свои обязанности. Сейчас наша главная задача — понять, где мы находимся, и оценить обстановку. Для этого я приказываю: техническим службам — провести полную диагностику всех систем вооружения и навигации. Гидроакустикам — продолжать мониторинг подводной обстановки. Авиакрылу — готовить вертолёты к разведывательному вылету. Всему экипажу — соблюдать спокойствие, выполнять приказы и помогать друг другу. Мы — российский флот. Мы справимся.
Она отключила связь и повернулась к Скопину.
— Ну вот. Второй раунд начался.
— Второй? — Скопин усмехнулся. — Скорее, первый. Вчера была прелюдия. Сегодня — настоящая работа.
Елена взяла кружку, сделала глоток и неожиданно спросила:
— Андрей, а ты помнишь свой первый день на «Кузнецове»?
Скопин на мгновение замер, потом кивнул:
— Помню. Я тогда был лейтенантом. Думал, что самый крутой корабль в мире. А потом увидел, как всё устроено изнутри, и понял, что крутой — да. Но до идеала далеко.
— Сегодня я чувствую то же самое, — призналась Елена. — «Тайфун» — лучший корабль, который я когда-либо видела. Но он не был рассчитан на такое. Никто не рассчитывал.
— Никто и не мог, — спокойно ответил Скопин. — Но это не значит, что мы не справимся. Мы уже справляемся. Люди напуганы, но они работают. А это главный показатель.
— Думаешь, это надолго?
— Думаю, мы увидим срывы. У кого-то — через день, у кого-то — через неделю. Но большинство выстоит. Я знаю этих людей. Они прошли через такое, что нам и не снилось. «Фрегатчики» вообще на сухопутном фронте были — и ничего, вернулись. Так что прорвёмся.
Елена отставила кружку и повернулась к иллюминатору.
— Ладно. Тогда работаем.
К полудню на всех информационных экранах корабля появилось короткое сообщение за подписью капитана: «Корабль боеспособен. Экипаж здоров. Причины перехода выясняются. Действуем по расписанию». Никакой паники, никаких лишних подробностей — только сухие, уставные формулировки, которые, как ни странно, успокаивали больше, чем любые эмоциональные речи.
Дорохов, проходя мимо одной из таких досок, заметил, как несколько матросов остановились и молча прочитали текст.
— Теперь хоть понятно, что делать, — произнёс один из них.
Особист ничего не ответил. Он знал: это только начало.
Мостик «Тайфуна» жил своей особой жизнью. Это было не просто место, где капитан отдавала приказы — это был нервный узел корабля, куда стекалась информация от десятков постов и где каждое решение вырастало из множества докладов. К полудню здесь собрались ключевые офицеры: штурман, метеоролог, связист, акустик. Каждый прибыл со своими данными, и каждый понимал, что сейчас начнётся долгий, кропотливый анализ.
Первым взял слово штурман Тихомиров. Он не спал почти сутки, и его глаза покраснели, но голос звучал ровно. Он развернул на столе импровизированную звёздную карту — лист плотной бумаги, на который от руки нанёс яркие светила, видимые прошедшей ночью.
— Это, конечно, не атлас, — признался он. — Но кое-что уже ясно. Наше светило — жёлтый карлик, очень похожий на Солнце. Спектр я снял с помощью аварийного комплекта, того самого, что нам выдали для наблюдения за аномалией. Оборудование не лабораторное, но основные линии поглощения видны. Планета, судя по всему, вращается чуть медленнее Земли.
— Медленнее? — переспросил Жаров, входя в рубку. Он только что поднялся с нижних палуб и ещё не успел снять рабочую куртку.
— Да. Я зафиксировал смещение звёзд за ночь. Предварительно: местные сутки примерно на двадцать минут длиннее земных. Это, конечно, не точная цифра — нужно наблюдать несколько дней, чтобы подтвердить. Но порядок уже ясен. День и ночь здесь длятся чуть дольше, чем дома. Это не катастрофа, просто надо привыкнуть.
— Уже легче, — заметил Скопин. — А что с магнитным полем?
Тихомиров пожал плечами.
— Магнитное поле есть. Это точно. Наши магнитометры его фиксируют. И компасы, само собой, на него реагируют — они же просто магниты. Вопрос в другом: мы не знаем, где здесь истинный север. Магнитные полюса могут быть смещены относительно географических. На Земле-то мы это знали, а здесь — нет. Компасы показывают какое-то направление, но я не могу сказать, «врут» они или говорят правду. Просто у нас нет эталона. Придётся ориентироваться по звёздам и солнцу, пока не составим карту.
— Значит, жить можно, — резюмировал Жаров.
— Можно, — кивнул Тихомиров. — Но где именно — пока не знаю. И ещё одно: климат, похоже, умеренный. Если бы сутки были сильно короче или длиннее, погода была бы куда более суровой. А так — волнение слабое, ветер ровный, давление стабильное. Планета, похоже, довольно спокойная.
Следующим заговорил метеоролог, капитан-лейтенант Звягин. Он был из тех офицеров, кто редко попадается на глаза — почти всё время проводил в своей рубке, анализируя данные.
— Я подтверждаю: погода пока благоприятная. Атмосфера по составу очень близка к земной — кислород, азот, немного аргона. Это мы определили с помощью газоанализатора, который был в том самом контейнере для аномалии. Опять же, прибор не лабораторный, но для первых выводов хватает. Давление — семьсот шестьдесят миллиметров ртутного столба, почти как на Земле на уровне моря. Влажность около шестидесяти процентов. Ветер северо-западный, пять-восемь метров в секунду. Но есть одна странность: температура воды на пару градусов выше, чем я ожидал бы для такой широты. Либо мы находимся ближе к экватору, либо здесь проходит тёплое течение. Нужны дополнительные данные.
— А вулканическая активность? — спросила Елена.
— Пока не фиксируем. Сейсмодатчики, которые мы развернули на палубе, молчат. Но они не очень чувствительные — это же не научная станция. Просто то, что смогли выделить для нас. Так что если где-то далеко и трясёт, мы можем и не узнать.
— Значит, придётся полагаться на то, что есть, — подытожила Иванова.
Связист Корнеев, который всё это время молча стоял у пульта, положил на стол распечатку.
— Я тоже кое-что нашёл. Атмосферные помехи есть. Но характер совершенно не тот, к которому мы привыкли. На Земле фон создают тысячи радиостанций, вышек, спутников. Здесь — тишина, если не считать естественных шумов. Однако… — он ткнул пальцем в график, — вот здесь, на частоте около трёх мегагерц, идёт периодический сигнал. Он повторяется каждые сорок семь секунд. Это не природное явление.
— Искусственный источник? — Жаров мгновенно напрягся.
— Скорее всего. Но мощности не хватает, чтобы пробиться сквозь помехи. Я пока не могу сказать, что это — маяк, радиомаяк или что-то ещё. Но это не случайный шум. Кто-то или что-то излучает. Правда, оборудование у меня штатное, не для глубокого анализа. Так что подробности — позже.
Громов, не снимая наушников, добавил:
— Под водой тоже не всё спокойно. Я уже докладывал утром: слышу биологическую активность — креветки, рыбы, возможно, китообразные. Но, кроме них, есть что-то ещё. Низкочастотные шумы, похожие на работу механизмов. Они непостоянны: то появляются, то исчезают. Как будто что-то движется на большой глубине. Если бы я верил в мистику, я бы сказал, что это живое существо. Но я не верю.
— Пока не веришь, — уточнил Жаров.
— Пока не верю, — согласился Громов.
Елена обвела взглядом офицеров.
— Значит, так. Мы не на Земле. Это факт. Но планета пригодна для жизни. Это плюс. Есть признаки искусственного сигнала — значит, возможно, здесь есть цивилизация. Или была. Под водой что-то движется — возможно, местная фауна, возможно, что-то ещё. Мы пока не знаем. Наша задача: продолжать наблюдения, накапливать данные, ничего не предпринимать без моего приказа. Всё ясно?
— Так точно, — ответили офицеры почти хором.
Они разошлись по своим постам. Мостик снова наполнился привычным гулом: доклады, короткие команды, переговоры по внутренней связи. И хотя никто не знал, что ждёт их за горизонтом, каждый теперь был занят делом, и это было лучшим лекарством от страха.
После совещания Тихомиров задержался у штурманского стола. К нему подошёл лейтенант Зимин — один из психологов, который в прошлом, ещё до флота, успел окончить два курса физфака и даже писал курсовую по астрофизике. Сейчас он был не на приёме, а просто зашёл на мостик по поручению Дорохова — проверить, не нужна ли помощь офицерам.
— Товарищ капитан второго ранга, — обратился он к Тихомирову, — я вот что подумал. Мы ведь можем попробовать определить спектральный класс звёзд более точно, если задействуем оптику от «Филинов». У них диапазон широкий, а чувствительность — выше, чем у аварийного спектрометра.
Тихомиров поднял бровь.
— Ты в этом разбираешься?
— Когда-то разбирался, — скромно ответил Зимин. — Я же два курса физфака окончил. Потом ушёл в армию, потом — в медицину. Но основы помню. Если дадите доступ к данным, я могу попробовать составить более точный каталог.
— Добро, — кивнул Тихомиров. — Только без фанатизма. Ты сейчас нужнее в лазарете.
— Я понимаю. Но вечером, когда поток пациентов спадает, могу поработать.
Тихомиров хмыкнул и сделал пометку в своём журнале. Он знал, что на корабле есть люди с самыми разными «гражданскими» специальностями. Кто-то учился на инженера, кто-то — на биолога, кто-то защищал диплом по химии. Сейчас эти знания, даже обрывочные, могли пригодиться. Не как полноценная наука — для неё не было ни времени, ни оборудования, — а как дополнительный инструмент, позволяющий чуть лучше понять окружающий мир.
Чуть позже к нему подошёл старшина Григорьев — тот самый, что ещё утром возмущался изъятием телефонов. Оказалось, он когда-то работал техником-метеорологом на гражданском судне и даже проходил курсы повышения квалификации.
— Разрешите обратиться? — спросил он.
— Обращайтесь.
— Я тут глянул на данные по облачности. Похоже, что в ближайшие сутки погода не изменится. Но если мы двинемся на северо-запад, можем попасть в зону более плотной облачности. Я бы рекомендовал пока держаться текущего курса.
Тихомиров записал рекомендацию.
— Спасибо, Григорьев. Учтём.
— Рад помочь, — ответил старшина и вернулся к своим обязанностям.
Скопин, наблюдавший за этими сценами, негромко заметил Елене:
— Видишь? Люди уже начинают приспосабливаться. Каждый пытается быть полезным тем, что знает. Это хороший знак.
— Хороший, — согласилась она. — Но до полной адаптации ещё далеко.
— Ничего, — сказал Скопин. — Мы справимся.
Инженерная проверка: «Диагноз арсеналу»
К полудню инженерные службы завершили первый этап диагностики — самый критичный. Остальное потребует дней, а то и недель кропотливой работы, но главные выводы уже можно было сделать. Результаты были ожидаемыми — не катастрофическими, но и не обнадёживающими. Капитан 2-го ранга Степанов, главный инженер, собрал в своей каюте узкий круг специалистов: Жарова, Самохина, Громова и Тихомирова.
— Итак, — начал он, раскладывая на столе сводки и попутно вылавливая из кружки давно остывший чайный пакетик. — Давайте по порядку. Начнём с хорошего. РЛС и гидроакустика — в порядке. Волновая физика, слава богу, работает одинаково во всей Вселенной. После калибровки «Заря-3М» уже показывает приемлемую точность. «Полимент» тоже в норме. На этом хорошие новости, пожалуй, заканчиваются.
— Уже неплохо, — заметил Жаров, почёсывая переносицу. — Не ослепли и не оглохли. Дальше?
— Дальше — навигация, — продолжил Степанов и бросил пакетик в пустую кружку. — ГЛОНАСС мёртв, GPS мёртв. Спутников нет, и неизвестно, будут ли. Инерциальные системы работают, но без коррекции они накапливают ошибку. Штурман уже начал составлять звёздный атлас — ты, кстати, в курсе, — он кивнул Тихомирову. — Это займёт недели, если не месяцы. Пока идём по счислению и визуальным ориентирам. Благо, море спокойное.
— Оружие? — коротко спросил Жаров.
— Здесь — градация. Торпеды и ракеты ПВО — готовность высокая. Их головки самонаведения не зависят от спутников. Достаточно ввести условные координаты цели относительно корабля.
— А артиллерия? — Жаров поднял глаза. — «Арматы», «Панцири», «Нарвалы»? Они-то как?
— Артиллерия, — Степанов впервые за всё совещание позволил себе слабую, но искреннюю улыбку, — в полном порядке. Все шесть стволов «Арматов» проверены, таблицы стрельбы подтверждены, баллистические вычислители работают. «Панцири» и «Нарвалы» готовы к отражению воздушных и надводных целей. Электроника цела. Физику снаряда ещё никто не отменял. Если понадобится достать до цели на прямой наводке — достанем.
— Уже легче, — выдохнул Самохин. — Значит, беззубыми нас не назовёшь.
— Не назовёшь, — подтвердил Степанов. — Зубы на месте. Просто самые дальние пока туповаты.
— А вот «Калибры» и «Цирконы»… — он развёл руками. — Они ослепли.
— Ослепли? — Самохин аж привстал. — В смысле — совсем? Мы что, теперь вообще без главного калибра?
— Не ори ты, — поморщился Степанов. — Я сказал «ослепли», а не «отвалились». Запустить-то мы их можем. Только вот куда они попадут — большой вопрос. Инерциальные системы без коррекции накапливают слишком большую ошибку на дистанции в сотни километров. Можем запустить «в молоко», а можем и по своим...
— Весело, — буркнул Самохин и снова плюхнулся на стул.
— Что нужно для коррекции? — Жаров подался вперёд.
— Передовой корректировщик. Человек или дрон, который выйдет на цель и передаст точные координаты по лазерному лучу или защищённому радиоканалу. Либо — перепрошивка полётных заданий. Наши программисты уже работают над этим. Но это займёт время.
— Сколько? — спросил Жаров.
— Сколько? — переспросил Степанов и горько усмехнулся. — А кто ж его знает. При самом оптимистичном раскладе, если программисты будут работать круглосуточно и без сна — может, месяц. А может, и три. Мы тут не просто прошивку обновляем, мы фактически должны создать новые алгоритмы наведения с нуля, без документации от разработчиков. Это как... — он замялся, подбирая сравнение, — как пытаться починить швейцарские часы с завязанными глазами. Так что «неделя» — это я вам как агитатору политотдела сказал бы. А вам, как своим — работы тут непочатый край. И это ещё не считая полной диагностики всех электронных систем. Каждый блок, каждый контроллер — всё нужно проверить. Это недели, если не месяцы. Но первый этап показал: корабль жив и дееспособен.
Жаров откинулся на спинку стула и задумался.
— Значит, пока мы сохраняем полную боеспособность в обороне. ПВО, ПЛО — всё работает. Ударная мощь — условно доступна. Мы не беззащитны. Но и не всесильны.
— Именно так, — подтвердил Степанов. — Я бы назвал этот диагноз «боеспособен условно».
— Хорошее название, — мрачно усмехнулся Самохин. — В самую точку.
— Слушай, Степанов, — Жаров, до этого молча переваривавший информацию, вдруг подался вперёд. — А что там у наших орлов из десанта? Я с утра только краем уха слышал. Ты, кажется, заглядывал к ним?
— Заглядывал, — кивнул Степанов. — У них там всё блестит. «Бумеранги» в линейку выстроены, МТ-ЛБу загружены под завязку. Даже «Тигры» с «Балканами» проверили. Эти, с кустарной установкой — работают, между прочим, не хуже заводских.
— Это хорошо, — отозвался Жаров. — Потому что если нам придётся высаживаться на незнакомый берег, я хочу, чтобы у них было всё, что нужно.
— У них есть, — кивнул Степанов. — Я сам видел. Даже «Сарматы» готовы. Эти вообще неприхотливые — дизель, простая подвеска. Если тут есть хоть какое-то топливо, они на нём поедут.
— Значит, батальон — наш главный козырь на берегу, — подвёл итог Жаров. — Артиллерия, ПВО, техника — всё при них. Осталось только понять, куда высаживаться.
Жаров поднялся.
— Ладно. Я доложу капитану. Работайте. И помните: мы не просто чиним оружие. Мы возвращаем людям уверенность. Чем быстрее «Тайфун» заговорит своими ракетами, тем быстрее экипаж поверит, что мы всё ещё сила.
Когда дверь за Жаровым закрылась, в каюте на несколько секунд повисла тишина. Самохин молча разглядывал свои руки, Тихомиров аккуратно складывал звёздную карту, а Громов снова надел наушники, словно пытаясь спрятаться в привычный мир звуков.
— Ну что, мужики, — Степанов первым нарушил молчание и потянулся в кресле так, что хрустнули позвонки. — Диагноз мы поставили. Теперь давайте лечить. Все свободны до утра. Завтра продолжим.
Офицеры, не сговариваясь, кивнули и начали расходиться. Каждый — к своему посту, к своей работе, которая теперь была единственной ниточкой, связывающей их с реальностью. Впереди были недели методичной, утомительной работы по проверке каждого узла, каждого ящика, каждого автомата. Первый день дал ответ на главный вопрос: «Тайфун» жив и может драться. Теперь предстояло выяснить всё остальное.
Вечерний разговор с Дороховым
День пролетел в череде мелких, но важных наблюдений. К вечеру Пакс и Джессика, сопровождаемые всё теми же Неверовым и Кораблёвой, вернулись в свою каюту. Оба чувствовали накопившуюся усталость — не столько физическую, сколько нервную, какая бывает после целого дня, проведённого в гуще людей, каждый из которых едва сдерживает эмоции. Джессика села перебирать отснятую плёнку, а Пакс заносил заметки в блокнот.
Около девяти вечера, перед самым отбоем, в дверь постучали. На пороге стоял Дорохов — неизменный, бесстрастный, словно он и не провёл весь день на ногах.
— Мистер Холлоуэй, мисс Мора, — произнёс он, — зайдите ко мне на пару минут.
Они проследовали за ним в его тесный кабинет, где на столе громоздились папки, а на мониторе светилась схема жилых отсеков. Дорохов закрыл дверь и, не предлагая сесть, сразу перешёл к делу.
— Инцидент с мичманом Карповым исчерпан. Он понесёт дисциплинарное взыскание. Но я хочу, чтобы вы понимали: это не последний раз, когда на вас могут сорваться. Люди напуганы. Люди злы. И они ищут виноватых. Не давайте им повода.
— Мы не даём, — ответил Пакс. — Но вы же понимаете, что мы тоже не железные. Мы тоже потеряли всё.
— Понимаю. — Дорохов едва заметно прищурился. — Но вы, в отличие от большинства матросов, имеете опыт работы в кризисных ситуациях. И вы знаете, как держать себя в руках. Поэтому я говорю это вам.
Джессика, которая до этого молчала, негромко добавила:
— Мы просто делаем свою работу. Такую же, как все здесь. Только наша работа — снимать, а не стрелять.
— Вот и продолжайте её делать. — Дорохов перевёл взгляд на Пакса. — И ещё. Те, кто ненавидит особый отдел... они были всегда. А сейчас, когда мы изъяли телефоны, у них появился повод. Я это понимаю. Но если бы я не сделал этого в первый же день, через неделю мы имели бы неуправляемый хаос. Люди распространяли бы слухи, писали бы прощальные сообщения, которых никто никогда не получит, и сводили бы друг друга с ума. Я не хочу, чтобы нас ненавидели. Но я предпочту ненависть панике.
— Тяжёлый выбор, — заметил Пакс.
— Это единственный выбор. — Дорохов выпрямился. — Спокойной ночи.
Он кивком отпустил их и снова углубился в бумаги. Репортёры вышли в коридор. Когда дверь за ними закрылась, Джессика, привалившись спиной к прохладной переборке, выдохнула:
— Он мог бы просто нас запереть. Но вместо этого он нас предупредил.
— Потому что мы ему нужны, — задумчиво ответил Пакс. — Он понимает, что когда-нибудь, если мы выживем, эти записи станут единственным свидетельством того, что здесь произошло.
— Или он просто порядочный человек.
— Может, и так. Но порядочность на этой работе — непозволительная роскошь.
Они медленно пошли по коридору. Вечерняя тишина окутывала корабль, и лишь мерный гул реакторов напоминал о том, что «Тайфун» продолжает путь. Пакс, глядя под ноги, тихо сказал:
— Ну что, коллега. Кажется, мы попали в самый центр урагана.
— Я думала, центр урагана — самое спокойное место, — слабо улыбнулась она.
— Только не в этом мире.
Они вернулись в каюту, где их ждали блокноты, камеры и долгая, бессонная ночь.
Ночные размышления
Поздно вечером, когда корабль затих и лишь мерный гул реакторов напоминал о том, что «Тайфун» продолжает движение, Пакс сидел на койке и перебирал в памяти события дня.
Он думал о Карпове, который не смог сдержаться и выплеснул свою боль на первого, кто оказался рядом. О Кораблёвой, которая сказала «вы не чужие» — негромко, почти безразлично, но именно это и делало её слова такими весомыми. О Дорохове, который сделал тяжёлый выбор и теперь нёс на себе груз чужой ненависти, понимая, что благодарности не дождётся.
И о Джессике, которая сегодня впервые за долгое время призналась вслух: «Мы так же потеряны, как и они». Она была права. Они действительно были в той же лодке, что и экипаж. Но в отличие от матросов и офицеров, у репортёров не было ни чётких приказов, ни оружия, ни даже права на гнев. Всё, что у них было — это камеры, блокноты и необходимость делать свою работу. И, возможно, именно это держало их на плаву.
Джессика уже спала — или делала вид, что спит, — свернувшись калачиком на своей койке. Её фотоаппарат лежал на тумбочке, аккуратно накрытый платком. Пакс знал, что она весь день переживала из-за утреннего инцидента, хотя старалась не подавать виду. Он не стал её будить. Вместо этого он взял блокнот, раскрыл его на чистой странице и начал писать.
Он писал о том, как просыпается корабль, как люди с серыми лицами идут на построение, как дрожат руки у молодого лейтенанта на мостике, как пахнет свежий хлеб из пекарни, как мичман с нашивками за выслугу читает «Войну и мир» в библиотеке, где ещё вчера стояли очереди за сдачей телефонов. Он писал о том, что этот корабль — не просто военная машина, а живой организм, который пытается дышать в чужом мире. Он писал о том, что страх здесь ходит рядом, но люди продолжают делать свою работу, потому что это единственное, что у них осталось.
Закончив, он отложил блокнот и потёр уставшие глаза. Завтра будет новый день. Возможно, они увидят берег. Возможно, встретят кого-то, кто объяснит им, куда они попали. Возможно, всё станет ещё хуже.
Но сегодня они выстояли. И это уже немало.
— Мы справимся, — прошептал он в темноту.
И сам почти поверил в это.
Сквозь иллюминатор пробивался слабый багровый свет чужой луны. «Тайфун» продолжал свой путь, и никто на его борту не знал, что принесёт им завтрашний день. Но они были здесь, они были вместе, и они не сдавались.
