Стальной Дракон в Облаках Ци

07:30 по корабельному времени. Пятый день после Перехода. Утро пятого дня началось не с красной луны — и это, пожалуй, было самым важным событием с тех пор, как «Тайфун» провалился в этот мир. Ещё на второй день, когда первое оцепенение немного спало и экипаж начал разбирать последствия шока, ночное светило вдруг изменило цвет. Никто не понял, как и почему — просто в какой-то момент багровый оттенок, заливавший океан жутким кровавым светом, побледнел, а к утру третьего дня исчез совсем. Теперь по ночам над кораблём висела обычная, почти земная луна — белая, с чуть более резкими, чем дома, очертаниями кратеров. Это было странно. Это было почти обнадёживающе. Но именно это «почти» и настораживало. На мостике «Тайфуна» царила та особая, рабочая тишина, которая бывает только на хорошо отлаженном корабле, где каждый знает своё дело. За пять дней люди привыкли к тому, что за бортом — чужой океан под чужими звёздами, и теперь занимались рутиной. Вахтенная смена работала в обычном режиме, операторы переговаривались вполголоса, и лишь мерный гул реакторов напоминал о том, что корабль продолжает движение. Капитан 1-го ранга Елена Иванова вошла на мостик ровно в семь тридцать, как делала это каждое утро. Она была в повседневной форме, с аккуратно уложенными волосами и неизменной чашкой горячего чая в руке — маленький ритуал, который помогал ей держаться. Чай был уже не тот, что в первые дни: тогда она пила его, чтобы не уснуть, теперь — чтобы проснуться. Разница казалась незначительной, но для неё она означала, что жизнь понемногу возвращается в нормальное русло. Или в то, что теперь считалось нормой. Старпом Скопин уже стоял у тактического пульта, просматривая сводки за ночную смену. Он выглядел чуть более отдохнувшим, чем в первые дни, но тени под глазами ещё не исчезли — за пять дней он так и не позволил себе полноценного восьмичасового сна. — Доброе утро, Андрей, — произнесла Иванова, подходя к пульту. — Как обстановка? — Как обычно, — ответил Скопин, откладывая планшет. — Ночью было тихо. Гидроакустика фиксировала обычную биологическую активность — креветки, рыбы, возможно, какие-то местные китообразные. Ничего необычного. Радары чисты. Ветер — северо-западный, пять-семь метров в секунду. Волнение — два балла. Идём курсом зюйд-вест, пятнадцать узлов. За ночь прошли около трёхсот миль. — Итого? — Если верить счислению, мы уже в паре тысяч миль от точки Перехода. Вокруг — ничего. Вообще ничего. Иванова сделала глоток чая и опустилась в командирское кресло. Она знала, что «ничего» — это не совсем правда. Три дня назад, на второй день после Перехода, мичман Громов зафиксировал серию странных низкочастотных сигналов. Они были слабыми, почти на грани слышимости, но Громов клялся, что слышал металлический отзвук — ритмичный, не похожий ни на одно природное явление. Он доложил, сигналы записали, проанализировали, но идентифицировать не смогли. А потом они исчезли. На следующие сутки океан молчал, и с тех пор — тишина. Только креветки, рыбы и ветер. Это молчание беспокоило Иванову больше, чем любой сигнал. Потому что оно означало одно из двух: либо то, что Громов услышал, было случайностью, либо оно затаилось. И она не знала, какой вариант хуже. — Через полчаса соберите мне короткое совещание, — сказала она, допивая чай. — Громова, Тихомирова, Самохина. Пора решать, что делать дальше. Скопин понимающе кивнул. Все на корабле чувствовали: пять дней дрейфа — это предел. Ещё немного — и бездействие начнёт разъедать дисциплину хуже любой внешней угрозы. Людям нужно было дело. Нужна была цель. Даже если эта цель — всего лишь разведка в пустоту. Ровно в восемь офицеры собрались в кают-компании. Капитан 2-го ранга Тихомиров, флагманский штурман, выглядел усталым — он по-прежнему спал по четыре-пять часов в сутки, составляя звёздный атлас, но в его глазах горел тот особый огонёк, который бывает только у людей, занятых по-настоящему важным делом. Он пришёл не с пустыми руками: под мышкой у него была зажата карта — лист плотной бумаги, исписанный карандашными линиями и пометками. — Докладывайте, — Иванова обвела взглядом собравшихся. Тихомиров развернул карту на столе, и все невольно склонились над ней. За пять ночей он проделал колоссальную работу — наблюдая за звёздами через аварийный телескоп, нанося на бумагу координаты, сверяясь с таблицами. Карта была грубой, но она была. — За пять ночей я составил предварительный атлас, — начал он, водя пальцем по карандашным линиям. — На данный момент могу сказать следующее: мы находимся в южном полушарии неизвестной планеты. Климат — субтропический, вода тёплая, воздух влажный. Сутки здесь длятся примерно двадцать четыре часа двадцать минут — это чуть дольше земных, но некритично. Магнитное поле планеты стабильно, хотя его полюса смещены относительно наших представлений. Компасы работают, но без дополнительных данных ориентироваться по ним нельзя. — Что с координатами? — спросил Скопин. — Пока никак, — честно ответил Тихомиров. — Мы не знаем ни точного положения оси вращения планеты, ни её размеров, ни наклона. Я могу сказать, где север, где юг, но определить долготу без точного хронометра и без наблюдения за спутниками — задача не на одну неделю. Мы идём по счислению. Если мы хотим понять, куда двигаться дальше, нам нужны визуальные ориентиры. Берег. Острова. Хоть что-то, за что можно зацепиться. — Вот именно, — Иванова повернулась к Громову. — Что у вас? Мичман Громов, главный акустик, сидел в углу с неизменными наушниками на шее. Он выглядел, как всегда, невозмутимым, но те, кто знал его близко, замечали лёгкую напряжённость в уголках глаз — следствие трёхдневного ожидания и неопределённости. — Подводная обстановка стабильна, — начал он. — Я фиксирую биологическую активность: креветки, рыбы, возможно, китообразные. Никаких отклонений от того, что мы наблюдали в предыдущие дни. Однако, — он сделал короткую паузу, — три дня назад, на второй день после Перехода, я зафиксировал серию низкочастотных сигналов, о которых докладывал. Они были слабыми, ритмичными и имели металлический отзвук. Я не смог их классифицировать. Они не были похожи ни на подводную лодку, ни на геологическую активность, ни на биологические шумы. — И что с ними сейчас? — спросила Иванова, хотя уже знала ответ. — Ничего, — ответил Громов. — Они исчезли на следующие сутки и с тех пор не повторялись. Я продолжаю наблюдение, но за последние трое суток — тишина. Как будто ничего и не было. — Но вы уверены, что это был не сбой аппаратуры? — Так точно. Я проверил все системы. Сигналы были реальными. Я могу только предполагать, что это было: либо очень далёкий искусственный источник, либо нечто живое, обладающее металлическими элементами — скажем, панцирем или чем-то подобным. Но без дополнительных данных я не могу сказать ничего конкретного. В кают-компании повисла тишина. Скопин задумчиво постукивал пальцами по столу. — Три дня, — произнёс он. — Три дня ничего. Это странно. — Странно, — согласилась Иванова. — Но это ничего не меняет. Если там что-то было, мы должны знать, что. Если там ничего нет — мы должны знать это точно. Она повернулась к Самохину. — Что у вас? Самохин, специалист по ПВО и РЭБ, оторвался от своих сводок. — Радары чисты. За пять дней — ни одного металлического контакта в радиусе двухсот миль. Я не знаю, что там шумело под водой три дня назад, но на поверхности — ничего. Вообще ничего. Как будто мы одни в этом океане. — Вот это меня и беспокоит, — негромко произнёс Громов. — Если бы мы были одни, зачем тогда тот сигнал? Никто не ответил. Да и что тут было отвечать? Все думали о том же. Иванова встала. Её голос прозвучал ровно, но в нём слышалась сталь: — Мы не можем вечно идти вслепую, гадая, что там за горизонтом. Если там есть берег — мы должны его найти. Если там есть кто-то ещё — мы должны знать об этом. Сегодня мы поднимаем вертолёты и запускаем дронов. Полковник Князев уже готовит машины. Вопросы? Вопросов не было. Офицеры переглянулись — и в их взглядах читалось то же, что чувствовала сама Иванова: смесь тревоги и облегчения. Тревоги — потому что разведка могла обнаружить что угодно, в том числе и угрозу, от которой не спасут ни ракеты, ни ПВО. Облегчения — потому что ожидание, это тягучее, изматывающее ожидание неизвестности, наконец-то закончилось. — Тогда — за работу. 08:15. Полётная палуба, надстройка. Пакс Холлоуэй стоял на открытом крыле надстройки — том самом месте, которое Дорохов определил для журналистов ещё в первый день, — и смотрел, как оживает палуба. За пять дней, проведённых на «Тайфуне», он уже привык к этому зрелищу: люди в синих комбинезонах, снующие между машинами, гул прогреваемых двигателей, резкие команды, отдаваемые по громкой связи. Но сегодня было что-то другое. Сегодня в воздухе висело напряжение — то самое, которое бывает только перед первым шагом в неизвестность. Рядом с ним стояла Джессика Мора. Она держала в руках свой старенький плёночный фотоаппарат — тот самый, что чудом уцелел после изъятия цифровых устройств. Она уже сделала несколько кадров: техники у вертолётов, пилоты в лётных комбинезонах, выстроившиеся перед Князевым. Но снимала она без обычного энтузиазма — скорее по привычке, чем по зову профессии. — They're really going, — произнесла она по-английски, не отрываясь от видоискателя. (Они действительно летят.) — Yeah, — ответил Пакс, не оборачиваясь. — Looks like it. (Похоже на то.) — I thought they'd wait longer. (Я думала, они будут ждать дольше.) — Five days is enough. People need action. Otherwise they start thinking too much. And thinking too much in a situation like this is dangerous. (Пяти дней достаточно. Людям нужно дело. Иначе они начинают слишком много думать. А слишком много думать в такой ситуации — опасно.) Джессика опустила камеру и посмотрела на него. Она знала этот тон — спокойный, почти равнодушный, за которым Пакс прятал свои собственные страхи. За пятнадцать лет работы в горячих точках он научился этому мастерски. Но она знала его достаточно, чтобы слышать то, что скрывалось за словами. — You're worried too, — сказала она. (Ты тоже волнуешься.) — I'm always worried. (Я всегда волнуюсь.) — No. This is different. (Нет. Это другое.) Пакс помолчал, глядя на то, как Князев заканчивает инструктаж и пилоты расходятся по машинам. — You're right. It is different. (Ты права. Это другое.) We're not covering a war anymore. We're covering... I don't even know what this is. A first contact. An exploration. A survival mission. (Мы больше не освещаем войну. Мы освещаем... я даже не знаю, что это. Первый контакт. Исследование. Миссию по выживанию.) — And we're part of it now, — тихо добавила Джессика. (И мы теперь часть этого.) Пакс наконец повернулся к ней. Его лицо было спокойным, но в глазах читалось то, что он не говорил вслух: да, они больше не просто наблюдатели. Они — часть экипажа. Часть этого корабля. И от того, что они зафиксируют, зависит, возможно, больше, чем от любого репортажа, который они делали раньше. — We should be down there, — сказал он, кивая в сторону палубы. — Closer to the action. But not in the way. (Мы должны быть там, внизу. Ближе к действию. Но не мешая.) — Dorokhov won't let us. (Дорохов нам не позволит.) — Dorokhov is not here right now. (Дорохова сейчас здесь нет.) Джессика усмехнулась. Это была их маленькая игра — балансирование на грани дозволенного. Они оба знали, что особист где-то рядом, просто наблюдает издалека, позволяя им работать. И они оба знали, что переступать черту не стоит. Но быть ближе — не значит мешать. Они спустились с надстройки и прошли вдоль края полётной палубы, держась в тени, чтобы не попадаться на глаза техникам. Пакс снимал на камеру — не постановочные кадры, а хронику: руки механика, проверяющего лопасти вертолёта, сосредоточенное лицо молодого пилота, застывшего перед строем, дроны на стартовых позициях, напоминающие гигантских стрекоз. Джессика шла рядом и делала то же самое — только своим фотоаппаратом. Она ловила моменты: блики солнца на остеклении кабины, пар от дыхания техников в утренней прохладе, тени, которые отбрасывали вертолёты на палубу. Она знала, что эти кадры, возможно, никогда не будут опубликованы. Но это не имело значения. Она снимала для истории — для той летописи, которую они вели с первого дня. Мимо них прошёл один из пилотов — молодой лейтенант, которого Пакс видел раньше, но не знал по имени. Он был в лётном комбинезоне, с шлемом под мышкой, и выглядел напряжённым, но решительным. Заметив камеру, он на мгновение замешкался. — Можно? — спросил Пакс, поднимая камеру. Лейтенант кивнул — без улыбки, но и без раздражения. — Только быстро. У меня через пять минут вылет. — Как настроение? — спросил Пакс, делая кадр. — Как перед экзаменом, — ответил пилот. — К которому не готовился. — Разве к такому можно подготовиться? Пилот посмотрел на него и вдруг усмехнулся: — Наверное, нет. Но мы попробуем. Он ушёл, и Пакс опустил камеру. — They're scared, — тихо сказала Джессика. (Они напуганы.) — Of course they are, — ответил Пакс. — But they're going anyway. That's what matters. (Конечно. Но они всё равно летят. Это главное.) Они постояли ещё несколько минут, наблюдая, как вертолёты начинают запуск двигателей. Рёв моторов нарастал, заглушая все остальные звуки. Джессика подняла камеру и сделала последний кадр — Ка-52К, отрывающийся от палубы и уходящий в серое утреннее небо. — What do you think they'll find? — спросила она, перекрикивая шум. (Как думаешь, что они найдут?) — I don't know, — ответил Пакс. — But whatever it is, we'll be here to document it. (Не знаю. Но что бы это ни было, мы будем здесь, чтобы это задокументировать.) Он поднял камеру и начал снимать уходящие вертолёты. Где-то позади, у выхода на палубу, появился Дорохов. Он не подходил, не вмешивался — просто стоял и смотрел. Пакс заметил его краем глаза и едва заметно кивнул. Особист ответил тем же. Репортёры остались на палубе, пока вертолёты не скрылись за горизонтом. А потом вернулись в свою каюту — ждать новостей и обрабатывать отснятый материал. Потому что это была их работа. И они делали её, несмотря ни на что. 08:00–11:00. Полётная палуба и ангар. К девяти утра полётная палуба «Тайфуна» ожила. Техники в синих комбинезонах сновали вокруг вертолётов, проверяя лопасти, двигатели, топливные магистрали. Двое оружейников в последний раз осматривали подвески — сегодня на «Катраны» ставили только оборонительное вооружение: блоки неуправляемых ракет и 30-мм пушки. Никто не ждал воздушного боя, но Князев распорядился перестраховаться. «Если там что-то есть, мы должны хотя бы огрызнуться», — сказал он на предполётном инструктаже. Ка-52К «Катран» — угловатые, хищные машины с соосными винтами — выкатили из ангара и установили на стартовые позиции. Их лопасти были сложены, но техники уже готовились к запуску. Чуть поодаль, на специальных площадках, расчехляли дронов. «Орланы» — лёгкие, с размахом крыльев в три метра — готовили к запуску с катапульт. «Сапсаны» — машины посерьёзнее, с турбовинтовыми двигателями и оборудованием для оптической и радиотехнической разведки — выкатывали на стартовые тележки. Сегодня они должны были стать глазами эскадры. Полковник Князев стоял перед строем пилотов — четверо мужчин и две женщины, все в лётных комбинезонах, с напряжёнными, но сосредоточенными лицами. Он знал каждого не первый год. Капитан Кравченко, его правая рука, — мрачноватый, но надёжный. Старший лейтенант Белова — одна из первых женщин-пилотов на «Тайфуне», и Князев лично проверял её на прочность, когда та только прибыла. Лейтенант Соколов — молодой, горячий, но талантливый. Все они ждали приказа. — Значит так, орлы, — произнёс Князев, обводя строй взглядом. — Задача простая, но ответственная: разведка в радиусе ста двадцати миль. Курс — юго-запад, в направлении, где три дня назад Громов засёк свои сигналы. Идём двумя группами. Первая — на «Катранах», я веду. Вторая — на «Сапсанах», удалённо, их поведут операторы с борта. «Орланы» пускаем первыми, они пойдут широким фронтом. Задача: обнаружить берег, любые признаки цивилизации, любые нестандартные объекты. Если что-то увидите — докладывать немедленно. Никакой самодеятельности. Если кто-то встретит неопознанный объект — не приближаться, не провоцировать, только наблюдать. Вопросы? Вопросов не было. Только капитан Кравченко, тот самый, что в первый день после Перехода ходил мрачнее тучи, вдруг произнёс: — Командир, а если там… кто-то есть? Князев посмотрел на него. Вопрос был ожидаемым. Он и сам думал об этом всю ночь, лёжа без сна и глядя в переборку. Он вспоминал слова Громова о «металлическом отзвуке», вспоминал странное поведение луны, вспоминал лица своих пилотов — и понимал: они имеют право знать, что он думает на самом деле. — Тогда мы узнаем, кто они, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — И будем действовать по обстановке. Но запомните: мы здесь не для того, чтобы воевать. Мы здесь для того, чтобы выжить. И понять, куда мы попали. Никаких геройств. Если почувствуете опасность — немедленно назад. Я не хочу терять ни людей, ни машины. Всё. По машинам. Строй рассыпался. Кравченко на мгновение задержался и тихо, так, чтобы слышал только Князев, спросил: — Ты сам-то веришь, что там никого нет? Князев посмотрел на него и ответил: — Я верю, что мы справимся. С любым исходом. Первыми в небо ушли «Орланы». Они стартовали с катапульт один за другим — четыре лёгких дрона, разведённые веером на юго-запад. Их камеры транслировали картинку в реальном времени, и операторы в ангаре уже прильнули к мониторам. Картинка была пока однообразной: вода, вода, вода — бескрайняя серо-голубая гладь, сливающаяся на горизонте с бледным, почти выцветшим небом. — «Орлан-один» в воздухе, курс двести сорок, — доложил оператор. — Видимость хорошая, помех нет. — «Орлан-два» в воздухе, курс двести пятьдесят. — «Орлан-три» стартовал, курс двести тридцать. Наблюдаю… воду. Много воды. — Принято, — ответил Князев, уже сидевший в кабине «Катрана». — Продолжайте наблюдение. Если что-то изменится — немедленно мне. Через несколько минут взревели двигатели вертолётов. Ка-52К оторвались от палубы один за другим — сначала машина Князева, потом Кравченко, затем Белова. Они построились клином и, накренившись, взяли курс на юго-запад. Князев сидел в кабине, привычно пробегая взглядом по приборам. Всё было в норме: обороты, температура, давление. В наушниках шумела связь. — «Коршун-один», я «Коршун-два», — раздался голос Кравченко. — Вижу «Орланов», они уходят левее. Идут ровно, без отклонений. — Принял, — ответил Князев. — Держимся вместе. Следи за приборами и не отвлекайся на пейзажи. — Какие тут, к чёрту, пейзажи, — проворчал Кравченко. — Вода и вода. Как в первый день. Они шли на высоте около тысячи метров, прочёсывая океан. Через сорок минут к разведке подключились «Сапсаны» — три тяжёлых дрона, которые запустили с палубы уже после вылета вертолётов. Они шли на большей высоте и с большей скоростью, постепенно обгоняя группу. Их оптика была мощнее, а оборудование радиотехнической разведки позволяло засекать даже слабые сигналы — если бы они были. — «База», я «Сокол-один», — доложил оператор. — Иду на высоте три тысячи, курс двести сорок пять. Видимость отличная. Пока ничего. — Принято, «Сокол-один». Продолжайте. Прошёл ещё час. Князев уже начал думать, что сегодняшний вылет не принесёт никаких результатов — просто ещё один день в бескрайнем океане, просто ещё одна строчка в журнале разведки, — когда в эфире раздался голос оператора «Орлана-три»: — «Коршун-один», я «База». «Орлан-три» фиксирует странное цветение в квадрате семнадцать. Координаты — двести сорок, пятьдесят миль. Похоже на водоросли, но масштаб… это необычно. — Что значит «необычно»? — спросил Князев, чувствуя, как внутри что-то ёкнуло. — Они гигантские. Пятно диаметром в несколько миль. Я такого никогда не видел. Цвет — зеленовато-бурый, с какими-то вкраплениями. Похоже на… на органическую массу, но очень плотную. — Принято. «Коршуны», меняем курс. Идём к квадрату семнадцать. «Катраны» развернулись и легли на новый курс. Через двадцать минут Князев увидел это своими глазами: вода под ними была не серо-голубой, а зеленовато-бурой, словно кто-то вылил в океан гигантский чан с краской. Огромные, переплетённые между собой водоросли — или то, что на них походило, — колыхались на поверхности, создавая почти твёрдую массу. На этой массе, как на плоту, лежали какие-то обломки. — «База», я «Коршун-один», — произнёс Князев, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Наблюдаю скопление органической массы. И… что-то ещё. Похоже на деревянные конструкции. Разбитые. Снижаюсь для осмотра. — «Коршун-один», соблюдайте осторожность, — раздался в наушниках голос Ивановой. Капитан уже поднялась на мостик и лично контролировала разведку. — Принято. Князев повёл вертолёт ниже. Теперь, с высоты двухсот метров, он видел чётко: среди водорослей плавали обломки корабля. Деревянного. Мачта — длинная, с обрывками такелажа. Обломок борта, выкрашенный в тёмно-красный цвет, с какими-то иероглифами, которые Князев не мог разобрать. Кусок паруса — грубого, похожего на льняной, — запутавшийся в зелёной массе. Корабль был разбит — не потоплен, а именно разбит, словно его швырнули о скалы с чудовищной силой. Никаких признаков экипажа. Никаких тел. — «Коршун-один», что вы видите? — голос Ивановой звучал напряжённо. — Деревянный корабль. Разбитый. Очень старый на вид. Никаких признаков экипажа. Здесь… никого нет. — Можете определить тип? Князев вгляделся в обломки. Он не был экспертом по старым судам. Никто из его пилотов не был. Моряки двадцать первого века не изучали классификацию деревянных кораблей — зачем? То, что он видел, напоминало картинки из учебников истории: что-то восточное, с характерными обводами корпуса и остатками каких-то украшений на носу. Но уверенным он не был. — Никак нет, — ответил он честно. — Я не знаю, что это за тип. Это что-то… восточное. Китайское, может быть. Или корейское. Очень старое. Но это не современное судно. — Принято. Продолжайте наблюдение. «Сапсаны», что у вас? — «Сокол-один» докладывает, — голос оператора звучал возбуждённо. — Наблюдаю надводную цель в квадрате девятнадцать. Курсом на северо-восток. Это… целое судно. Деревянное. С парусами. Длина — около тридцати метров. Скорость — пять-шесть узлов. Идёт под парусом. На мостике «Тайфуна» повисла мёртвая тишина. Иванова медленно повернулась к Самохину. — Это не помехи? Самохин уже вглядывался в данные, выводимые на его пульт. — Никак нет. Цель реальная. Это корабль. Деревянный корабль, идущий под парусом. — «Коршун-один», — произнесла Иванова, и её голос зазвучал по-новому — теперь это был голос капитана, принимающего решение, которое может изменить всё. — Возвращайтесь. «Сапсаны» пусть продолжают наблюдение, но к цели не приближаться. Мы должны знать, кто они. Но не сегодня. — Есть, — ответил Князев. — «Коршуны», разворот. Возвращаемся на базу. «Сапсаны» — продолжайте наблюдение, но держите дистанцию. Никаких контактов. «Катраны» развернулись и взяли курс на «Тайфун». Князев молчал, переваривая увиденное. Рядом, в параллельном строю, шла машина Кравченко. В наушниках раздался его голос — тихий, почти растерянный: — Командир, это что же получается? Там… люди? Как мы? Или не как мы? — Не знаю, — ответил Князев. — Но мы это выясним. — А вдруг они опасны? — Тогда мы будем готовы. — Но мы же ничего о них не знаем! — в голосе Кравченко прозвучала плохо скрываемая тревога. Князев помолчал, глядя на бескрайнюю воду под крылом. — Вот именно, — сказал он наконец. — Поэтому мы и не вступаем в контакт. Сначала — наблюдение. Потом — анализ. И только потом — решение. Капитан всё понимает правильно. Через час «Катраны» вернулись на борт. Техники облепили машины, проверяя их после вылета. Князев, ещё не сняв лётного комбинезона, поднялся на мостик. Иванова ждала его. — Докладывайте, полковник. — Обнаружены два объекта. Первый — разбитое деревянное судно неустановленного типа, обломки в скоплении водорослей. Второй — целое деревянное судно, идущее под парусом курсом на северо-восток. Размеры — около тридцати метров. Скорость — пять-шесть узлов. Признаков современной техники не обнаружено. «Сапсаны» продолжают наблюдение. Иванова выслушала его молча, потом повернулась к Скопину: — Готовьте расширенную разведку. И начинайте анализ. Я хочу знать, кто они, сколько их и чего нам ждать. — Есть, — ответил Скопин. Князев всё ещё стоял навытяжку, ожидая вопросов. Иванова посмотрела на него и вдруг спросила — тихо, почти по-человечески: — Как пилоты? — Нормально, — ответил Князев. — Напряжены, но держатся. Кравченко… он задаёт правильные вопросы. — Это хорошо, — Иванова чуть заметно кивнула. — Значит, мы ещё не разучились думать. Идите отдыхать, полковник. Завтра будет трудный день. Князев вышел. Иванова осталась на мостике, глядя на горизонт, где за сотнями миль отсюда плыл деревянный корабль — первый признак того, что они не одни в этом мире. И никто на борту «Тайфуна» ещё не знал, что этот корабль был лишь первой тенью. Настоящие тени были впереди. 11:15. Боевой информационный пост «Тайфуна». Боевой информационный пост «Тайфуна» — или просто БИП, как его называли офицеры, — располагался на третьей палубе, под защитой бронированной надстройки. Это было просторное помещение без иллюминаторов, залитое холодным светом люминесцентных ламп. Вдоль стен тянулись ряды мониторов и пультов, над которыми склонились операторы в повседневной форме. Воздух здесь был сухим, кондиционированным, с лёгким запахом разогретой электроники — запахом, который за пять дней стал почти родным. Капитан 2-го ранга Самохин стоял у центрального тактического стола — большого горизонтального экрана, на который проецировалась карта района. Вокруг него собрались несколько офицеров: Тихомиров, пришедший со своими звёздными картами, Громов, который всё ещё носил наушники на шее, и двое операторов, только что завершивших обработку данных с «Сапсанов». Здесь же, чуть поодаль, стоял Скопин — он спустился с мостика сразу после возвращения разведчиков. На экране тактического стола застыли два изображения. Первое — разбитое судно среди гигантских водорослей: обломки мачты, кусок борта с тёмно-красной краской и полустёртыми иероглифами, обрывки паруса. Второе — целый корабль, идущий под парусом курсом на северо-восток. Его снял «Сапсан» с расстояния в несколько миль, и картинка была достаточно чёткой, чтобы разглядеть детали: характерные обводы корпуса, высокую корму, несколько прямоугольных парусов на невысоких мачтах. — Итак, — произнёс Самохин, скрестив руки на груди. — Что мы имеем. Объект номер один — разбитое судно. Объект номер два — целое судно, идущее под парусом. Оба — деревянные. Оба — без каких-либо признаков современной техники. Ни радаров, ни антенн, ни теплового следа от двигателей. Просто деревянные корабли. Вопрос: что это за тип и что нам с этим делать? — Может, рыбаки? — предположил один из операторов, молодой лейтенант с нашивкой «БИП-2». — Шхуна какая-нибудь местная. — Шхуна? — Самохин прищурился. — Ты когда-нибудь видел шхуну с такой кормой? Это что-то восточное. Джонка, наверное. Или что-то похожее. — Джонка? — лейтенант нахмурился. — Товарищ капитан второго ранга, я не специалист по старым кораблям. Может, это джонка. А может, и нет. Я без понятия. — Вот и я без понятия, — признался Самохин. — И никто здесь, я подозреваю, без понятия. Тихомиров, до этого молча разглядывавший изображения, подал голос: — Я могу сказать только одно: это точно не современное судно. Никаких признаков металла в конструкции. Никаких двигателей. Это либо очень старая технология, либо… — он замялся, подбирая слова, — либо технология намеренно архаичная. — Что значит «намеренно архаичная»? — спросил Скопин. — Ну, может быть, они сознательно не используют технику. По религиозным или культурным причинам. Или это какой-то ритуальный корабль. Или… — он развёл руками, — или это просто уровень их развития. Мы пока не знаем. Самохин повернулся к Громову: — Что у тебя? Может, акустика что-то дала? Громов покачал головой: — Ничего. Тишина. Никаких механических шумов, никаких двигателей. Только ветер и волны. Этот корабль — он действительно идёт только под парусом. И это странно. — Почему странно? — Потому что если у них нет машин, то как они выживают? Как строят такие корабли? Как воюют? Мы видели обломки — там явно было что-то серьёзное. Кто-то разбил тот корабль. И если это сделали не стихия, а другие люди… — Громов не закончил. Все и так поняли, что он хотел сказать. Скопин нарушил повисшую паузу: — Значит так. У нас есть два объекта. Мы не знаем, что это за тип судов, потому что никто на борту — я уверен — не изучал классификацию деревянных кораблей Восточной Азии. Мы — военные моряки, а не историки флота. Но мы должны знать, с чем имеем дело. Поэтому… Он повернулся к одному из операторов: — Свяжитесь с библиотекой. У нас там пять тысяч томов. Должно быть хоть что-то по истории мореплавания. Пусть поднимут всё, что есть по деревянным кораблям Китая, Японии, Кореи — всего региона. И подключите программистов. Если у них есть офлайн-базы данных по истории — пусть ищут. — Есть, — ответил оператор и потянулся к трубке внутренней связи. Самохин хмыкнул: — Значит, будем воевать с учебниками истории. Никогда не думал, что доживу до такого. — Это не война, — спокойно ответил Скопин. — Это разведка. А разведка начинается со знания. Мы не можем действовать вслепую. Если завтра нам придётся с ними говорить — я хочу знать, кто они. И, может быть, учебники дадут нам больше, чем радары. Громов, глядя на застывшее изображение деревянного корабля, тихо произнёс: — Знаете, что меня больше всего беспокоит? Не то, что мы не знаем их тип. А то, что мы не знаем, куда они плывут. И зачем. Все замолчали, глядя на экран. Корабль на картинке всё так же неторопливо шёл под парусом, и его курс — северо-восток — почти совпадал с курсом «Тайфуна». — Значит, — резюмировала Иванова, только что вошедшая в БИП и услышавшая последние слова Громова, — мы идём в правильном направлении. Продолжайте анализ. И готовьте «Гелиос». Нам нужен детальный обзор этого района. Что-то мне подсказывает, что это не последний корабль, который мы увидим. — Есть, — ответил Самохин. Офицеры разошлись по своим постам, а на экране тактического стола продолжали мерцать два изображения — первые свидетельства того, что они не одни в этом мире. И где-то в библиотеке «Тайфуна» уже начинали искать книги, которые, возможно, дадут ответы на вопросы, неразрешимые с помощью радаров и гидроакустики. 11:20. Библиотека «Тайфуна». В библиотеке было тихо, как обычно. За пять дней, прошедших с того момента, как её превратили в пункт сбора личных устройств, а затем вернули в исходное состояние, здесь установился особый, почти монастырский ритм. Мягкий свет настольных ламп, запах старых книг и свежего кофе из стоявшего в углу аппарата, шелест страниц — всё это создавало иллюзию, что корабль плывёт где-то в Тихом океане, а не в чужом мире под незнакомыми звёздами. Главный библиотекарь «Тайфуна», старший мичман Марина Петровна Звягина — женщина лет сорока, с аккуратным пучком светлых волос и неизменными очками в тонкой оправе, — сидела за своим столом и сверяла списки. Перед ней лежала толстая тетрадь, исписанная убористым почерком, и несколько распечаток. Инвентаризация книжного фонда, начатая на второй день после Перехода, подходила к середине: пятьдесят шесть процентов томов были учтены, описаны и расставлены по местам. Остальные ещё ждали своей очереди. — Сектор «История», полка четвёртая, — пробормотала она, делая пометку в тетради. — «Война и мир» — на месте. «История государства Российского» — на месте. «Япония: от самураев до Мэйдзи» — на месте. «Морские сражения Второй мировой» — на месте… Стоп. Она подняла очки на лоб и потёрла переносицу. Чего-то не хватало. Она точно помнила, что здесь должен стоять какой-то атлас по истории флота, но сейчас полка зияла пустотой. Наверное, кто-то взял почитать и не вернул. Надо будет проверить формуляры. Рядом с ней, на соседнем столе, работал её помощник — молодой матрос Егор Комаров, тихий, немного неуклюжий парень из Новосибирска, который на флот попал по распределению и никак не ожидал, что станет библиотекарем на атомном авианосце. Егор как раз разбирал очередную стопку книг, сверяя их с каталогом. Он делал это медленно, старательно, иногда проговаривая названия вслух — привычка, которая раздражала его ещё в учебке, но здесь, в тишине библиотеки, никому не мешала. — «Корабли и суда», «История парусного флота», «Морской атлас»… — бубнил он, перекладывая книги. — Марина Петровна, а зачем нам столько книг по истории? Мы же не историки. Мы — авианосец. — Мы — всё, что угодно, Егор, — спокойно ответила Звягина, не отрываясь от тетради. — Мы и авианосец, и госпиталь, и школа, и музей. И, как выяснилось, ещё и научная станция. Так что привыкай. Книги — это единственное, что у нас осталось от дома. И, возможно, единственное, что поможет нам понять, куда мы попали. Егор хотел что-то ответить, но не успел. На стене, над столом Звягиной, ожил динамик внутренней связи. Голос, прозвучавший из него, был деловым и немного напряжённым — так говорили люди, которые только что получили приказ и ещё не до конца его осознали: — Библиотека, ответьте БИП. Срочный запрос. Звягина подняла голову. Срочный запрос? Из Боевого информационного поста? За пять дней к ней обращались только один раз — когда Дорохову понадобились какие-то юридические справочники для составления протоколов. Но чтобы БИП… Она нажала кнопку ответа: — Библиотека слушает. Старший мичман Звягина. — Товарищ старший мичман, — голос на том конце был молодой, с лёгкой хрипотцой, — это лейтенант Богданов из БИП. У нас… необычный запрос. Вы не могли бы поднять всё, что у вас есть по истории деревянного судостроения Восточной Азии? Китай, Япония, Корея — весь регион. Любые книги, атласы, справочники. Чем подробнее, тем лучше. Звягина медленно сняла очки и положила их на стол. Егор, услышавший разговор, замер с книгой в руках. — Деревянное судостроение? — переспросила она. — Восточной Азии? — Так точно. — Лейтенант, — Звягина старалась говорить спокойно, хотя внутри у неё всё сжалось от нехорошего предчувствия, — могу я узнать, зачем БИПу понадобилась история судостроения? В динамике повисла короткая пауза — видимо, Богданов советовался с кем-то, прикрыв микрофон рукой. Потом он ответил — уже более осторожно, словно взвешивая каждое слово: — Товарищ старший мичман, я не уполномочен разглашать детали. Но скажу так: разведка обнаружила объекты. Деревянные. Без признаков современной техники. Мы пытаемся их классифицировать. Наши знания в этой области… ограничены. — Ограничены, — повторила Звягина. — Понимаю. Она понимала. За пять дней она успела узнать почти каждого офицера на корабле — кто-то заходил в библиотеку просто почитать, кто-то искал техническую литературу. И она точно знала: никто из них не изучал историю парусного флота Восточной Азии. Зачем? Они были военными моряками двадцать первого века, а не историками. И вот теперь её библиотека — её тихая, уютная, пахнущая старыми книгами библиотека — должна была стать единственным источником информации о том, с чем столкнулся «Тайфун». — Я поняла, лейтенант, — сказала она. — Мы поднимем всё, что есть. Но инвентаризация ещё не завершена — у нас учтено только пятьдесят шесть процентов фонда. Я не могу гарантировать, что мы найдём нужное быстро. — Мы понимаем. Но вы — наша единственная надежда. — Единственная надежда, — пробормотала Звягина, когда динамик замолк. — Егор, ты слышал? — Слышал, — ответил тот, всё ещё держа книгу в руках. — Марина Петровна, это что же получается? Там… корабли? Как в старые времена? — Похоже на то. — Она встала и решительно направилась к полкам. — Откладывай текущую работу. Начинаем поиск. Сектор «История» — полностью. Потом — «Транспорт», «География», «Культура». Всё, что может содержать иллюстрации или описания кораблей. — Но у нас тут пять тысяч томов! — Егор растерянно оглядел стеллажи. — Мы же неделю это разбирать будем! — Значит, будем разбирать неделю, — отрезала Звягина. — Но начнём прямо сейчас. И, Егор… — Да? — Свяжись с программистами. Если у них есть какие-то офлайн-базы данных, энциклопедии на жёстких дисках — пусть тоже ищут. Возможно, у них получится быстрее. — Понял. Егор бросился к внутреннему телефону, а Звягина уже стояла перед стеллажами, водя пальцем по корешкам. Она не знала, что именно ищет. Но она знала, что от того, что она найдёт — или не найдёт, — может зависеть очень многое. 11:25. Игровая комната. Игровая комната «Тайфуна» располагалась в жилом отсеке, по соседству с библиотекой. Изначально она задумывалась как часть эксперимента по привлечению молодых кадров: несколько приставок, пара компьютеров, большой экран на стене, настольные игры. После Перехода, когда изъяли все личные устройства, это место стало чем-то вроде клуба — единственным островком досуга, где можно было хоть на час забыть о реальности. Правда, в первые дни сюда почти никто не ходил — люди были слишком подавлены. Но к пятому дню жизнь понемногу возвращалась, и игровая комната снова наполнилась шумом. Сейчас здесь играли в Mortal Kombat. За компьютером сидели двое: старший матрос Денис Филимонов — худощавый, с вечно взъерошенными волосами, и его неизменный соперник, матрос Игорь Сапунов — коренастый, с мощными, как у борца, руками, которые, казалось, совсем не подходили для клавиатуры. Оба были программистами — точнее, техниками из группы информационных систем БЧ-7. В обычной жизни они отвечали за серверы, базы данных и спутниковую связь. Но спутников не было, серверы работали в штатном режиме, а новых задач им пока не ставили. И они, как и многие другие специалисты, оказались в подвешенном состоянии — нужны, но не прямо сейчас. Вокруг них собралось с полдюжины зрителей — матросы, свободные от вахты, и пара десантников, заглянувших сюда после тренировки. На большом экране кипел бой: Скорпион против Саб-Зиро, файерболы, крюки, фаталити. Филимонов играл за Скорпиона и явно побеждал — его противник уже дважды проиграл и теперь яростно молотил по клавишам, пытаясь переломить ход поединка. — Дави его, Дэн! — крикнул кто-то из толпы. — Сделай ему фаталити! — Не дождётесь, — прорычал Сапунов, но его Саб-Зиро уже упал на колени, и на экране замелькала анимация добивания. — Чистая победа! — объявил Филимонов, откидываясь в кресле. — Ну что, Игорёк, третья подряд. Может, сменим игру? А то неудобно как-то. — Неудобно ему, — проворчал Сапунов. — Ладно, давай ещё раз. Я почти понял твою тактику. — Ты это в прошлый раз говорил. — В прошлый раз я врал. Зрители засмеялись. Кто-то полез в карман за пачкой печенья — ставки здесь делали только символические, на сладости, как и разрешила капитан. Печенье, сгущёнка, изредка — банка газировки из личных запасов. Никаких денег. Но азарта было не меньше, чем в настоящем казино. В углу комнаты, за отдельным столом, сидел третий программист — лейтенант Виталий Зимин, тот самый, что помогал разворачивать нейросеть для перевода. Он не играл — он что-то сосредоточенно набирал на ноутбуке, изредка поглядывая на экран с боем. Зимин был старше своих товарищей — ему было под тридцать, и он относился к играм с лёгкой снисходительностью человека, который в детстве прошёл все возможные версии Mortal Kombat и теперь находил в этом лишь ностальгию. В комнате было шумно, душно и почти весело — настолько, насколько вообще могло быть весело на корабле, отрезанном от дома. И никто здесь не ожидал, что через несколько минут эта идиллия будет нарушена. Дверь открылась — на пороге стоял Егор Комаров, запыхавшийся, с раскрасневшимся лицом. Он явно бежал. В руке у него была какая-то бумажка. — Ребята, — выпалил он, переводя дыхание, — вы тут… это… вы программисты? Филимонов оторвался от игры и оглянулся: — Ну, допустим. А что случилось? Пожар? Тревога? Или Дорохов опять телефоны изымает? — Нет. Хуже. Запрос из БИП. В комнате повисла тишина. Даже Сапунов замер, не донеся руку до клавиатуры. Запрос из БИП — это вам не учебная тревога. Это что-то серьёзное. — Что за запрос? — спросил Зимин, закрывая ноутбук и поднимаясь. — Деревянные корабли, — ответил Комаров, чувствуя, как нелепо это звучит. — Им нужно найти информацию по деревянным кораблям Восточной Азии. Китай, Япония, Корея. Типы, классификация, всё такое. — Деревянные корабли? — переспросил Филимонов. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Библиотека уже ищет в книгах, но у нас инвентаризация только на половину. А у вас, может, есть какие-то базы данных, энциклопедии, справочники… — У нас есть игры, — мрачно пошутил Сапунов. — Mortal Kombat, например. Там, правда, про корабли ничего нет. Только про фаталити. — Подожди, — Зимин подошёл к Комарову. — Откуда запрос? Кто именно из БИП? — Лейтенант Богданов. Сказал, что разведка обнаружила объекты. Деревянные, без техники. Им нужно их классифицировать. Зимин переглянулся с Филимоновым. Оба понимали, что это значит. Разведка что-то нашла — что-то, чего никто не ожидал. И теперь их, программистов, просят помочь. — Ладно, — сказал Зимин. — Игры отменяются. У кого есть доступ к офлайн-базам? — У меня есть копия «Википедии» на жёстком диске, — ответил Филимонов. — Старая, 2026 года. Но там должно быть хоть что-то. — У меня — энциклопедия «Британника», — добавил Сапунов. — Тоже не самая свежая, но по истории должно быть много. — Отлично. Поднимайте. Ищите всё, что связано с историей мореплавания, парусниками, джонками. Всё, что угодно. БИП ждать не будет. Он повернулся к Комарову: — Передай в библиотеку: мы работаем. И пусть Богданов скинет изображения — если есть фото или видео объектов, это ускорит поиск. — Есть, — Комаров кивнул и исчез за дверью. Зимин оглядел игровую комнату. Минуту назад здесь кипел бой, смеялись зрители, делались ставки. Теперь всё стихло. Филимонов уже запускал поиск по своей базе, Сапунов копался в файлах, остальные тихо расходились — кто-то на вахту, кто-то просто понял, что играм конец. Зимин открыл свой ноутбук и начал загружать нейросеть — ту самую, которую он настраивал для перевода. Возможно, она пригодится и здесь. Он думал о том, что разведка нашла что-то важное. Что-то, что может изменить всё. И он, лейтенант Виталий Зимин, и его товарищи-программисты, которые ещё час назад играли в Mortal Kombat, теперь стали частью этой истории. — Ну что, мужики, — произнёс он негромко, — кажется, мы дождались своей задачи. Никто не ответил. Все уже работали. 11:45. Библиотека «Тайфуна». Марина Петровна Звягина разложила на столе распечатки, переданные из БИП. Три фотографии. Первая — общий план разбитого судна среди водорослей. Вторая — крупный план обломка борта с полустёртыми иероглифами. Третья — далёкое, размытое изображение целого корабля, идущего под парусом. Тот самый, что снял «Сапсан» с расстояния в несколько миль. — Ну что ж, — произнесла она, поправляя очки. — Давайте смотреть. Вокруг неё собрались все, кто был в библиотеке: Егор Комаров, её бессменный помощник, и ещё двое добровольцев — старший матрос Алёна Вересова, тихая девушка с длинной косой, которая до армии училась на историческом факультете, и мичман Григорий Савельев, пожилой связист, вызвавшийся помочь просто потому, что не мог сидеть без дела. За пять дней эта небольшая команда успела сработаться — они привыкли к запаху старых книг, к шелесту страниц, к мерному гулу вентиляции. Но сегодня их работа вдруг перестала быть рутинной. Егор взял в руки фотографию с обломками. Он долго вглядывался в неё, потом перевёл взгляд на открытую книгу, лежавшую перед ним на столе — старый, потрёпанный «Морской атлас мира», изданный ещё в Советском Союзе. На одной из страниц была иллюстрация: китайская джонка с характерными парусами и широкой кормой. — Марина Петровна, — произнёс он медленно, словно сам не веря в то, что говорит, — посмотрите. Вот здесь, на фотографии. Обводы корпуса. И вот здесь, в книге. Это же… Звягина подошла и склонилась над столом. Она перевела взгляд с фотографии на иллюстрацию, потом снова на фотографию. — Очень похоже, — сказала она. — Очень. Та же форма кормы. То же расположение мачт — точнее, того, что от них осталось. И эти иероглифы… — Я их не читаю, — признался Егор. — Но они выглядят как китайские. Или японские. Я не специалист. — Я тоже, — ответила Звягина. — Но у нас есть специалисты. Алёна, ты говорила, что учила китайский? Вересова, до этого молча разбиравшая стопку книг, подняла голову. — Учила. Два года на курсах. Но я не уверена, что смогу прочитать эти иероглифы — они очень старые. И размытые. Но попробовать могу. Она взяла фотографию и прищурилась, вглядываясь в полустёртые знаки. — Вот этот, — она указала пальцем, — похоже на «море». Или «вода». А вот этот… не знаю. Слишком размыто. Но это точно иероглифы. Не буквы. — Значит, китайский или японский, — подытожила Звягина. — Уже что-то. Она взяла вторую фотографию — ту самую, размытую, с далёким кораблём. — А вот с этим сложнее. Я ничего не могу разобрать. Слишком далеко. Слишком размыто. — Может, это тоже джонка? — предположил Егор. — Или что-то похожее? — Может. А может, и нет. Мы не можем утверждать наверняка, пока не получим более чёткое изображение. Но, учитывая, что обломки — это точно джонка, логично предположить, что и целое судно относится к тому же типу. Это было бы разумно. — А если нет? — тихо спросила Вересова. — А если это что-то другое? Что-то… местное? Все замолчали. Потому что каждый думал об одном и том же: о том, что за этими фотографиями стоит нечто большее, чем просто старые корабли. За ними стоит целый мир — незнакомый, непонятный и, возможно, опасный. — Значит так, — произнесла Звягина, и её голос стал деловым. — Докладываем в БИП: первое судно — предположительно джонка. Второе — не идентифицировано, но, вероятно, того же типа. Нужны более чёткие снимки. И… Она замолчала, глядя на книгу. — Что? — спросил Егор. — Я думаю, — медленно произнесла она, — нам стоит подготовить подборку материалов по джонкам. Всё, что найдём: конструкция, парусное вооружение, скорость, мореходные качества. Если БИП запрашивает такую информацию, значит, они готовятся к чему-то. И мы должны быть готовы помочь. Она оглядела свою команду — Егора, всё ещё сжимавшего в руках фотографию, Алёну, склонившуюся над иероглифами, старого Савельева, который молча перелистывал страницы атласа. Они были библиотекарями. Не разведчиками, не аналитиками. Просто людьми, которые работали с книгами. Но сейчас именно от них зависело то, что «Тайфун» узнает о новом мире. — Работаем, — сказала Звягина. — У нас ещё сорок четыре процента фонда не учтено. Может быть, там найдётся что-то ещё. И они продолжили поиск — методично, страницу за страницей, книгу за книгой. Потому что это была их работа. И они делали её, несмотря ни на что. 12:10. Игровая комната. В бывшей игровой комнате, которую теперь оккупировали программисты, царило уныние. Ещё час назад здесь кипели виртуальные бои и делались ставки. Теперь же три человека сидели перед ноутбуками, и по их лицам было видно: что-то пошло не так. Старший матрос Денис Филимонов откинулся в кресле и потёр воспалённые глаза. — Ну что, — произнёс он, — у кого какие успехи? — У меня — никаких, — мрачно ответил его напарник, матрос Игорь Сапунов. — Нейросеть выдала какую-то фигню. Я ей скормил фотографию обломков, а она мне выдала то ли средневековый когг, то ли десантный катер. Я серьёзно. Вот, смотри. Он развернул ноутбук, и на экране действительно красовался какой-то европейский парусник с высокими бортами — абсолютно непохожий на то, что было на снимках. — Это потому что ты ей не те параметры задал, — вмешался третий программист, лейтенант Виталий Зимин. — Нейросеть — это не волшебная палочка. Если у тебя нет обучающей выборки, она будет выдавать случайный шум. — А у нас есть обучающая выборка? — спросил Филимонов. — У нас есть «Википедия» двадцать шестого года и «Британника», — ответил Зимин. — И всё. Никаких специализированных баз данных по истории флота. Никаких военных архивов. Ничего. Мы пытаемся опознать объект с помощью инструментов, которые для этого не предназначены. Это всё равно что гадать на кофейной гуще. — Кофейная гуща, — проворчал Сапунов. — Спасибо, утешил. — Я не утешаю. Я констатирую факт. Дверь в комнату открылась, и вошёл Егор Комаров. Он выглядел запыхавшимся, но на его лице читалось какое-то странное выражение — смесь удовлетворения и неловкости. — Ребята, — произнёс он, — у нас есть результат. Программисты подняли головы. — Что за результат? — спросил Филимонов. — Библиотека опознала объект. Разбитое судно — это джонка. Китайская или японская. В комнате повисла тишина. Сапунов медленно закрыл ноутбук. — То есть, — произнёс он, — вы это сделали… по книгам? — По книгам. У нас есть «Морской атлас» с иллюстрациями. И фотографии обломков были достаточно чёткими, чтобы сравнить. Ну, и Алёна — это наша помощница — немного знает китайский. Она подтвердила, что иероглифы на обломках похожи на «море» или «воду». Сапунов переглянулся с Филимоновым. Оба выглядели так, словно их только что ударили по голове чем-то тяжёлым. — Значит, — медленно произнёс Филимонов, — библиотекари с бумажными книжками обошли нас, программистов, у которых нейросети, базы данных и три ноутбука? — Ну, — Комаров замялся, — если честно… да. — Просто прекрасно, — Сапунов закрыл лицо руками. — Просто замечательно. Мы тут битый час пытаемся выжать хоть что-то из нейросетей, а они просто открыли книжку и посмотрели картинку. Зимин, до этого молчавший, вдруг усмехнулся: — Знаете, что самое смешное? — Что? — хором спросили остальные. — Мы ведь даже не могли предположить, что такое случится. Мы, хакеры, гении кода, привыкли, что любая проблема решается через нейросеть, через поиск, через алгоритмы. А тут — старая добрая бумажная книга. И она оказалась полезнее всего нашего софта. — Это не смешно, — буркнул Сапунов. — Это ирония, — поправил Зимин. — Причём злая. Филимонов встал и прошёлся по комнате. — Ладно, — сказал он. — Допустим, библиотека нас сделала. Но у нас ещё есть вторая фотография — та, что размытая. Может, мы хотя бы её… — Мы пробовали, — перебил его Сапунов. — Нейросеть выдала то ли парусник, то ли баржу, то ли космический корабль пришельцев. Я не шучу. Она не может работать с таким разрешением. Ей нужны детали, а на этом снимке их просто нет. — Вот именно, — подтвердил Зимин. — Нейросеть — это не магия. Если на входе шум, на выходе будет бред. Это закон информатики. Garbage in, garbage out. — Мусор на входе, мусор на выходе, — перевёл Филимонов. — Знаю. Учили. — Вот и всё. Мы не можем определить, что это за корабль, потому что у нас нет данных. И никакая нейросеть нам не поможет. Нужен более чёткий снимок. Или, — он усмехнулся, — ещё одна книжка с картинками. Сапунов в отчаянии всплеснул руками: — Если бы я знал, что мы окажемся в другом мире, я бы взял с собой серверную стойку. И все архивы. И нейросети последнего поколения. А не вот это вот всё! — он кивнул на ноутбук. — У нас тут терабайты игр! Mortal Kombat, Call of Duty, ещё какая-то дрянь. Пользы — ноль. — Ну, Mortal Kombat нас хотя бы развлекал, — заметил Филимонов. — Развлекал! — передразнил Сапунов. — А теперь мы получили дневную славу отсталых. Библиотекари нас обставили. Завтра об этом будет знать весь корабль. — Ну и пусть, — спокойно ответил Зимин. — Мы сделали всё, что могли. И мы ещё пригодимся. Просто не сегодня. Он закрыл свой блокнот и встал. — Ты куда? — спросил Филимонов. — В библиотеку. Хочу сам посмотреть на эти книги. Может, чему-нибудь научусь. — Чему? Как проигрывать с достоинством? — Именно, — Зимин усмехнулся. — Это, между прочим, тоже полезный навык. Особенно в нашем положении. Он вышел, оставив Филимонова и Сапунова в тишине. Сапунов ещё минуту сидел молча, потом взял со стола пачку печенья и мрачно произнёс: — Ладно. Будем считать, что это ничья. — Какая ничья? — спросил Филимонов. — Ну, первый раунд за ними. Но мы ещё отыграемся. — Ты о чём? — О том, — Сапунов откусил печенье, — что надо будет найти способ сделать наши нейросети полезными. Потому что если мы не сможем — мы действительно станем отсталыми. А я не собираюсь быть отсталым. Даже в другом мире. Филимонов ничего не ответил, но про себя подумал, что Сапунов, возможно, прав. Этот мир требовал новых решений. И старые методы — книги, картинки, бумажные справочники — оказались неожиданно эффективными. Но и о новых забывать не стоило. Когда-нибудь они найдут способ объединить и то, и другое. Но не сегодня. 12:30. Столовая №1 (главная матросская). К половине первого столовая «Тайфуна» наполнилась привычным гулом. За пять дней здесь сложился свой ритм: первыми приходили техники, освободившиеся после утренней смены, за ними подтягивались свободные от вахты матросы, а ближе к часу дня появлялись офицеры. Сегодня, впрочем, привычный порядок был нарушен — в столовой было непривычно многолюдно и шумно. Весть о том, что разведка что-то обнаружила, разнеслась по кораблю быстрее, чем официальные сводки. За длинным столом у окна собралась группа пилотов и операторов БПЛА. Князев сидел во главе, молча помешивая ложкой суп. Вид у него был задумчивый, даже отстранённый — так бывает с людьми, которые только что пережили сильный стресс и ещё не до конца его переварили. Рядом с ним пристроился капитан Кравченко, который, в отличие от командира, говорил много и охотно — видимо, напряжение требовало выхода. — Я вам говорю, это было нереально, — рассказывал Кравченко, размахивая ложкой. — Мы летим, внизу вода, вода, вода — и вдруг эти водоросли. Гигантские. Как будто кто-то разлил зелёную краску на пол-океана. А среди них — обломки. Мачта, кусок борта. И эти иероглифы… — Ты что, иероглифы знаешь? — скептически спросил кто-то из операторов. — Нет. Но я знаю, как они выглядят. Это не буквы. Это что-то восточное. — Библиотекари сказали, что это джонка, — вмешался молодой лейтенант, сидевший дальше по столу. — Они нашли какую-то старую книгу с картинками и сравнили. Говорят, один в один. — Джонка, — задумчиво повторил Князев. — Значит, китайцы? Или японцы? — Или местные, которые строят такие же корабли, — добавил Кравченко. — Мы же не знаем, что тут за мир. Может, тут вообще всё по-другому. Разговор на мгновение затих. Каждый думал о своём. Кто-то представлял себе древних мореплавателей, кто-то — возможную угрозу, кто-то — просто пытался осмыслить тот факт, что за горизонтом есть другие люди. И тут тишину нарушил голос одного из операторов «Сапсана» — молодого парня с нашивками старшины второй статьи. Он до этого молча слушал разговор, а теперь вдруг спросил — тихо, но так, что услышали все за столом: — Слушайте, а в какую сторону он плыл? Все повернулись к нему. — Что? — переспросил Кравченко. — Ну, этот корабль. Целый. Он же плыл куда-то. В какую сторону? Князев отложил ложку и посмотрел на старшину. В его глазах мелькнуло что-то похожее на тревогу. — На северо-восток, — ответил он. — Мы засекли курс. Примерно сорок пять градусов. — Северо-восток, — повторил оператор. — А мы идём на юго-запад. Значит, он плыл… откуда-то. Куда-то. — Ну да, — Кравченко пожал плечами. — И что? — А то, — тихо произнёс Князев, и его голос прозвучал как-то странно, словно он только что осознал что-то важное, — что мы не знаем, где здесь север. За столом повисла мёртвая тишина. Все, кто сидел рядом, замерли. Кравченко, не донеся ложку до рта, уставился на командира. Оператор, задавший вопрос, вдруг побледнел. — Мы определяли курс по компасу, — медленно произнёс Князев. — По нашему, земному компасу. Но мы не знаем, где здесь магнитные полюса. Мы не знаем, совпадают ли они с географическими. Мы вообще ничего не знаем о магнитном поле этой планеты — только то, что оно есть и что стрелка на него реагирует. — Но ты же сам говорил — компас работает, — возразил Кравченко. — Мы по нему шли. И ты шёл, и мы шли, и операторы… — Мы шли по привычке, — перебил его Князев. — По рефлексу. Тридцать лет мы живём с этим знанием: север там, где стрелка. Мы даже не задумываемся об этом. Оно у нас в подкорке. В профессиональных привычках. Мы просто смотрим на компас — и идём. И сегодня, когда мы летели, мы делали то же самое. Но здесь, на этой планете, наша стрелка показывает не туда. — В смысле — не туда? — спросил оператор. — В прямом. Мы не знаем, где здесь север. Мы знаем только, куда показывает стрелка. Но это не обязательно север. Это просто… направление. И всё, что мы записали — курсы, координаты, — всё это привязано к магнитному полю, которого мы не понимаем. — Но штурман же говорил, что магнитное поле смещено, — напомнил кто-то из пилотов. — Говорил. И мы все это слышали. Но одно дело — слышать, и совсем другое — осознать. Мы действовали на автомате. Как на Земле. Кравченко медленно отодвинул тарелку. Его лицо, ещё минуту назад оживлённое, стало мрачным. — Значит, — тихо произнёс он, — мы даже не знаем, куда плывём. — Именно, — подтвердил Князев. — И это, пожалуй, самое паршивое, что случилось со мной за сегодняшний день. А это, поверьте, о чём-то говорит. За соседним столом, где сидели библиотекари, разговор тоже не клеился. Марина Петровна Звягина молча ела салат, думая о том, что утренняя суета — запрос из БИП, поиск книг, сравнение иллюстраций — была лишь началом. Егор Комаров сидел напротив неё и нервно крошил хлеб. — Марина Петровна, — спросил он, — а что теперь будет? Мы же нашли ответ. Значит, они… ну, те, кто там, на мостике, что-то будут с этим делать? — Не знаю, Егор, — честно ответила Звягина. — Но мы сделали свою работу. И сделали её хорошо. Остальное — не нам решать. В другом конце столовой, за отдельным столом, сидели программисты. Филимонов, Сапунов и Зимин мрачно поглощали обед, изредка перебрасываясь короткими репликами. — Слышали, что пилоты говорят? — тихо спросил Зимин, когда Князев закончил свою речь. — Слышали, — ответил Филимонов. — Север не там, где мы думали. Компас врёт. — Он не врёт, — возразил Зимин. — Он просто показывает на магнитный полюс. Который здесь не совпадает с географическим. Это же элементарная геофизика. Мы должны были догадаться. — Должны, — согласился Филимонов. — Но не догадались. Как и все остальные. Потому что привыкли. Сапунов вдруг стукнул кулаком по столу — не сильно, но достаточно, чтобы стоявшие рядом кружки звякнули. — Да сколько можно! — вырвалось у него. — Привыкли, не догадались, не учли! Мы же военные! Мы должны быть готовы ко всему! — Ко всему, — спокойно ответил Зимин. — Но не к такому. Игорь, мы готовились воевать с американцами и китайцами. Нас учили работать в условиях помех, в условиях отказа спутников, в условиях ядерной войны. Но нас никто не учил, что делать, если ты проснулся в другом мире. Никто. Понимаешь? Сапунов замолчал. Он тяжело дышал, сжимая и разжимая кулаки, но возразить ему было нечего. — Ладно, — произнёс он наконец. — Проехали. Что теперь? — Теперь, — Зимин отхлебнул компот, — мы будем учиться. Все. Заново. И начнём с того, что перестанем доверять своим привычкам. Потому что здесь они могут нас убить. За столом пилотов Князев наконец поднялся. Он допил чай, поставил кружку на поднос и оглядел своих людей. — Значит так, — произнёс он. — Сейчас все свободны до пятнадцати ноль-ноль. Потом — разбор полётов. И на разборе мы будем говорить не только о том, что мы видели, но и о том, как мы это видели. О том, что мы делали на автомате, не задумываясь. Потому что если мы не научимся думать заново — мы не выживем. Он ушёл, оставив за столом тишину. Пилоты и операторы переглядывались, не произнося ни слова. Каждый из них сейчас прокручивал в голове свои собственные действия — сколько раз за этот полёт он доверился привычке, сколько раз сработал на рефлексе. И каждый понимал: это был последний раз, когда они могли себе это позволить. 13:00–17:00. Десантный отсек и прилегающие склады. В десантном отсеке «Тайфуна» работа не прекращалась ни на минуту. Если наверху, на мостике и в БИПе, люди решали стратегические задачи, то здесь, внизу, шла работа черновая, но не менее важная. Инвентаризация всего, что было в распоряжении батальона морской пехоты, началась ещё на второй день после Перехода и теперь, к пятому дню, приближалась к завершению. Почти всё тяжёлое вооружение, техника и экипировка были учтены, но оставалась самая кропотливая часть — боеприпасы. В дальнем конце склада, отгороженном от основного пространства ангара, четверо человек сортировали патроны. Это была монотонная, требовавшая терпения и внимания работа, и майор Егоров, командовавший десантом, специально подбирал для неё людей усидчивых. Сегодня здесь работали двое мужчин и две женщины — все из числа недавно переведённых на «Тайфун» и ещё не успевших примелькаться. Старшим в этой группе был старшина первой статьи Павел Логунов — крепкий, кряжистый мужик лет сорока, с густыми, вечно нахмуренными бровями и манерой говорить коротко и по делу. Он служил ещё на «Варяге», потом на «Быстром», а на «Тайфун» попросился сам, когда узнал, что набирают экипаж. Логунов был из тех, кто никогда не лезет в начальники, но на кого всегда можно положиться. Рядом с ним работал матрос Ринат Юсупов — молодой парень из Казани, смуглый, темноволосый, с живыми, чуть раскосыми глазами. Он попал на флот по распределению и первые дни чувствовал себя чужим на этом гиганте, но постепенно освоился. Юсупов был старателен, хотя иногда чересчур суетлив, и Логунов то и дело одёргивал его, чтобы не спешил. Третьей была старший матрос Оксана Данилюк — невысокая, но крепкая женщина с мощными, как у пловчихи, плечами и короткой стрижкой. До флота она работала на складе боеприпасов в береговой части и знала толк в патронах. Именно она предложила сортировать их не только по калибру, но и по партиям, чтобы избежать проблем с баллистикой в бою. Четвёртым был мичман Илья Ковалёв — самый старший по возрасту в этой группе, ему было под пятьдесят. Он служил ещё на «Кузнецове», прошёл две чеченские кампании и сирийский поход. Ковалёв был молчалив, но когда говорил, к нему прислушивались. Сегодня он в основном занимался тем, что вскрывал опечатанные ящики и проверял состояние упаковки. — Ещё один, — произнёс он, поднимая крышку очередного цинка. — 5,45. Стандарт. Упаковка целая, смазка свежая. Можно не пересчитывать. — Пересчитывай, — коротко ответил Логунов. — Егоров сказал: каждый патрон должен быть на счету. Мы не на Земле. Если чего-то не хватит — заказать будет негде. — Знаю, — Ковалёв вздохнул и принялся за работу. Юсупов тем временем сортировал патроны для «Корда» — тяжёлые, 12,7-мм, в длинных лентах. Он брал каждую ленту, проверял звенья, пересчитывал патроны и укладывал в отдельный ящик. Работа была нудной, но он старался не жаловаться — рядом работали люди постарше, и ему не хотелось выглядеть слабаком. — Слышь, Логунов, — подал голос Ковалёв, не отрываясь от своего ящика. — А что там за шум был утром? Говорят, вертолёты летали. — Летали, — подтвердил Логунов. — Разведка. Князев своих поднял. Говорят, что-то нашли. — Что именно? — подняла голову Данилюк. — Не знаю. Что-то деревянное. Какой-то старый корабль. — Старый корабль? — Юсупов даже перестал пересчитывать патроны. — Здесь? В этом мире? — Ну да. А что тебя удивляет? Мы же тоже здесь. Значит, и другие могут быть. — Но деревянный… — протянул Юсупов. — Это же как в средние века. Может, тут вообще цивилизации нет? — Есть, — спокойно ответил Ковалёв. — Если есть корабли — значит, есть и те, кто их строит. А если есть те, кто строит, — значит, есть и те, кто воюет. Так что патроны нам пригодятся. Данилюк, которая до этого молча перебирала 7,62-мм, вдруг тихо спросила: — Как думаете, они опасны? — Кто? — не понял Юсупов. — Эти… кто на кораблях. Ну, местные. Логунов отложил очередной цинк и вытер руки ветошью. — Пока не знаем, — ответил он. — Но мы для того и работаем, чтобы быть готовыми к любому варианту. Если они мирные — хорошо. Если нет — у нас будет чем их встретить. — А если у них магия? — не унималась Данилюк. — Ну, как в этих… в аниме? Мечи летающие, огненные шары? — Тогда, — Логунов усмехнулся, — будем надеяться, что у них нет защиты от пуль. Разговор прервался — в отсек вошёл майор Егоров. Он был в рабочей форме, с планшетом в руке, и выглядел, как всегда, собранным и немного мрачным. За ним следовал молодой лейтенант — судя по нашивкам, из штаба батальона. — Как успехи? — спросил Егоров, подходя к столу. — По плану, — ответил Логунов. — Стрелковое оружие учтено полностью. Патроны — осталось примерно четверть. К вечеру закончим. — Добро. Что с тяжёлым? — «Корды» проверены, «Балканы» тоже. Миномёты — в идеале. ПТРК «Корнет» — шесть комплексов, все на ходу. Техника — в порядке. Есть мелкие замечания по «Тиграм» — у одного крепление гранатомёта люфтит, но Григорьев сказал, что подтянет к завтрашнему дню. Егоров сделал пометку в планшете. — Принято. Что по личному составу? — Все на местах. Настроение… рабочее. Люди заняты делом, это помогает. — Знаю, — Егоров оглядел собравшихся. — Я вот что хотел сказать. Вы, наверное, уже слышали — разведка что-то нашла. Что-то, похожее на корабли. Пока мы не знаем, кто это и чего от них ждать. Но мы должны быть готовы ко всему. Поэтому — заканчивайте с патронами. Завтра утром проводим учебную тревогу. Полную. С развёртыванием и высадкой на воду. Вопросы? Вопросов не было. Все понимали: это не просто очередная проверка. Это подготовка к тому, что, возможно, ждёт их за горизонтом. — Тогда работайте. Егоров развернулся и вышел, оставив после себя ощущение, что шутки кончились. Данилюк переглянулась с Юсуповым, но ничего не сказала. Логунов вернулся к своим цинкам. Ковалёв, помолчав, произнёс: — Ну вот. Кажется, начинается. — Что начинается? — спросил Юсупов. — Жизнь в этом мире, — ответил Ковалёв. — Настоящая. Не просто сидеть и ждать, а действовать. Я, честно говоря, уже устал ждать. Юсупов хотел что-то ответить, но передумал. Он взял очередную ленту для «Корда» и начал пересчитывать патроны — медленно, старательно, не пропуская ни одного звена. Потому что если Ковалёв прав и жизнь в этом мире действительно начинается, то каждый патрон может оказаться на вес золота. К пяти часам вечера работа была почти закончена. Ящики с патронами, аккуратно подписанные и опечатанные, выстроились вдоль стен склада. Техника, проверенная и заправленная, стояла в полной готовности. Логунов, закончив последний цинк, выпрямился и потянулся так, что хрустнули позвонки. — Ну что, — произнёс он, — на сегодня всё. Завтра продолжим. Юсупов, доложи Егорову: патроны — девяносто восемь процентов учтено. Осталась мелочёвка. — Есть, — ответил Юсупов и направился к выходу. Данилюк, собиравшая инструменты, вдруг остановилась и посмотрела на Ковалёва. — Товарищ мичман, а вы правда думаете, что они опасны? Эти… с деревянных кораблей? Ковалёв помолчал. Потом ответил — тихо, но так, что услышали все: — Я думаю, дочка, что опасны не те, кто на деревянных кораблях. Опасны те, кто эти корабли разбил. И если мы их встретим — вот тогда нам понадобятся все патроны, что мы сегодня пересчитали. Он взял свою кепку и вышел, оставив остальных в задумчивой тишине. 17:40. Полётная палуба, правый борт. К вечеру пятого дня жара, накопившаяся за долгий субтропический день, начала спадать, и с океана потянуло прохладным ветром. Несколько матросов, свободных от вахты, вышли на палубу — кто-то просто подышать, кто-то покурить, кто-то размяться после долгой работы. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая воду в золотисто-розовые тона, и в этом свете всё казалось немного нереальным, словно нарисованным. У леерного ограждения стояли трое. Матрос Антон Тихонов — молодой, веснушчатый, с вечно удивлённым выражением лица — пришёл на «Тайфун» всего за месяц до Перехода и до сих пор не мог привыкнуть к масштабам корабля. Рядом с ним, облокотившись на поручень, стоял его приятель, старший матрос Илья Корнеев — более опытный, служивший ещё на «Варяге», с неизменной зубочисткой в углу рта и скептическим прищуром. Чуть поодаль стояла девушка — младший сержант Алина Шевцова, оператор радиолокационной станции, которая тоже вышла подышать после смены. Она была в лёгкой повседневной форме, с распущенными волосами, которые трепал ветер, и выглядела уставшей, но довольной. — Ну что, — произнёс Корнеев, лениво перекатывая зубочистку, — денёк сегодня был тот ещё. — Это точно, — согласился Тихонов. — Вертолёты эти, разведка… Я как увидел, что они взлетают, аж сердце ёкнуло. Думал, может, война начинается. — Война, — хмыкнул Корнеев. — С кем воевать-то? С деревянными джонками? Они нас, может, даже не заметили. — А если заметили? — спросила Шевцова, не оборачиваясь. — Если у них магия какая-нибудь есть? Ну, как в кино? Взмахнул палочкой — и корабль пополам. — У тебя фантазия богатая, — ответил Корнеев. — Может, тебе книжки писать? — Может, и буду, — усмехнулась Шевцова. — Если выживем. Тихонов в разговор не вступал. Он стоял, опершись на леер, и рассеянно смотрел на воду. Солнечные блики играли на волнах, создавая причудливые узоры, и в какой-то момент ему показалось, что он видит что-то — какое-то движение у поверхности, словно кто-то вынырнул и тут же скрылся. Он прищурился, но ничего не разглядел. — Слышь, Корнеев, — произнёс он, не отрываясь от воды. — А ты ничего не видишь? — А что я должен видеть? — Да вон там, — Тихонов указал рукой. — Метрах в трёхстах. Как будто головы. Человеческие. Корнеев лениво повернулся в указанном направлении. — Головы? В воде? Тебе не жарко, Тихонов? Может, солнечный удар? — Да нет, я серьёзно! — Тихонов оживился. — Вот, смотри! Опять! Он указал на точку, где, как ему показалось, снова мелькнуло что-то тёмное. Корнеев прищурился, но ничего не увидел. Зато Шевцова оторвалась от поручня и тоже посмотрела в ту сторону. — Слушай, — сказала она, — а ведь правда. Какое-то движение. Я не вижу, что именно, но там точно что-то есть. — Да ну вас, — Корнеев махнул рукой. — Рыба это. Или дельфины. Ты, Тихонов, вообще знаешь, что такое дельфин? Это такая рыба, которая любит выпрыгивать из воды. Вот ты её и видел. — Я знаю, что такое дельфин, — обиженно ответил Тихонов. — Но это было не похоже. Скорее, как человек. Ну, или что-то человекоподобное. Корнеев хмыкнул, явно не впечатлённый. — Дельфин с сиськами, — произнёс он с издевательской серьёзностью. — Бывает. Я читал. В тропических водах особенно часто встречаются. — Какие ещё сиськи? — возмутился Тихонов. — Я не про это! — А про что? Про русалок? Так русалки, они же того, с хвостом. Ты хвост видел? Тихонов замолчал, понимая, что спорить бесполезно. Шевцова, которая всё ещё смотрела на воду, вдруг тихо произнесла: — Я, кажется, тоже что-то видела. Но не знаю, что именно. Может, действительно просто рыба. — Вот видишь, — подвёл итог Корнеев. — Рыба. Или блики. Или усталость. Мы все сегодня устали. Пойдём-ка лучше в столовую, скоро ужин. Тихонов ещё раз посмотрел на воду, но там уже ничего не было — только золотистые блики заходящего солнца. Он вздохнул и пошёл за товарищами, стараясь убедить себя в том, что ему действительно показалось. Но где-то в глубине души он знал: то, что он видел, не было ни рыбой, ни бликами. 18:45. Полётная палуба, левый борт. Чуть больше часа спустя на другом конце палубы, у левого борта, стояли две женщины. Старший матрос Наталья Громыко, связистка из БЧ-4, и её подруга, матрос Елена Соболева, оператор гидроакустической станции. Они только что закончили смену и вышли подышать перед ужином. Обе были молоды, но на их лицах уже читалась та особая усталость, которая бывает только у людей, работающих по двенадцать часов в сутки без выходных. Громыко была высокой, стройной, с короткой стрижкой и энергичными движениями. Соболева, напротив, была невысокой, мягкой в жестах, с длинной косой, уложенной вокруг головы. Они дружили ещё с учебки и теперь, оказавшись на одном корабле, старались держаться вместе. — Знаешь, — произнесла Громыко, глядя на воду, — я сегодня что-то странное видела. — Что именно? — спросила Соболева. — Людей. В воде. Несколько человек. Они вынырнули, посмотрели на корабль и нырнули обратно. Соболева удивлённо посмотрела на подругу. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Я стояла у правого борта, как раз после смены. Видела их минут пять, не меньше. Их было… человек пять, может, шесть. Они держались на поверхности, смотрели на нас. А потом исчезли. — И ты никому не сказала? — А кому? — горько усмехнулась Громыко. — Кто мне поверит? Скажут: дельфинов увидела. Или что у меня галлюцинации от усталости. Или что гормоны шалят от близости мужиков. Ты же знаешь, как на флоте к женщинам относятся: чуть что — сразу «истерика». Я не хочу, чтобы надо мной смеялись. Соболева помолчала, потом тихо произнесла: — Я тоже видела. — Что? — Громыко резко повернулась к ней. — Сегодня. Ближе к вечеру. Я шла по палубе и заметила движение у воды. Остановилась, присмотрелась — а там… они. Но не такие, как ты описываешь. Не люди. Вернее, люди, но… — Но что? — Они были красивые, — тихо сказала Соболева, и в её голосе прозвучало что-то, чего Громыко никогда раньше не слышала — не страх, а скорее изумление. — Очень красивые. Мужские фигуры. С длинными волосами. И они смотрели на меня. Не так, как смотрят враги, а… с любопытством. Как будто я была для них такой же диковинкой, как они для меня. — Мужские? — переспросила Громыко. — Ты хочешь сказать… — Русалы, — почти шёпотом произнесла Соболева. — Не русалки. Русалы. Я знаю, как это звучит. Но я видела их так же ясно, как тебя сейчас. Громыко замолчала. Она вспомнила тех, кого видела сама — да, это были и женские, и мужские фигуры. Но она не решилась сказать об этом даже себе. — Мы должны кому-то рассказать, — сказала она наконец. — Кому? — Соболева грустно улыбнулась. — Дорохову? Или капитану? Представь себе этот рапорт: «Товарищ капитан, в шестнадцати милях к юго-западу обнаружена группа русалов. Примите меры». Нас же засмеют. Или, того хуже, отправят к психологу. — Но если мы не расскажем, а это окажется правдой… — Если это окажется правдой, они появятся снова. И тогда нас будет больше. Пока же — молчим. Наблюдаем. Ждём. Громыко кивнула. Она понимала, что подруга права. И всё же, уходя с палубы, она не удержалась и оглянулась. Вода была спокойной, почти зеркальной. Никаких голов, никаких фигур. Только блики заката. Но она знала: они там. И она их ещё увидит. *19:45. Кают-компания младших офицеров.* Вечером, когда ужин уже закончился и люди начали расходиться по кубрикам, в кают-компании младших офицеров собралась небольшая группа. Здесь были те, кто ещё не ушёл на отдых — человек десять, в основном молодые лейтенанты и мичманы. За столом у окна сидел всё тот же Тихонов, который наконец-то нашёл слушателей, готовых воспринимать его историю всерьёз… или не очень. — Я вам точно говорю, — горячился он, размахивая кружкой с чаем. — Это были не дельфины. Дельфины так не плавают. У них головы другие. — Какие? — с усмешкой спросил один из мичманов. — С глазами? С носом? Ты, Тихонов, сам-то давно дельфинов видел? — Я видел! В аквариуме! И по телевизору! У них морды вытянутые, а у этих — круглые. Как у людей. И волосы. — Волосы! — захохотал кто-то из сидевших за столом. — Ты, брат, точно перегрелся. Или, может, это не дельфины были, а русалки? Ты как вообще к женщинам относишься? Давно на берегу был? Тихонов покраснел, но не отступил. — Я серьёзно! Алина, — он повернулся к Шевцовой, которая сидела рядом и молча пила чай, — ты же сама видела! Шевцова пожала плечами. — Я видела движение. Но что именно — не знаю. Может, действительно рыба. А может, и нет. — Вот! — торжествующе произнёс оппонент Тихонова. — Даже твой свидетель сомневается. Так что давай, Тихонов, допивай чай и иди спать. Завтра утром всё пройдёт. Тихонов хотел возразить, но не нашёлся. Он действительно начинал сомневаться в том, что видел — слишком уж невероятным это казалось. Солнце, усталость, блики на воде — да, наверное, всё это могло сыграть с ним злую шутку. И всё же, проходя мимо иллюминатора и бросая взгляд на темнеющее море, он не мог отделаться от ощущения, что за ним кто-то наблюдает. В дальнем углу кают-компании, за отдельным столиком, сидели Громыко и Соболева. Они слышали весь разговор, но не вмешивались. Когда Тихонов ушёл, Соболева наклонилась к подруге и тихо произнесла: — Он видел то же, что и мы. Только он видел женщин, а мы — мужчин. — Значит, их там целая группа, — ответила Громыко. — И они наблюдают за нами. Интересно, зачем? — Может, просто из любопытства, — предположила Соболева. — Как и мы. — А может, по другой причине, — задумчиво произнесла Громыко. — В любом случае, я хочу знать, кто они. И что им от нас нужно. Они замолчали, глядя в иллюминатор на тёмную воду, за которой скрывался чужой, незнакомый мир. И где-то там, в глубине, плыли те, кого никто на корабле пока не мог ни опознать, ни понять. Но это было лишь вопросом времени. Когда женщины вышли из кают-компании, в коридоре им встретился Пакс Холлоуэй. Он шёл с камерой, явно возвращаясь с очередной съёмки. Заметив Громыко и Соболеву, он вежливо кивнул, но вдруг остановился. — Вы что-то видели, — произнёс он негромко. — Я вижу по вашим лицам. Громыко и Соболева переглянулись. — Ничего такого, — ответила Громыко. — Просто… странный день. Пакс посмотрел на них долгим взглядом, но ничего не сказал. Он просто кивнул и прошёл мимо. Однако в его блокноте позже появилась запись, сделанная на полях: «Женщины-операторы, две. Видели что-то в воде. Молчат. Выяснить». Потому что Пакс Холлоуэй, криминальный и военный репортёр с пятнадцатилетним стажем, знал: самые важные истории часто прячутся именно в таких вот невысказанных страхах. 19:10. Каюта репортёров. Пакс Холлоуэй сидел за маленьким письменным столом в их каюте и просматривал отснятый за день материал. Картинка на экране ноутбука была не слишком качественной — снимать приходилось с большого расстояния, и всё, что он видел, это размытые силуэты на фоне воды. Никакой сенсации. Никаких русалок или русалов. Никаких деревянных кораблей. Только вода, небо и люди, которые работали. Джессика лежала на койке, перебирая в руках свой старенький плёночный фотоаппарат. Она не проявляла плёнку — на корабле не было для этого оборудования, — но всё равно машинально крутила колёсико настройки. Это успокаивало. — We missed something, — произнесла она вдруг по-английски. (Мы что-то упустили.) Пакс оторвался от экрана. — What do you mean? (В смысле?) — I've been hearing things. People talking. About something in the water. A guy named Tikhonov saw something. Two women from the sonar station saw something too. And we were there, on the deck, filming helicopters. We should have seen it too. But we didn't. (Я слышала разговоры. Люди говорят о чём-то в воде. Парень по фамилии Тихонов что-то видел. Две женщины с гидроакустической станции тоже что-то видели. А мы были там, на палубе, снимали вертолёты. Мы должны были это заметить. Но не заметили.) Пакс закрыл ноутбук и повернулся к ней. — What exactly did they see? (Что именно они видели?) — That's the thing. Nobody knows. Or nobody wants to say. Tikhonov says he saw human heads. The women say they saw... mermaids. Or mermen. Something like that. (В том-то и дело. Никто не знает. Или никто не хочет говорить. Тихонов говорит, что видел человеческие головы. Женщины говорят, что видели... русалок. Или русалов. Что-то вроде того.) — Mermaids, — повторил Пакс задумчиво. — That's... unexpected. (Русалки. Это... неожиданно.) — This whole world is unexpected. (Весь этот мир неожиданный.) Пакс поднялся. Он взял со стола диктофон и блокнот — старый, потрёпанный, с загнутыми уголками страниц. Этот блокнот помнил ещё Афганистан и Сирию. Теперь в нём будут записи о другом мире. — Let's go, — сказал он. (Пойдём.) — Where? (Куда?) — To find Tikhonov. And the women. And anyone else who saw something. If there's a story here, we need to get it before the authorities shut us down. Or before the witnesses change their minds. (Найти Тихонова. И женщин. И всех, кто что-то видел. Если здесь есть история, мы должны взять её до того, как власти закроют нам доступ. Или до того, как свидетели передумают.) Джессика спустила ноги с койки и потянулась за своим фотоаппаратом. — You think Dorokhov will let us? (Думаешь, Дорохов нам позволит?) — I think Dorokhov is busy with bigger problems right now. And besides... this isn't classified. Not yet. (Думаю, Дорохов сейчас занят более серьёзными проблемами. И кроме того... это не засекречено. Пока.) Они вышли из каюты и направились в жилой отсек. Коридоры были полупустыми — большинство экипажа либо отдыхало после смены, либо готовилось к ночной вахте. Где-то гудела вентиляция. Где-то слышались приглушённые голоса. Пакс и Джессика шли молча, но каждый думал об одном и том же: если то, что говорят люди, правда, то «Тайфун» не просто столкнулся с незнакомым миром. Он столкнулся с его обитателями. 19:25. Кубрик матросов. Тихонова они нашли в кубрике, где он жил вместе с пятью другими матросами. Парень сидел на койке и мрачно ковырялся в своей тумбочке, явно всё ещё переживая из-за того, что над ним посмеялись. Когда Пакс представился и попросил рассказать, что именно тот видел, Тихонов сначала отнекивался. — Да ну, — буркнул он. — Вы тоже смеяться будете. — Я пятнадцать лет работаю в горячих точках, — спокойно ответил Пакс. — Я видел вещи пострашнее русалок. И я никогда не смеюсь над свидетелями. Расскажи мне всё. Медленно. С деталями. Тихонов посмотрел на него, потом на Джессику, которая стояла рядом с фотоаппаратом и ободряюще кивала. И начал рассказывать. Он говорил сбивчиво, иногда замолкал, подбирая слова. Рассказал, как стоял у борта с Корнеевым и Шевцовой. Как сначала ничего не было, а потом — движение на воде. Как он прищурился и увидел головы. Человеческие. С волосами. Как Корнеев не поверил и начал шутить про дельфинов. Как Шевцова сказала, что тоже что-то видела, но не уверена, что именно. — А потом? — спросил Пакс. — Что было потом? — Потом они исчезли, — ответил Тихонов. — Просто нырнули — и всё. Я ещё минут пять смотрел, но ничего не увидел. А потом пошёл в столовую. — Ты уверен, что это были люди? Тихонов замялся. — Не уверен. Но это были не рыбы. У рыб нет таких голов. И у дельфинов тоже. Я дельфинов видел. В аквариуме. И по телевизору. Пакс сделал пометку в блокноте и задал ещё несколько вопросов — точное время, место, освещение, сколько именно голов он видел. Тихонов отвечал, постепенно успокаиваясь. Видно было, что ему важно, чтобы его выслушали всерьёз. — Спасибо, — сказал Пакс, закрывая блокнот. — Ты нам очень помог. — Вы что, в газету напишете? — с надеждой спросил Тихонов. — Напишем, — ответил Пакс. — Если выживем. 19:50. Кают-компания младших офицеров. Громыко и Соболеву они нашли в кают-компании. Женщины сидели за тем же столиком, что и раньше, и тихо переговаривались. При виде журналистов они напряглись, но Пакс сразу взял быка за рога. — Мы знаем, что вы что-то видели, — сказал он, присаживаясь напротив. — И мы здесь не для того, чтобы смеяться. Мы здесь для того, чтобы записать ваши показания. Всё, что вы скажете, останется между нами — до тех пор, пока вы сами не решите иначе. Громыко и Соболева переглянулись. Потом Громыко кивнула. — Хорошо, — сказала она. — Мы расскажем. И они рассказали. Громыко — о том, как видела группу из пяти-шести человек, которые вынырнули из воды и смотрели на корабль. Соболева — о том, как заметила несколько мужских фигур у левого борта, очень красивых, с длинными волосами, которые смотрели на неё с любопытством. — Они не выглядели опасными, — добавила Соболева. — Скорее, им было интересно. Как будто мы — звери в зоопарке, а они — посетители. — И вы никому не сказали? — уточнила Джессика, которая записывала разговор на диктофон. — А кому? — горько усмехнулась Громыко. — Кто нам поверит? Скажут: «Женщины на корабле, гормоны шалят, дельфинов с сиськами за русалок приняли». Вы же знаете, как это бывает. — Знаю, — тихо ответила Джессика. — Я сама женщина. На флоте. И я знаю, как это бывает. Громыко посмотрела на неё и впервые за вечер улыбнулась. — Тогда вы понимаете. — Понимаю. Пакс, закончив записывать, задал последний вопрос: — Если бы вы могли описать их одним словом — каким бы оно было? Громыко задумалась. — Красивые, — сказала она наконец. — Они были красивые. — Любопытные, — добавила Соболева. — Очень любопытные. Как дети, которые видят что-то новое и не понимают, что это. Пакс закрыл блокнот. — Спасибо. Если появятся ещё детали — дайте нам знать. Мы работаем для истории. — А история будет? — спросила Громыко. — Будет, — ответил Пакс. — Мы для этого здесь. 20:15. Акустическая рубка. Последним пунктом их расследования стала акустическая рубка. Пакс хотел проверить, не фиксировала ли гидроакустика какие-либо подводные контакты, которые могли бы подтвердить слова очевидцев. Джессика пошла с ним, хотя было видно, что она устала. В рубке их встретил мичман Громов — тот самый, который три дня назад засёк странные сигналы, а теперь сидел в тишине и слушал океан. Он был в наушниках, но когда Пакс постучал по переборке, снял их и повернулся. — Чем могу? — спросил он, не выражая ни удивления, ни раздражения. Пакс объяснил ситуацию: несколько человек видели в воде что-то, похожее на людей. Есть ли хоть какие-то акустические данные, которые могли бы это подтвердить? Громов выслушал его молча. Потом покачал головой. — Ничего, — ответил он. — Я проверял. Сегодня, после того как услышал разговоры. Трижды перепроверил все записи за день. Никаких неопознанных контактов. Только биология: креветки, рыбы, возможно, мелкие китообразные. Ничего крупного. Ничего человекоподобного. — Но вы верите тем, кто это видел? — спросила Джессика. Громов помолчал. — Я верю в факты, — ответил он наконец. — А факты таковы: несколько человек, не связанных между собой, видели что-то в воде. Мои приборы этого не зафиксировали. Это значит только одно: либо эти существа не издают звуков, которые я могу услышать, либо они находятся слишком далеко, либо… их там не было. — Вы сомневаетесь в показаниях очевидцев? — уточнил Пакс. — Я не сомневаюсь, — спокойно ответил Громов. — Я жду дополнительных данных. Если они появятся — я их зафиксирую. Если нет — оставим это на совести очевидцев. Пакс кивнул. Этот ответ был честным, и он ценил честность. — Спасибо, мичман. — Не за что, — Громов снова надел наушники и отвернулся к пульту. 20:45. Каюта репортёров. Вернувшись в свою каюту, Пакс сел за стол и начал разбирать записи. Джессика легла на койку и закрыла глаза, но не спала — она слушала, как Пакс тихо перелистывает страницы блокнота. — Знаешь, что меня больше всего поразило? — произнёс он после долгой паузы. — Что? — спросила она, не открывая глаз. — То, что все они видели разное. Тихонов видел просто головы. Громыко — группу людей, мужчин и женщин. Соболева — красивых мужчин. Как будто каждый видел то, что хотел увидеть. Или то, что ему показали. — Или то, что там было на самом деле, — тихо ответила Джессика. — Может, они разные. Может, это не один вид существ, а несколько. — Может, — согласился Пакс. — В любом случае, у нас есть три свидетельства. Этого недостаточно для статьи, но достаточно, чтобы начать собственное расследование. Завтра я поговорю с Дороховым. Может, он разрешит нам доступ к записям камер наблюдения. — Думаешь, они есть? — Уверен. Просто нам их не показывают. Пока. Джессика открыла глаза и посмотрела на Пакса. — You're enjoying this, aren't you? (Тебе это нравится, да?) Пакс усмехнулся. — I'm a journalist. This is what I do. (Я журналист. Это моя работа.) — No. This is different. You're not just reporting. You're investigating. Like in the old days. When you were hunting criminals. (Нет. Это другое. Ты не просто репортёр. Ты расследуешь. Как в старые времена. Когда ты охотился на преступников.) Пакс отложил блокнот и посмотрел на неё. — Maybe, — сказал он. — But this time, the criminals might not be criminals. They might just be... people. Like us. Only different. (Может быть. Но в этот раз преступники могут оказаться не преступниками. Они могут быть просто... людьми. Как мы. Только другими.) — And we're going to meet them? (И мы с ними встретимся?) — Sooner or later. And when we do, I want to be ready. (Рано или поздно. И когда это случится, я хочу быть готов.) Джессика кивнула и снова закрыла глаза. Она знала, что Пакс прав. И знала, что их работа здесь только начинается. Этот мир — самый большой репортаж в их жизни. И они его сделают. 20:30. Мостик «Тайфуна». Вечерняя вахта на мостике «Тайфуна» тянулась медленно и размеренно. После суматошного дня, наполненного рёвом вертолётов, докладами разведчиков и лихорадочной работой БИПа, сейчас, в полумраке, подсвеченном только мягким светом приборных панелей, воцарилось почти сонное спокойствие. Вахтенный офицер, старший лейтенант Антон Колесник — молодой, но уже обстрелянный моряк с цепким взглядом и неизменной привычкой тихо барабанить пальцами по краю пульта, — лениво просматривал показания метеостанции. Его сменщик, рулевой старшина 2-й статьи Олег Жаров, коренастый, с мощными руками, привыкшими к штурвалу, машинально поправлял курс, поглядывая на компас. — Слышь, Колесник, — нарушил тишину рулевой, не поворачивая головы, — а ты вообще в курсе, что тут днём творилось? — В смысле? — Колесник оторвался от метеосводки. — Разведка летала, вертолёты. Корабль какой-то деревянный нашли. Я слышал. — Не только корабль, — Жаров усмехнулся. — Говорят, русалок видели. — Кого? — Колесник недоверчиво прищурился. — Ты что, перегрелся? — Да не я! — Жаров кивнул куда-то в сторону жилых отсеков. — Матросы болтают. Вроде как высовывались из воды, смотрели на нас. Я в столовой краем уха слышал. И женщин, и мужиков, говорят, видели. Всякое болтают — может, дельфины, может, и правда что-то такое. Наши бабы, между прочим, тоже видели. И парень какой-то, фамилию не помню. Колесник хмыкнул и снова уткнулся в сводку, но через минуту произнёс: — А знаешь, если тут деревянные корабли плавают, то почему бы и русалкам не быть? Мы вообще не на Земле. Всякое может быть. — Вот и я о том же, — Жаров пожал плечами. — Только ты это капитану расскажи. Она у тебя сразу протрезвеет. — Капитан, между прочим, устала так, что ей сейчас не до русалок, — возразил Колесник. — У них там свои заботы. Север не там, где стрелка. Джонки эти. Куда лететь, куда плыть — непонятно. — А русалки, может, как раз и знают, куда плыть? — с усмешкой предположил Жаров. — Ну да, спроси у них. Только они, говорят, красивые. Засмотришься — и за борт. Разговор этот, впрочем, не ускользнул от внимания капитана Ивановой, которая как раз вошла на мостик, чтобы проверить сводки перед отбоем. Елена услышала последнюю реплику и, подойдя ближе, остановилась за спиной у рулевого. — Что за русалки? — спросила она спокойно, но с той особой интонацией, которая не предвещала ничего хорошего. Колесник и Жаров переглянулись. Жаров, осознав, что его шутка дошла до начальства, вытянулся по стойке «смирно». — Товарищ капитан первого ранга, — чётко отрапортовал он, — личный состав обсуждает наблюдения, сделанные сегодня в послеобеденное время. Неофициально. Якобы несколько человек видели в воде какие-то фигуры, похожие на людей. Официальных докладов не поступало. Иванова обвела взглядом мостик. Все присутствующие, включая операторов, замерли. — Почему не поступало? Колесник откашлялся. — Товарищ капитан, я так полагаю, люди не хотели, чтобы над ними смеялись. Решили, что примут за галлюцинации или за розыгрыш. Сами понимаете — русалки на военном корабле. Это звучит… — Я понимаю, — перебила Иванова, и в её голосе прозвучала усталость. — Но если есть свидетели, я хочу их выслушать. Завтра же утром. Пусть Дорохов найдёт этих людей. И пусть Громов проверит акустику. Если там действительно что-то есть, мы должны знать об этом. — Есть, — ответил Колесник. Иванова подошла к тактическому пульту и взяла в руки сводки, которые Скопин оставил для неё. Старпом уже был здесь — стоял у иллюминатора с кружкой остывшего чая. Он явно слышал весь разговор. — Русалки, — произнёс он, не оборачиваясь. — День сегодня, конечно, богатый на сюрпризы. — Ты знал? — спросила Иванова. — Знал, но не придал значения. Решил, что это просто слухи. Люди устали, напряжение ищет выход. Но если есть несколько свидетелей, это уже не слухи. Это тенденция. Иванова отложила сводки и посмотрела на старпома. — Сначала джонка. Потом проблема с компасом. Теперь — неопознанные объекты в воде. Мы перестали быть гостями в этом мире, Андрей. Мы вступили с ним в контакт. — Пока бесконтактный, — уточнил Скопин. — Но это только начало. — Именно. — Иванова помолчала, что-то обдумывая. — Я распорядилась готовить «Гелиос» к вылету на рассвете. Пусть пройдёт дальше, чем «Сапсаны», и даст нам полную картину. Если там, за горизонтом, есть что-то ещё — мы должны знать об этом до того, как оно узнает о нас. Скопин кивнул, но вдруг задал вопрос, который мучил его весь вечер: — А что с компасом? Ты же понимаешь, что все наши вчерашние курсы, координаты — они могут быть ошибочными? — Понимаю. Тихомиров работает над этим. Но пока мы даже не знаем, где здесь север. И это сводит меня с ума. Скопин посмотрел на неё с сочувствием. Он знал, что Елена держится из последних сил. Пятый день почти без сна, бесконечные проблемы, груз ответственности за почти пять тысяч жизней. И вот теперь — русалки. — Знаешь, — произнёс он негромко, — я думаю, что сегодня мы впервые за всё время поняли, что этот мир — не пустой. Он живой. И он наблюдает за нами так же, как мы за ним. Иванова долго молчала, глядя на тёмную воду за иллюминатором. — Тогда мы должны быть готовы к тому, что однажды наблюдение перестанет быть просто наблюдением, — ответила она наконец. — Завтра с рассветом начинаем полную разведку. А сейчас — всем отдыхать. Кроме вахты. Она взяла со стола кружку с давно остывшим чаем и сделала глоток. Чай был горьким, но она этого даже не заметила. Впереди была долгая ночь. И, возможно, последние спокойные часы перед тем, как всё изменится. 21:15. Кают-компания младших офицеров. В углу кают-компании, за тем же столом, что и днём, собрались трое. Денис Филимонов, Игорь Сапунов и лейтенант Виталий Зимин. Перед ними стояли три ноутбука, несколько пустых кружек из-под чая и тарелка с остатками печенья. На экранах мерцали строки кода, фотографии джонок и какие-то таблицы, которые Филимонов набрасывал вручную, то и дело почёсывая затылок. В дальнем конце кают-компании, за отдельным столиком, сидел ещё один человек — старший мичман Олег Бондарев, пожилой связист с обветренным лицом и вечно прищуренными глазами. Он не имел никакого отношения к программистам — просто пришёл сюда после вахты, чтобы в тишине почитать старый, потрёпанный томик «Трёх товарищей» Ремарка. Бондарев не вмешивался в разговоры, но его присутствие создавало ощущение, что жизнь в кают-компании не ограничивается одним столом с ноутбуками. Филимонов, устав пялиться в экран, откинулся на спинку стула и потянулся так, что хрустнули позвонки. — Нет, я всё-таки не понимаю, — произнёс он, адресуясь скорее в потолок, чем к товарищам. — Как же так вышло, что библиотекари нас обошли? У них бумажные книжки. Бумажные! У нас — нейросети, базы данных, три ноутбука. И что в итоге? Они нашли джонку за полчаса, а мы… — он махнул рукой. — Потому что у них была правильная книга, — спокойно ответил Зимин, не отрываясь от экрана. — А у нас — только та информация, которую мы загрузили. Мы пытались опознать джонку с помощью данных, в которых джонок почти нет. Нейросеть не может выдать то, чего она не знает. — Это как пытаться научить ребёнка читать по книжке на китайском, если он знает только русский, — добавил Сапунов, даже не глядя на Филимонова. — Вот именно, — кивнул Зимин. — Откуда ты это знаешь? — спросил Филимонов. — Про ребёнка? — У меня племянник, — Зимин впервые за вечер слегка улыбнулся. — Шесть лет. Я его учил читать. По русскому букварю. А потом сестра купила ему английскую азбуку, и он просто смотрел на картинки. Потому что буквы другие. Сапунов хмыкнул, но ничего не сказал. Он вспомнил своего младшего брата, который точно так же когда-то сидел над учебниками, и на мгновение ему стало тоскливо. Брат остался там, на Земле. Как и все остальные. — Ну, и что теперь? — спросил Филимонов, возвращая разговор в рабочее русло. — Мы так и будем сидеть без дела? У нас ведь полно задач. Катапульты, радары, навигация — всё это требует мозгов. А мы тут в Mortal Kombat играли. — Мы играли, потому что у нас не было задачи, — возразил Зимин. — Теперь задача есть. И не одна. — Какая? — хором спросили Сапунов и Филимонов. — Адаптироваться, — ответил Зимин и повернул к ним свой ноутбук. На экране была открыта таблица с несколькими десятками строк — названия книг, номера страниц, пометки. — Я начал собирать базу данных по местным условиям. Всё, что удалось вытащить из библиотеки, из показаний разведчиков, из наблюдений. Магнитные поля, координаты, типы судов, возможные языки. Если мы хотим быть полезными, мы должны создать свою «книгу». Цифровую. Которая будет работать на нейросети, а не только на бумаге. — Это долго, — заметил Филимонов. — Это необходимо, — отрезал Зимин. — И это не единственная задача. Есть ещё мозги главного калибра. При этих словах Сапунов и Филимонов переглянулись. Бондарев, сидевший в дальнем углу, оторвался от книги и прислушался, хотя виду не подал. — «Калибры»? — уточнил Филимонов. — И «Цирконы»? — Именно, — подтвердил Зимин. — Они ослепли. Без спутниковой коррекции, без карт местности, без точных данных о магнитном поле — это просто дорогие болванки. Нам нужно перепрошивать их алгоритмы. Писать новые полётные задания. Но… — Но мы этого не делаем, — закончил за него Сапунов. — Потому что… — Потому что мы даже не знаем, где здесь север, — резко перебил его Зимин. — Ты же сам слышал, что пилоты сказали. Компас показывает не туда. Мы не знаем ни магнитного склонения, ни точных координат, ни даже формы планеты. Если мы сейчас начнём трогать мозги ракет, мы рискуем сделать их ещё более бесполезными. Или, того хуже, опасными для самого корабля. Он помолчал, давая товарищам осознать сказанное. — Ты представляешь, что будет, если «Циркон» сойдёт с курса из-за ошибки в прошивке и рванёт куда-нибудь не туда? — продолжил он, глядя прямо на Сапунова. — Нет уж. Мы не прикоснёмся к мозгам ракет, пока у нас не будет полных данных. Даже под дулом автомата. Я лично лягу на пол и скажу: «Стреляйте». Но не дам угробить корабль из-за спешки. За столом повисла тишина. Сапунов и Филимонов переваривали услышанное. В наступившей тишине слышно было, как Бондарев перевернул страницу. — Ладно, — произнёс наконец Филимонов. — Убедил. Тогда что мы делаем прямо сейчас? — Сейчас, — Зимин постучал пальцем по экрану, — мы продолжаем собирать данные. Вручную. Без нейросетей. Потому что нейросети, которые у нас есть, не справляются. Мы будем размечать всё сами — каждую фотографию, каждую карту, каждое наблюдение. А когда данных станет достаточно, мы обучим на них нейросеть. И тогда у нас будет инструмент, который реально работает. А не вот эта гадалка на кофейной гуще. Сапунов вздохнул и потянулся за очередной кружкой чая. — Значит, вместо того чтобы играть в Mortal Kombat, мы будем играть в «разметь картинку». Весело. — Зато полезно, — парировал Зимин. — И, кстати, о Mortal Kombat. Ты так и не смог победить Филимонова. Может, тебе вообще в программирование не идти, а в киберспорт? — Иди ты, — беззлобно огрызнулся Сапунов. — Вот скажи, Зимин, а ты сам-то не боишься? — Чего именно? — уточнил Зимин. — Всего. Этого мира. Того, что завтра мы можем проснуться, а тут уже не вода, а какой-нибудь ад. Того, что эти русалки, которых, говорят, видели, могут оказаться совсем не русалками. Что наши ракеты никогда не заработают. Что мы застрянем здесь навсегда. Зимин отложил ноутбук и посмотрел на Сапунова. Его лицо, обычно спокойное и даже немного отстранённое, вдруг стало серьёзным. — Боюсь, — ответил он. — Каждый день боюсь. Но я стараюсь не думать об этом. Потому что, если я начну думать, я перестану работать. А если я перестану работать, я перестану быть полезным. И тогда этот мир победит. — А если он всё равно победит? — спросил Сапунов. — Тогда, — Зимин взял со стола кружку, — по крайней мере, мы сделаем всё, что могли. Филимонов, до этого молча слушавший, вдруг полез в карман и достал плитку шоколада. Она была немного помятой, но всё ещё целой. — Вот, — сказал он, разламывая её на три части. — Последняя. Берёг на чёрный день. Но, кажется, чёрный день уже наступил. Сапунов взял свою долю и усмехнулся. — Ну, если уж шоколад пошёл в ход, значит, всё действительно серьёзно. Они молча съели шоколад, глядя на мерцающие экраны. Где-то в глубине корабля мерно гудели реакторы. Где-то наверху, на мостике, капитан Иванова стояла у иллюминатора и смотрела на тёмную воду. А где-то далеко за горизонтом, в ночном океане, плыли те, кого ещё никто не мог ни опознать, ни понять. Но это было лишь вопросом времени. А пока — ночь, шоколад и три человека, которые решили не сдаваться. Бондарев, до этого молча читавший, закрыл книгу и поднялся. Проходя мимо стола с программистами, он на секунду задержался. — Слышал ваш разговор, — произнёс он негромко. — И хочу сказать: то, что вы делаете — правильно. Я старый, но я понимаю: без таких, как вы, этот корабль — просто груда металла. Так что работайте. А я пойду, у меня завтра вахта. Он кивнул и вышел, оставив программистов в лёгком недоумении. Сапунов посмотрел ему вслед. — Никогда его раньше не видел, — заметил он. — На корабле четыре с половиной тысячи человек, — ответил Зимин. — Всех не узнаешь. Но, кажется, он прав. — В чём? — спросил Филимонов. — В том, что мы должны работать. Потому что, если мы не будем — этот мир действительно победит. А я не хочу, чтобы он побеждал. Он снова склонился над ноутбуком, и через минуту все трое уже молча набирали код, размечали картинки и пили остывший чай. 22:00. Каюта репортёров. В их маленькой каюте, которую на «Тайфуне» с гордостью именовали «VIP-размещением», горел только настольный светильник. Его мягкий, желтоватый свет выхватывал из полумрака рабочий стол, заваленный блокнотами, распечатками и картами памяти. Пахло кофе — тем самым, растворимым, который Пакс раздобыл у коков ещё в первые дни, — и лёгким, едва уловимым ароматом типографской краски от старых книг, что Джессика принесла из библиотеки. Пакс Холлоуэй сидел за столом, сгорбившись над ноутбуком. Его пальцы, привыкшие к работе с камерой и диктофоном, сейчас лениво скользили по клавиатуре, набирая короткие, рубленые заметки. Перед ним, аккуратно разложенные, лежали три аудиозаписи на диктофоне — беседы с Тихоновым, Громыко и Соболевой. Чуть поодаль стояла кружка с остывшим кофе, к которой он не притрагивался уже больше часа. Рядом с ноутбуком, как немой укор, лежала стопка фотографий, сделанных Джессикой за день. На них были вертолёты, уходящие к горизонту, сосредоточенные лица техников, блики солнца на воде, но ни одного снимка того, о чём говорили свидетели. Сама Джессика лежала на койке, уставившись в серый подволок. Она не спала — просто отдыхала, перебирая в памяти события дня. Её старенький плёночный фотоаппарат лежал на тумбочке, накрытый чистым платком, как реликвия. Она всё ещё не знала, проявлять ли плёнку, и если да, то где и на чём. Но пока это было неважно. — Okay, let's go through it again, — произнёс Пакс, нарушая тишину. Он говорил по-английски — так им было привычнее, когда они оставались наедине. (Так, давай пройдёмся ещё раз.) Джессика не пошевелилась. — I'm listening. (Я слушаю.) — Three witnesses. Tikhonov saw human heads with hair. Gromyko saw a group of both men and women. Soboleva saw beautiful men with long hair. All three are not connected. All three saw something different, yet similar. No sonar contacts. No radar contacts. Optical systems didn't pick up anything. (Три свидетеля. Тихонов видел человеческие головы с волосами. Громыко видела группу, мужчин и женщин. Соболева видела красивых мужчин с длинными волосами. Все трое не связаны между собой. Все трое видели что-то разное, но похожее. Гидроакустика молчит. Радары молчат. Оптика ничего не зафиксировала.) — But people saw something, — добавила Джессика, по-прежнему глядя в потолок. (Но люди что-то видели.) — Exactly. And that's the key. Three people, no connection, can't make the same mistake. They saw what they saw. The question is: what exactly? (Именно. И в этом ключ. Три человека, не связанные друг с другом, не могут ошибаться одинаково. Они видели то, что видели. Вопрос: что именно?) Джессика наконец села на койке и обхватила колени руками. Её длинные волосы были распущены, и в мягком свете лампы она выглядела моложе и уязвимее, чем обычно. — What if they're just... locals? Like, the people of this world? Maybe they're curious about us, just like we are about them. (А что, если они просто... местные? Ну, обитатели этого мира? Может, им любопытно на нас посмотреть, как и нам на них?) — That's the most logical explanation, — кивнул Пакс. — But it doesn't explain why we can't detect them. If they're human, they must breathe, move, make noise. Our sonar should pick up something. Unless... (Это самое логичное объяснение. Но оно не объясняет, почему мы их не засекаем. Если они люди, они должны дышать, двигаться, издавать звуки. Наша гидроакустика должна что-то фиксировать. Разве что...) — Unless what? (Разве что что?) — Unless they're not entirely human. Or unless they have some way of masking their presence. Like... I don't know, magic. Or some biological ability we don't understand. (Разве что они не совсем люди. Или у них есть способ скрывать своё присутствие. Ну, не знаю, магия. Или какая-то биологическая способность, которую мы не понимаем.) Джессика вздохнула и поёжилась, хотя в каюте было тепло. — Great. So now we have mermaids with stealth technology. This story gets better and better. (Отлично. Значит, теперь у нас русалки со стелс-технологиями. История становится всё интереснее.) Пакс усмехнулся, но в его усмешке не было веселья. Он взял со стола диктофон и прокрутил запись беседы с Тихоновым. В тишине каюты раздался взволнованный, сбивчивый голос молодого матроса: «Я сначала подумал — рыба. Но потом вижу — голова. Человеческая. С волосами. Я Корнееву говорю: смотри! А он смеётся…» — He sounds genuine, — заметила Джессика. (Он звучит искренне.) — He does. And the women? They sounded even more convinced. Especially Soboleva. She described them as 'beautiful'. That's not a word you use for a fish. (Так и есть. А женщины? Они звучали ещё убеждённее. Особенно Соболева. Она описала их как «красивых». Это слово не применяют к рыбам.) — Maybe she was just... lonely? (Может, ей просто... одиноко?) — On a ship with four and a half thousand people? Unlikely. (На корабле с четырьмя с половиной тысячами человек? Вряд ли.) Джессика промолчала. Она вспомнила свой собственный разговор с Соболевой — та действительно казалась не просто испуганной, а скорее зачарованной. Как будто она увидела что-то, что невозможно было описать словами. И это «что-то» её не отпускало. — What about the acoustics guy? — спросила Джессика. — He said he heard nothing. (А что акустик? Он сказал, что ничего не слышал.) — Gromov. He's a professional. If he didn't hear anything, there was nothing to hear. But that doesn't mean there was nothing to see. Sound and light are different things. (Громов. Он профессионал. Если он ничего не слышал, значит, ничего и не было. Но это не значит, что нечего было видеть. Звук и свет — разные вещи.) Пакс взял одну из фотографий — ту самую, где был запечатлён закат над океаном. Красивый, безмятежный закат. Никаких русалок, никаких тайн. Только вода и небо. — Tomorrow I'll try to talk to Dorokhov, — сказал он, откладывая снимок. — Maybe he'll let us see the surveillance footage. If the cameras caught something, we'll have a fourth proof. And if not... well, we have three very convinced witnesses. (Завтра я попробую поговорить с Дороховым. Может, он разрешит нам посмотреть записи с камер наблюдения. Если камеры что-то засекли, у нас будет четвёртое доказательство. А если нет... что ж, у нас есть три очень убеждённых свидетеля.) — Do you think he'll agree? (Думаешь, он согласится?) — Dorokhov is a pragmatist. If he thinks the information can be useful to the captain, he'll share it. If not... we'll have to find another way. (Дорохов — прагматик. Если он посчитает, что информация может быть полезна капитану, он поделится. Если нет... придётся искать другой путь.) Джессика снова легла и укрылась одеялом. Она чувствовала, как усталость наваливается свинцовой тяжестью, но сон не шёл. Слишком много мыслей роилось в голове. — Pax, — позвала она тихо. (Пакс.) — Yeah? (Да?) — What if they're dangerous? These... mermaids, mermen, whatever they are. What if they attack us? (А что, если они опасны? Эти... русалки, русалы, кто бы они ни были. Что, если они нападут на нас?) Пакс оторвался от ноутбука и посмотрел на неё. В его глазах, обычно циничных и настороженных, сейчас читалось что-то похожее на нежность. — Then we'll defend ourselves. We have weapons. We have training. We're on a warship, not a pleasure boat. (Тогда мы будем защищаться. У нас есть оружие. У нас есть подготовка. Мы на военном корабле, а не на прогулочном катере.) — But what if weapons don't work? What if they have... I don't know, magic? Like in the stories? (Но что, если оружие не сработает? Что, если у них... ну, не знаю, магия? Как в сказках?) — Then we'll adapt. Humans are good at adapting. We've been doing it for thousands of years. (Тогда мы адаптируемся. Люди хорошо умеют адаптироваться. Мы делаем это тысячи лет.) Джессика слабо улыбнулась. — You sound like a motivational speaker. (Ты говоришь как мотивационный оратор.) — I sound like a journalist who's seen too many wars and knows that panic kills faster than bullets. (Я говорю как журналист, который видел слишком много войн и знает, что паника убивает быстрее пуль.) Он выключил ноутбук и потянулся к выключателю. — Get some sleep. Tomorrow will be a long day. (Поспи. Завтра будет долгий день.) — What about you? (А ты?) — I'll sleep later. I want to listen to the recordings one more time. (Я посплю позже. Хочу ещё раз прослушать записи.) Джессика закрыла глаза. Через минуту она снова заговорила — на этот раз тише, почти шёпотом: — Pax... do you ever think about home? About what we left behind? (Пакс... ты когда-нибудь думаешь о доме? О том, что мы оставили?) Пакс замер. Его рука, уже тянувшаяся к диктофону, остановилась на полпути. — Every day, — ответил он после долгой паузы. — But I try not to. It doesn't help. (Каждый день. Но я стараюсь не думать. Это не помогает.) — My mother... she must be going crazy right now. She always said journalism was dangerous. She never imagined this. (Моя мама... она, наверное, с ума сходит. Она всегда говорила, что журналистика опасна. Но такого она и представить не могла.) — My father probably thinks I'm dead. He's been waiting for that call for fifteen years. (Мой отец, наверное, думает, что я мёртв. Он ждал этого звонка пятнадцать лет.) Джессика открыла глаза и посмотрела на Пакса. В полумраке каюты его лицо казалось высеченным из камня. — I'm sorry, — прошептала она. (Мне жаль.) — Don't be. It's the life we chose. Remember? (Не надо. Это жизнь, которую мы выбрали. Помнишь?) — I remember. But I didn't choose to end up in another world. (Помню. Но я не выбирала оказаться в другом мире.) — Neither did I. But here we are. And we have a job to do. (Я тоже. Но вот мы здесь. И у нас есть работа.) Он нажал кнопку на диктофоне, и в каюте снова зазвучал голос Тихонова. Пакс закрыл глаза и начал слушать — внимательно, методично, как он делал это сотни раз до этого. А Джессика, слушая этот голос, наконец провалилась в беспокойный сон. 23:30. Верхняя палуба, надстройка. Ночь над океаном стояла ясная и безветренная. Лёгкий бриз, днём приносивший прохладу, стих, и теперь море лежало ровное, как тёмное стекло, отражая россыпь чужих созвездий. Луна — белая, почти земная — висела высоко, заливая палубу мягким серебристым светом. Если бы не странный, чуть смещённый рисунок кратеров и незнакомые звёзды, можно было бы поклясться, что это Тихий океан. Капитан 2-го ранга Михаил Тихомиров стоял на верхней площадке надстройки, укрепив на треноге аварийный телескоп — старенький, видавший виды МТО-25, который чудом сохранился в штурманской рубке. Рядом с ним, на раскладном столике, лежали планшет с карандашом, несколько листов миллиметровой бумаги, исписанных цифрами, и термос с уже остывшим чаем. Тихомиров кутался в лёгкую куртку — ночи здесь были прохладнее, чем днём, — и методично, звезду за звездой, наносил на карту координаты. Рядом с ним работал его помощник, лейтенант Алексей Чернов — молодой штурман, всего два года как из училища, но уже подававший большие надежды. Чернов был высоким, худощавым, с вечно взъерошенными волосами и немного рассеянным взглядом. Сейчас он держал в руках журнал наблюдений и записывал данные, которые диктовал Тихомиров. — Альтаир-три, склонение плюс двенадцать градусов семнадцать минут, прямое восхождение… — Тихомиров на мгновение замолчал, сверяясь с таблицами, — девятнадцать часов пятьдесят две минуты. Записал? — Записал, — отозвался Чернов, старательно выводя цифры. — Товарищ капитан второго ранга, а как вы их называете? Ну, эти звёзды? У них же нет имён. — Пока нет, — Тихомиров оторвался от телескопа и потёр уставшие глаза. — Поэтому я даю им временные обозначения. Альтаир — это созвездие, которое я выделил первым. Оно похоже на Орёл. Немного. С натяжкой. Вот и называю по аналогии. — А остальные? — Остальные — пока просто номера. Когда составим полный атлас, тогда и названия придумаем. Если доживём. Чернов хотел что-то ответить, но не нашёлся. Доживём — это слово теперь звучало иначе. Не как фигура речи, а как реальная неопределённость. Снизу, по трапу, поднялся третий участник этой ночной вахты — мичман Роман Шелестов, пожилой штурманский электрик, который служил ещё на «Кузнецове» и помнил времена, когда звёздные карты чертили вручную, без всяких компьютеров. Он был кряжистым, с мощными, натруженными руками, и двигался медленно, но уверенно. В одной руке он держал кружку с дымящимся чаем — видимо, только что из столовой. — Ну, как тут у вас? — спросил он, ставя кружку на столик рядом с Тихомировым. — Всё рисуете? — Рисуем, — ответил тот, принимая кружку. — Спасибо. А ты чего не спишь? — Да какой тут сон, — Шелестов махнул рукой. — Я как представлю, что мы тут звёзды считаем, как Колумб в пятнадцатом веке, — сразу просыпаюсь. Интересно же. Чернов оторвался от журнала и посмотрел на мичмана. — А ведь правда, — произнёс он задумчиво. — Мы сейчас как первые мореплаватели. Они ведь тоже выходили в океан без карт, без GPS, с одними секстантами и звёздными таблицами. И открывали новые земли. — Ну, мы пока новых земель не открыли, — усмехнулся Тихомиров. — Но звёздный атлас — это уже кое-что. Если бы не эта работа, мы бы вообще не знали, где находимся. — И где мы находимся? — спросил Шелестов. Тихомиров вздохнул и отложил карандаш. — Мы находимся в южном полушарии неизвестной планеты. Климат — субтропический, вода тёплая, воздух влажный. Сутки длятся примерно двадцать четыре часа двадцать минут. Это я знаю точно. Всё остальное — пока гипотезы. — А что с компасом? — спросил Чернов. — Я слышал, пилоты сегодня говорили… — Да, — перебил его Тихомиров. — Компас работает. Но мы не знаем, куда он показывает. Магнитные полюса здесь смещены относительно географических. Насколько — пока неясно. Я пытаюсь вычислить это по звёздам, но это займёт время. Шелестов присвистнул. — Значит, мы даже не знаем, где север. — Мы знаем, где географический север, — поправил его Тихомиров. — Я определил его по звёздам. Но наши компасы показывают на магнитный полюс, а он не совпадает с географическим. Разница может составлять несколько градусов. Или несколько десятков градусов. Я пока не знаю. Чернов посмотрел на звёздное небо, раскинувшееся над головой, и вдруг тихо произнёс: — Знаете, мне иногда кажется, что я сплю. Что всё это — сон. Ну, не может быть такого. Мы на настоящем авианосце, в настоящем океане, под настоящими звёздами — но в другом мире. Это же фантастика. — Фантастика, — согласился Тихомиров. — Но мы здесь. И мы делаем свою работу. Как те мореплаватели, о которых ты говорил. Они ведь тоже не знали, что их ждёт за горизонтом. Но они плыли. Потому что это была их работа. Шелестов допил чай и поставил кружку на столик. — Знаете, что меня больше всего поражает? — произнёс он. — Не то, что мы здесь. Не то, что звёзды чужие. А то, что мы продолжаем работать. Как будто ничего не случилось. Как будто это обычный поход. — Это не обычный поход, — возразил Тихомиров. — Это самый важный поход в нашей жизни. И от того, как мы сделаем свою работу, зависит, выживем мы или нет. Чернов снова склонился над журналом. Шелестов, помолчав, вдруг сказал: — А ведь это, наверное, и есть счастье. Не в том смысле, что мы счастливы здесь, а в том, что у нас есть цель. Работа. Мы не просто сидим и ждём смерти. Мы делаем что-то важное. И это, наверное, единственное, что держит нас на плаву. Тихомиров ничего не ответил. Он смотрел в телескоп, выискивая очередную звезду, и думал о том, что Шелестов, пожалуй, прав. Работа действительно была единственным, что спасало их от безумия. И пока они работали — они были живы. — Ладно, — произнёс он наконец. — Продолжаем. Чернов, готов записывать. Созвездие «Орёл», звезда номер семь. Склонение… И работа продолжилась — методичная, кропотливая, почти медитативная. Трое людей под чужими звёздами делали то, что когда-то делали их далёкие предшественники: чертили карту неба, которая, возможно, однажды спасёт им жизнь. И в этом было что-то глубоко правильное. Что-то, что связывало их с теми, кто выходил в океан на деревянных кораблях сотни лет назад. Первопроходцы. Они были первопроходцами. И хотя их корабль был атомным, а в руках они держали не секстанты, а лазерные дальномеры, суть оставалась той же: шаг в неизвестность. Шаг, который они делали каждую ночь. Шаг, который они будут делать до тех пор, пока не найдут берег. Или пока берег не найдёт их. 02:15. Верхняя палуба, наблюдательный пост правого борта. К двум часам ночи ветер стих окончательно. Океан лежал ровный, как зеркало, и в этом зеркале отражались звёзды — россыпь холодных, чужих огней, складывающихся в созвездия, которых не существовало ни в одном земном атласе. Луна, белая, почти привычная, сместилась к западу, и её свет заливал палубу серебром, делая тени резкими, словно вырезанными из чёрной бумаги. На наблюдательном посту правого борта дежурили две девушки. Старший матрос Екатерина Рябинина — невысокая, ладно скроенная, с короткой стрижкой и серьёзным, почти суровым выражением лица, — служила на флоте уже четвёртый год и считалась ветераном среди женского состава. Она была оператором РЛС, но сегодня её поставили в ночную вахту наблюдателем — обычная ротация, ничего особенного. Рядом с ней, кутаясь в лёгкую куртку, стояла матрос Алина Сафина — совсем молоденькая, двадцатилетняя, с большими тёмными глазами и длинной косой, убранной под форменную шапочку. Она попала на «Тайфун» прямо из учебки, и это был её первый настоящий поход. Вернее, второй, если считать тот, земной. Сафина была связисткой, тихой и старательной, и Рябинина, которая обычно не любила возиться с новичками, почему-то взяла над ней шефство. — Холодно, — тихо произнесла Сафина, поёживаясь. — Нормально, — ответила Рябинина, не отрываясь от бинокля. — Это ты просто не была в Арктике. Вот там холодно. А здесь — курорт. — Вы были в Арктике? — Два раза. На «Петре Великом». Там ветер такой, что слёзы замерзают, не успев вытечь. Сафина помолчала, переваривая услышанное. — А я дальше Владивостока нигде не была. До этого похода. До… — она запнулась. — До того как мы провалились сюда, — закончила за неё Рябинина. — Не бойся, говори. Я уже привыкла. — А я нет, — тихо сказала Сафина. — Я всё ещё не могу привыкнуть. Иногда просыпаюсь среди ночи и думаю: может, это сон? Может, я сейчас открою глаза, а вокруг — обычный кубрик, и за окном Владивосток? — Это не сон, — спокойно ответила Рябинина. — Я проверяла. — Как? — Ущипнула себя. Больно. Сафина невольно улыбнулась, но улыбка вышла грустной. — Посмотри на небо, — вдруг сказала она, поднимая голову. — Оно же… красивое. Не наше, чужое. Но красивое. Рябинина наконец опустила бинокль и тоже посмотрела вверх. Звёзды действительно были красивы. Незнакомые созвездия, которые штурман Тихомиров сейчас наносил на карту, сияли ярче, чем любые земные, — может быть, потому что здесь не было городской засветки, а может быть, потому что они действительно были другими. Луна, белая и спокойная, висела над горизонтом, и в её свете всё казалось немного нереальным. — Красивое, — согласилась она. — Но чужое. — А может, оно станет нашим? — спросила Сафина. — Ну, когда-нибудь. Если мы здесь останемся. Рябинина посмотрела на неё долгим взглядом. Вопрос был детским, почти наивным, но в нём скрывалось то, о чём думали все на корабле, но боялись произносить вслух. — Может, и станет, — ответила она наконец. — Когда-нибудь. Если мы выживем. Они замолчали. Где-то внизу, в акустической рубке, мичман Громов слушал океан. Где-то наверху, на надстройке, Тихомиров продолжал чертить свою звёздную карту. Где-то в каюте репортёров Пакс переслушивал записи, а Джессика спала, свернувшись калачиком. А здесь, на наблюдательном посту, две женщины стояли под чужими звёздами и молчали, потому что слова были не нужны. — Знаешь, — вдруг произнесла Сафина, — мне кажется, что мы сейчас как первые люди. Ну, которые только вышли из пещер и увидели небо. Они ведь тоже не знали, что там. И боялись. Но всё равно смотрели. — И что они видели? — спросила Рябинина. — Они видели звёзды. И думали, что это боги. Или духи предков. Или что-то ещё. Но они смотрели. И мы смотрим. — Мы не первые люди. Мы просто моряки. У нас другие задачи. — Задачи задачами. Но небо-то — вот оно. — Сафина указала рукой вверх. — И оно наше. Не в смысле, что мы его захватили, а в смысле, что мы его видим. Понимаете? Рябинина не ответила. Она снова подняла бинокль и начала осматривать горизонт — методично, сектор за сектором, как её учили. Но где-то в глубине души она понимала, что Сафина права. Это небо было чужим. Но они его видели. И, возможно, когда-нибудь оно станет своим. — Ладно, — произнесла она, не отрываясь от бинокля. — Ты давай смотри в оба. А то звёзды звёздами, а безопасность — прежде всего. — Есть, — ответила Сафина и тоже подняла бинокль. И они продолжили вахту — две женщины под чужими звёздами, на страже корабля, плывущего в неизвестность. 04:55. Мостик «Тайфуна». Предрассветный час — самый тихий и самый тёмный. Луна уже зашла, солнце ещё не взошло, и океан казался бескрайним чёрным полотном, на котором лишь изредка вспыхивали блики от ходовых огней корабля. На мостике царила та особая, сонная тишина, которая бывает только под конец долгой ночной вахты, когда люди уже предвкушают смену и отдых. Вахтенный офицер, старший лейтенант Антон Колесник, вглядывался в горизонт через бинокль ночного видения. Рядом с ним, у пульта радиолокационной станции, сидел оператор — старший матрос Виктор Шаров, молодой, но уже обстрелянный специалист, который за пять дней научился различать малейшие помехи на экране. Чуть поодаль, у штурманского стола, бодрствовал лейтенант Чернов — тот самый, что всю ночь помогал Тихомирову чертить звёздную карту. Он вернулся на мостик час назад, сменив уставшего коллегу, и теперь пытался не заснуть, вглядываясь в показания компаса. Вахта была спокойной. Слишком спокойной. Колесник уже в третий раз обошёл мостик, проверил посты, перебросился парой слов с рулевым — и всё равно чувствовал, как веки наливаются свинцом. Он знал, что через час его сменят, и тогда можно будет наконец добраться до койки. Но пока нужно было держаться. — Товарищ старший лейтенант, — вдруг произнёс Шаров, и в его голосе прозвучала странная, незнакомая нотка. Колесник обернулся. — Что у тебя? — Я… не уверен, — оператор прищурился, вглядываясь в экран. — На самом пределе видимости, по пеленгу двести тридцать пять. Какие-то цели. Очень много. Они только начали проявляться. Колесник подошёл к пульту и склонился над экраном. Действительно, на самой границе, где обычно не было ничего, кроме случайных помех, теперь мерцали десятки крошечных отметок. Они были слишком далеко, чтобы классифицировать их, но сам факт их появления заставлял сердце биться чаще. — Усилить сигнал, — приказал он. Шаров покрутил ручки настройки, и изображение стало чуть чётче. Отметок было много. Очень много. Они двигались — медленно, хаотично, как будто… — Это не помехи, — произнёс Шаров, и его голос дрогнул. — Это реальные цели. Я не знаю, что это, но их десятки. Колесник выпрямился и подошёл к лобовому стеклу. На востоке, над горизонтом, уже начинало светлеть — робкие, бледно-розовые полосы предвещали скорый рассвет. Но что-то ещё привлекло его внимание. Какие-то тёмные вертикальные полосы, поднимающиеся от линии воды к небу. Они были едва заметны в предрассветных сумерках, но они были. — Дымы, — произнёс он, не веря своим глазам. — Это дымы. Чернов, услышав его слова, подошёл ближе. — Дымы? Где? — Вон там, — Колесник указал рукой. — На горизонте. Видишь? Чернов прищурился, вглядываясь в темноту, и через несколько секунд тоже увидел. Тонкие, едва различимые столбы дыма, поднимающиеся от воды. Их было много — пять, десять, может быть, больше. Они были разного размера, разной плотности, и некоторые из них, казалось, подсвечивались снизу оранжевым — как будто там, за горизонтом, что-то горело. — Это… — начал он, но осёкся. — Да, — тихо ответил Колесник. — Это не деревня. И не город. Это что-то другое. Он повернулся к Шарову. — Свяжись с БИПом. Пусть поднимут дежурного оператора дронов. И вызывайте капитана. Немедленно. — Есть, — ответил Шаров и потянулся к трубке внутренней связи. Колесник снова посмотрел на горизонт. Дымы становились всё заметнее по мере того, как светлело небо. Теперь он видел не только дымы, но и какие-то вспышки — короткие, яркие, как будто там сверкали молнии. Но небо было ясным. Это были не молнии. — Чёрт возьми, — прошептал он. — Это битва. Через несколько минут на мостик поднялась капитан Иванова. Она была в повседневной форме, но без фуражки, и по её лицу было видно, что она не спала — или спала очень мало. Следом за ней вошёл Скопин, застёгивая на ходу китель. — Докладывайте, — коротко произнесла она. Колесник шагнул вперёд. — Товарищ капитан, в четыре пятьдесят пять оператор РЛС зафиксировал множественные надводные цели по пеленгу двести тридцать пять, дистанция — восемьдесят-сто миль. Цели движутся хаотично. Визуально наблюдаем дымы — не менее полутора-двух десятков. Также фиксируем световые вспышки, предположительно — взрывы или огонь. Иванова подошла к лобовому стеклу и долго смотрела на горизонт. Теперь, когда рассвет уже вступал в свои права, картина стала ещё отчётливее. Дымы поднимались над водой, словно чёрные колонны какого-то мрачного храма, и их становилось всё больше. Вспышки, которые Колесник принял за молнии, теперь были видны невооружённым глазом — короткие, жёлто-оранжевые, они расцветали на фоне темнеющего неба и тут же гасли. — Это не просто корабли, — произнесла она наконец. — Это флот. И он сражается. Скопин, стоявший рядом, мрачно кивнул. — Похоже, мы нашли местных. Или они нашли нас. — Какая разница? — ответила Иванова. — Теперь мы знаем точно: мы не одни. И там, за горизонтом, идёт война. Она повернулась к Колеснику. — Боевая тревога. Поднять всех. «Гелиос» — в воздух немедленно. Я хочу знать, кто, с кем и насколько это опасно для нас. И передайте в БИП: пусть готовят анализ. Мы должны понять, во что мы вляпались. — Есть, — ответил Колесник и бросился выполнять приказ. По кораблю разнёсся вой сирены, вырывая людей из сна. Загрохотали двери, затопали ноги по трапам, зазвучали команды. «Тайфун» просыпался — не так, как просыпаются обычные корабли, а как просыпается хищник, почуявший добычу. Или опасность. Иванова осталась на мостике, глядя на горизонт. Там, в свете разгорающегося рассвета, дымы становились всё выше, а вспышки всё ярче. Где-то впереди, в сотне миль от них, люди — или те, кто был на них похож, — сражались и умирали. И «Тайфун» шёл прямо к ним. Конец седьмой главы.