На Олимпе

Прошло два дня, прошло бесконечно долгих два дня тишины. После того краха, того болезненного поражения они будто разошлись. Илья не звонил ему, не писал, игнорировал всех, кроме самых навязчивых спортсменов. Натянутая улыбка, почтительная вежливость со всеми и удалённые грустные репосты. Малинина подменили, откачали. Кажется, его родители пообещали ему частный остров или завод невеа, только бы он ответил согласием на предложение участвовать в чемпионате мира. Сердце Гуменника болезненно кольнуло. Его на чемпионат мира никто не звал. Петя хотел было вырвать его из этого круга людей, забрать, обнять, спрятать от всех. Но Малинин будто бы снова извернулся чем-то светящимся и лёгким, выскользнул из его любви так же быстро, как туда попал. Они расстались. Петя понял это сразу, как только он откатал свою прекрасную образцово-показательную программу Онегина, как задал планку для всех других фигуристов, как после этого фавориты стали валяться о лед. Именно тогда он всё понял. На Олимпе тесно, туда попадают лучшие или те, кто смогли воспользоваться слабостью лучших. Миша, конечно, их друг и всё такое, но он точно стал последним человеком, о ком Гуменник думал за эти дни. В голове крутилось только одно имя: Илья! Они не стали парой, они не вошли на пьедестал вместе, они просто болтались внизу турнирной таблицы и скрывали свое разочарование. Малинин проиграл ему… Проиграл так обидно и больно, но проиграл. Его сломали, его довели. Никакие романтические бредни, поцелуи и подарочки спонсоров не загладят боль внутри Ильи. Они больше не вместе. Так решил Гуменник, это было разумное решение. Илье не нужен парень, ему не нужен даже соперник, ему нужен его остров, поддержка приехавшей матери и усталая улыбка отца. Илье нужен дом и Старбакс напротив его квартиры в Л.А. Больше ничего. И пусть Петя сходит по нему с ума, почти воет волком от желания прикоснуться, ему нет места в этом страдании, оно глубоко личное. Но, как и весь ужас, его одиночество захлестывает сильно. Петя пытался общаться с другими спортсменами, в основном слушал. Просил всех высказаться на какой-нибудь счёт, начиная с цен в ресторане, заканчивая нечестным судейством и подгоревшим краешком пиццы. А хотелось не слушать, хотелось говорить! Долго, долго говорить, шептать нежности, обнимать и до самого окончания олимпийских игр не выпускать его из своего номера. — Так скажи ему, — Адель. Алая ведьма со взглядом таким чёрным, пронзительным, совсем не тонко чувствующая, настоящая, горячая, живая. Знала не потому, что понимала, она просто знала. Знала, как Гуменнику трудно. Знала, как он влюблен, знала, даже не спрашивая, словно ясновидящая, просто знала. И Петя даже чуть дрогнул, когда она, даже не спустившись с трапа, уже ударила его кулачком в ребро. Не сильно, хотела в плечо, но дотянуться вышло только в ребро. — Он занят, — отвечает ей Петя, проводя экскурсию по спортивному комплексу, где они проведут ещё много дней. — И чем же может быть занят Малинин? — Адель вскидывает бровь. — Его Олимпиада уже отгремела. — Своей жизнью, — Петя пожимает плечами, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Родители рядом, спонсоры, интервью. Ему сейчас не до меня. Аделия останавливается прямо посреди коридора. Мимо проходят какие-то волонтёры, но она их даже не замечает — смотрит на Петю в упор, и от этого взгляда хочется провалиться сквозь землю. — Ты дурак, Гуменник, — говорит она без злости, скорее устало. — Или притворяешься? — Что? — Я видела его сегодня у кофебара. — Адель скрещивает руки на груди. — Ты знаешь, какие у него глаза? Обычно они как у рок-звезды, который знает, что весь мир его обожает. А сегодня… Сегодня он смотрел на лёд и будто не видел его. Будто искал кого-то. И я знаю кого. Петя отводит взгляд. В горле застревает ком. — Мы… мы не вместе, — выдавливает он. — Я решил, что ему нужен воздух. Пространство. Он проиграл, у него стресс, ему не до отношений. — А ты спросил? — Адель делает шаг ближе. Голос тихий, но в нём столько силы, что Петя невольно поднимает глаза. — Ты спросил у него, чего он хочет? Или ты просто решил за него, как лучше? — Я… — Ты боишься, Петя. — Она качает головой. — Боишься, что если подойдёшь, он тебя оттолкнёт. Боишься, что твоя любовь не нужна. А знаешь, что на самом деле страшно? — Что? — Что он сейчас сидит где-нибудь в углу, сжимает телефон и ждёт, что ты напишешь. А ты не пишешь, потому что решил, что ты умнее всех на свете. — Адель вздыхает. — Ничего я не умнее, — глухо отвечает Петя. — У него отец, спонсоры, карьера. У меня нет даже приглашения на показательные. Ему не до меня! — Я видела его глаза, Петя. Он скучает так, что у меня сердце разрывалось. А ты тут рассуждаешь про воздух. Петя молчит. Внутри всё дрожит, как же так, Илья, что с ним сейчас, как он там. — Я не знаю, как к нему подойти, — признаётся Петя. Голос срывается. — Он закрылся ото всех. Даже на сообщение не ответит. — А ты приди не с сообщением. Приди сам. — Адель кладёт руку ему на плечо. — Просто постучи в дверь. Скажи: «Я здесь». И всё. Дальше он решит. — А если пошлёт? — Пошлёт — значит, на то воля божья. — Она пожимает плечами. — Но если не попробуешь — будешь жалеть всю жизнь. А знаешь, что хуже проигрыша на Олимпиаде? Проигрыш тут, в сердце. — Петя смотрит на неё. На эту маленькую, но такую сильную девушку, которая видит больше, чем все вокруг. — Почему ты мне это говоришь? — спрашивает он тихо. — Потому что вы оба мои друзья. И мне больно смотреть, как вы мучаете друг друга молчанием. — Адель улыбается — тепло, почти по-сестрински. — А ещё потому что я хочу видеть вас на показательных. Вместе. Это будет красиво. — Спасибо, — Петя выдыхает. В груди отпускает, будто воздух наконец нашёл выход. — Иди уже. — Адель уже разворачивается, но на прощание добавляет: — И запомни: если ты решил, что вы больше не вместе, ты должен сказать ему это лично. Не молчанием, не воздухом. А словами. Потому что он ждёт. А ждать, когда не знаешь, ждут ли тебя — это самое страшное. Она уходит, а Петя остаётся стоять посреди коридора. Мимо снуют люди, кто-то здоровается, кто-то просит фото. Он не замечает ничего. В голове только одно: «Он ждёт». Он идёт по улочке олимпийской деревни, и каждый шаг отдаётся в висках. Мимо проплывают лица — чужие, равнодушные, занятые своими олимпийскими заботами. Кто-то машет, кто-то окликает, но Петя не слышит. В ушах шумит кровь, а в груди колотится что-то огромное и горячее, что-то большее, чем золотой кусок на шее их общего знакомого. Думает о том, что скажет. Что вообще можно сказать человеку, которого отправили за золотом, а он вернулся с пустыми руками? Человеку, который привык быть лучшим, первым, недосягаемым — и вдруг оказался там, где никто не ждал. «Ты не виноват» — банально. «Я горжусь тобой» — фальшиво. «Всё будет хорошо» — глупо, потому что неизвестно, будет ли вообще хоть что-то. Петя перебирает слова, как чётки, и отбрасывает одно за другим. Ничего не подходит. Ничего не звучит правильно. А потом он думает о том, что у самого внутри — тоже подкапывает. Нейтральный статус, отсутствие флага, музыка, которую пришлось менять в последний момент, бесконечные вопросы от журналистов, на которые невозможно ответить по-настоящему. Тоже больно. Тоже тяжело. Но Илье — тяжелее. Потому что Илью родили побеждать. С пелёнок. С первых шагов на льду. Ему внушили, что он — золото, что любое другое место — катастрофа. И когда эта катастрофа случилась, мир рухнул прямо там, на самом золотом месте внутри него. Петя вспоминает, как сам падал. Как вставал. Как учился проигрывать и не ненавидеть себя за это. Илья этого не умеет. Ему не дали права проиграть. — Дурак, — шепчет Петя себе под нос. — Какой же я дурак. Два дня молчания. Два дня, которые Илья провёл в аду, а он, Петя, решил, что тому нужен воздух. Воздух! Ему нужен не воздух. Ему нужен кто-то, кто скажет: «Я здесь. Я никуда не уйду. Ты не один». В голове проносится последняя мысль: «А если он не откроет? Если пошлёт? Если скажет, что я опоздал?». Он поднимает руку. Стучит. Тишина была такой густой, что её можно было потрогать. Петя замер, напряжённо слушая. За дверью царила полная тишина. Ни шагов, ни голосов. Даже музыки, которую Илья обожал включать, когда оставался один, не доносилось. Он стучит ещё раз. Громче. И вдруг слышит шорох. Что-то падает. Приглушённое ругательство на английском. И снова тишина. Петя стоит, не зная, уйти или остаться. Сердце колотится где-то в горле. Он уже готов развернуться, когда дверь приоткрывается. Илья. Он выглядит… Петя не сразу находит слова. Под глазами тени, которых не было даже после самого тяжёлого проката. Волосы спутаны, будто он спал в одежде, а может, и не спал вовсе. На нём та самая толстовка, в которой он был в день произвольной — Петя узнаёт её по выцветшему логотипу на рукаве. — Чего тебе? — голос хриплый, безжизненный. Не злой. Просто пустой. Петя не отвечает. Потому что взгляд уже ушёл дальше, за плечо Ильи, в номер. Там творится что-то невообразимое. Вещи разбросаны по полу. Одежда, бумаги, какие-то значки, ленты — всё вперемешку. Стул опрокинут, на кровати гора смятых одеял, будто Илья метался, не находя места. У двери, прямо на пороге, громоздятся коробки — подарки от организаторов, от других спортсменов, от фанатов. Некоторые распечатаны, некоторые так и стоят нетронутыми. Рядом — букеты цветов. Когда-то красивые, теперь поникшие, лепестки облетели на пол, смешиваясь с пылью. И коробка с фруктами — Петя замечает, как на персиках уже проступают тёмные пятна, значит, стоят тут не первый день. — Ты слышал, что я спросил? — Илья не двигается, не приглашает войти. Просто стоит в проёме, заслоняя собой этот хаос. Гуменник смотрит на него. На эти глаза, которые при чужих всегда сияют, а сейчас — просто два тёмных провала, некогда яркие, голубые, ангельские. На губы, которые не улыбаются, даже не кривятся в привычной усмешке. На руки, спрятанные в карманах толстовки, будто он боится, что они начнут дрожать, если их выпустить. «Господи, Господи, помоги», — Гуменник читает про себя короткую молитву. Потому что это не то, что он ожидал увидеть. Потому что страшно. Не за себя — за него. — Илья… — голос срывается. Петя прокашливается, пробует снова: — Можно я войду? — Зачем? — в этом «зачем» нет агрессии. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость. — Затем, что я дурак, — говорит Петя. — Затем, что два дня молчал. Затем, что решил за тебя, что тебе нужен воздух. Илья молчит. Смотрит куда-то мимо, в стену. А Петя вспоминает, как сегодня на тренировке Илья прыгал. Неплохо прыгал. Собирал каскады, дорожки, вращения. Улыбался даже, когда кто-то из его команды подшучивал. И Петя подумал: «Ну всё, оклемался, справился, ему теперь не до меня». Думал. А сейчас стоит и видит правду. — Ты даже фрукты не открыл, — тихо говорит он, кивая на коробку. — Они портятся уже. — А, — Илья оборачивается, смотрит на коробку, будто впервые видит. — Да. Некогда было. — Он врёт. У него было два дня. Два дня, чтобы открыть коробку с фруктами. Но он не открыл. Потому что всё это время, кажется, просто лежал лицом в стену и ждал, когда боль утихнет. Петя делает шаг вперёд. Медленно, осторожно, будто подходит к раненому зверю. Илья не двигается, не закрывает дверь. Просто смотрит на него — и в этом взгляде столько всего, что Петя едва выдерживает. Боль потраченного времени кусает больше всего. — Я войду? — повторяет он. Илья отступает. Чуть-чуть, на полшага. Но этого достаточно, он переступает порог. Дверь закрывается за спиной, отсекая коридорный шум, чужие голоса, всю эту олимпийскую суету. Теперь есть только он, Илья и этот разгромленный номер. Петя стоит посреди хаоса и не знает, с чего начать. Коробки, одежда, какие-то бумаги — всё кричит о том, что здесь происходит что-то не то. Илья прислонился к стене у двери, руки дрожащие скрывает в карманах, взгляд затравленный в пол. — Давай я помогу убрать, — предлагает Петя тихо. — Хотя бы крупное. Чтобы ты мог дышать. — Ты пришёл убираться? — Илья поднимает глаза. В них мелькает что-то похожее на удивление. — Я пришёл к тебе. А убираться — просто… чтобы легче было. Петя не ждёт ответа. Начинает с самого очевидного — поднимает опрокинутый стул с бархатной спинкой, ставит на место. Аккуратно собирает рассыпанные значки в одну коробку. Личные вещи не трогает, только то, что явно не на своих местах. — I'm okay, Петь Really. I'm not thinking about death or anything stupid. It's just… it's in the past now. I just need a break. Need to breathe. — Гуменник замирает с коробкой в руках. Смотрит на него, нужно немного времени, чтобы перевести такую длинную фразу, осознать каждую крупицу сказанного. — Ты не обязан быть okay прямо сейчас, — отвечает, разобрав суть. Суть, от которой еще страшнее. Этот ангел говорит о смерти, какое расточительство. — Ты можешь просто быть. Илья усмехается — горько, безрадостно. — That's the problem. I don't know how to just be. Петя ставит коробку, пододвигает к Илье стул, указывает жестом на него, по-джентльменски подставляет под колени. Илья садится, будто ноги перестали держать. Опускает голову, смотрит в пол. Он стоит рядом. Борется с собой. Руки чешутся прикоснуться, но страшно — вдруг не надо? Вдруг Илья закроется ещё сильнее? А потом перестаёт бороться. Он протягивает руку и касается шеи Ильи — там, где пульс, где тёплая кожа под спутанными волосами. Проводит пальцами вверх, зарывается в кудри, гладит мягко, осторожно, будто Илья сделан из стекла. Илья замирает. Потом медленно, очень медленно прикрывает глаза. — Я скучал, — говорит Петя тихо. Голос дрожит, но он продолжает: — Так скучал, что хотел бросить всех. Даже Мишу, хотя он выиграл и заслужил поздравления. Хотел просто побежать к тебе. А вместо этого молчал два дня. Дурак. Илья молчит. Только дышит глубже, прижимаясь щекой к его ладони. — Почему не пришёл раньше? — спрашивает он вдруг. Тихо, почти шёпотом. — Мы же пара. Мы вместе. Почему ты не пришёл? Петя застывает. Пара? Они всё ещё пара? Невообразимая радость и печаль в этом слове. Пара. Почему же тогда он не пришёл к своей паре? Почему? Потому что решил, что так надо. Потому что подумал, что Илье нужен воздух. Потому что испугался. Потому что в голову залезла дурацкая мысль, что они больше не вместе, что Илья его оттолкнёт, что проще уйти самому, чем ждать, когда уйдут. Он открывает рот, чтобы сказать это. Но слова застревают. Потому что сказать это — значит признать, что он готов был сдаться. Что он почти сдался. Что он, Пётр Гуменник, который никогда не боялся трудностей, испугался любви, тех чувств, что вызывает в нём блистательный Илья Малинин. — Я… — голос срывается. Он не знает, что ответить. Точнее, знает, но не хочет признавать. Не сейчас. Может, никогда. Илья открывает глаза, смотрит на него снизу вверх. Ждёт. А Петя просто продолжает гладить его по голове и молчит. Потому что иногда правда слишком тяжёлая. Потому что иногда важно не то, что было, а то, что есть сейчас. — Я здесь, — говорит он наконец. — Я пришёл. Прости, что не сразу. И Малинин смотрит на него долго-долго. Потом кивает. Один раз. И снова закрывает глаза. Гуменник продолжает складывать вещи — спокойно, без суеты, будто занимается этим каждый день. Коробки с подарками аккуратно переставляет к стене, одежду собирает в одну стопку на кресле, бумаги ровной стопкой кладет на тумбочку. Личного не касается — только того, что явно мешает проходу. Потом идёт в маленькую кухонную зону. Открывает коробку с фруктами, перебирает — персики подпортились, но несколько яблок и груш ещё хорошие. Моет их в раковине, вытирает бумажным полотенцем, выкладывает на тарелку, нарезает ароматными дольками. Находит плитку шоколада в одном из пакетов — нераспечатанную, тёмную, делит на треугольники, выкладывает по краю. Из мини-бара достаёт лёд, наливает в два стакана лимонад итальянский, с лимоном и мятой. Ставит всё на небольшой столик, который придвигает ближе к креслу. Илья наблюдает за ним молча. Сидит на стуле, поджав ноги, и смотрит, как Петя хозяйничает в его домике. Взгляд уже не такой пустой, наконец-то будто от вечного сна пробуждается, сам удивляется, с каким теплом смотрит на дорогого человека рядом. — Это что? — спрашивает он тихо. — Романтическое свидание, — Петя оборачивается, чуть улыбаясь. — Раз уж я пришёл. Он находит в ворохе подарков свечи ароматизированные, в стеклянных подсвечниках. Поджигает. Выключает верхний свет. Комната погружается в полумрак. Оранжевые блики пляшут на стенах, делая хаос вокруг почти уютным. Гуменник садится рядом на соседний стул, и Илья расплывается в первой за дни честной улыбке. — Я хочу, чтобы ты меня простил, — говорит Петя тихо. — За что? — За то, что не пришёл раньше. За то, что молчал. — Илья молчит. Тянется к стакану с лимонадом, делает глоток. Потом ставит обратно. — Я сильно на тебя в обиде, — говорит он. В голосе нет злости — только усталость и что-то похожее на детскую обиду. — Почему не написал? — Петя поднимает на него глаза. — Я боялся подойти. Думал, тебе нужно пространство. — Because my mom took my phone, Петь. — Илья фыркает. Коротко, безрадостно. — Что? — Она отобрала. — Илья пожимает плечами. — Сказала, я слишком много сижу в телефоне и переживаю, вернее, накручиваюсь… Что такое «накручиваюсь»? — Ох… Это хуже, чем переживаешь. Это когда конца и края нет переживаниям… — Ага. — Илья усмехается, но в глазах тепло. — Вот именно поэтому отдала только сегодня утром. Сказала: «Больше никакого «ТикТока» до чемпионата мира». — И что ты там смотрел? — Всю ленту завалило моими падениями. — Илья кривится. — Рекомендации, Петь. Смешная подборка моих падений. Знаешь, как приятно? — У меня тоже, — тихо говорит Петя. — В рилсах? — И в рилсах. И в рекомендациях. И везде. — Илья смотрит на него. Долго. Потом уголки губ чуть приподнимаются. — Надеюсь, ты не лайкаешь эти видео. — Нет. — Петя качает головой. — Я только читаю комментарии. — Комментарии? — Под ними. Где всем тебя так жаль. — Петя отводит взгляд. — И моё сердце переполняется горем. — Илья застывает. Перестаёт дышать на секунду. — Я заставляю тебя горевать? — голос тихий, почти неслышный. — Да. Мне больно видеть твою боль. — I'm sorry, — Илья сглатывает. Отворачивается к окну, за которым горит огнями ночной Милан. — I didn't know. — Ты не виноват. — Они сидят в тишине. Свеча потрескивает, лимонад в стаканах нагревается, фрукты на тарелке ждут, когда их съедят. — Come here, — вдруг говорит Илья. Петя поднимается со своего, садится на подлокотник шикарного стула. Илья придвигается, кладёт голову ему на плечо. Обнимает за талию. — Это правда похоже на свидание, — бормочет он в рукав его голубой толстовки. — Я старался. — И это глупо. Но мне приятно, лучше, чем остров. — Правда лучше острова? — конечно нет, но Илья не скажет. Потому что от острова в его жизни-то особенно ничего не изменилось. А вот от того, что возлюбленный разрезал для него доспевшие фрукты — да. И ведь они сидят так долго. Пока свечи не начинают оплывать, пока лимонад не становится совсем тёплым. Илья тянется к яблоку, откусывает, жуёт. — Хочешь? — предлагает Петру. — Илья, я люблю тебя, — говорит Петя тихо, глядя, как огонёк свечи отражается в светлых глазах напротив. Илья замирает с надкушенным яблоком в руке. Смотрит на него долго, будто проверяет, не шутка ли. — Я тоже, — отвечает наконец. — Скажи это. — I love you. — Голос чуть хриплый, с привычной лёгкостью, но Петя чувствует — за этой лёгкостью прячется что-то настоящее. — По-русски, Илья. Скажи. — Малинин откладывает яблоко. Вздыхает, будто его заставляют делать что-то невероятно сложное. — Ты же знаешь, английский — мой первый язык, — бормочет он, переходя на защиту. — Я думаю по-английски. — А ты не думай. Просто скажи: «Я тебя люблю, Гуменник». Илья закатывает глаза, но на губах уже проступает улыбка, великолепная, живая, от которой у Пети внутри всё переворачивается. — Я люблю… Гуменник… тебя, — выговаривает он старательно, коверкая порядок слов, но так очаровательно, что Петя не выдерживает и смеётся. — Я тоже люблю тебя, Малинин, — отвечает он и вкладывает в эти слова всё, что копилось два дня молчания. Илья тянется к нему, утыкается носом в шею, дышит глубоко. — Знаешь, — говорит он куда-то в воротник, — завтра короткая программа у девушек. Аделия, говорят, в хорошей форме. — Да она лучшая, — Петя гладит его по спине. — Лёд, говорят, скользкий. Все жалуются. — Лёд всегда скользкий, — фыркает Илья. — Просто одни умеют на нём стоять, а другие — нет. — Ты умеешь. — Уже сомневаюсь. — Его трудно переубедить, но Гуменник постарается позже. Когда они смогут выйти на совместную тренировку. Они замолкают. Свечи догорают, комната погружается в полумрак, только свет от окна рисует полосы на полу. — Петь, — голос Ильи тихий, почти сонный. — М? — Останься. Пожалуйста. Гуменник замирает. В голове проносится тысяча мыслей — завтра выходит Адель, Вероника будет волноваться, в олимпийской деревне свои правила. Но Илья смотрит на него снизу вверх таким взглядом, что отказаться невозможно. — Веронике надо написать, — сдаётся он. Илья довольно улыбается и тянется к телефону с края столика, протягивает Петру. Тот пишет коротко: «Задержусь у друзей. Утром буду». Отключает звук, кладёт телефон обратно. Пока он пишет, Илья переползает на кровать, скидывает с нее лишнее — снова бардак. Но быстро находит любимую подушку и тут же начинает возиться на ней, отодвигается к стене, освобождая место. Петя ложится рядом, чувствуя, как матрас прогибается под весом двоих. — Сними хотя бы кофту, — бормочет Илья, дёргая его за рукав. — Неудобно же. — Петя послушно стягивает толстовку, остаётся в футболке. Илья тут же прижимается к нему, зарывается носом в плечо. — Волосы вкусно пахнут, — замечает Петя, вдыхая сладкий аромат — смесь фруктов, свечи и чего-то родного, ильинского. — Это ты фрукты нарезал, — Малинин улыбается в его футболку. — Теперь я как десерт. — Ты и так десерт, — Петя целует его в макушку, гладит по спине. — Самый сладкий. Спи. — Не хочу. — Надо. Завтра тяжёлый день. — И всё же тот засыпает, наконец-то засыпает. Лицо его выравнивается и становится таким юным, таким невинным. Какой же груз вины нес этот ангельский человек. Петя лежит, глядя в потолок, чувствуя, как ровно дышит Илья на его плече. В комнате темно и тихо. — Сладких снов, — шепчет Петя.

***

Утро ворвалось в комнату тонкими полосками света сквозь неплотно задёрнутые шторы. Где-то за окном гудела олимпийская деревня, но здесь, в этом маленьком номере, было тихо. Подозрительно тихо. Странно, подозрительно. Не было прежде дня, когда бы он просыпался в такой подозрительной тишине. Петя приоткрыл глаза и не сразу понял, где находится. А потом почувствовал тяжесть на груди — Илья спал, разметавшись на нём, уткнувшись носом куда-то в ключицу. Волосы наконец-то отпустили свою синеву, совсем зазолотились и щекотали подбородок, дыхание его теплое и глубокое. Точно такого же человека Гуменник полюбил в Америке — самое яркое и пронзительное, что было во владении того континента. Сегодня вся деревня с ума сходила по женскому фигурному катанию. Короткая программа девушек — событие, перед которым меркло всё остальное. Тренеры перетекли к подопечным, журналисты оккупировали трибуны, даже волонтёры обсуждали только шансы фавориток. На мужчин забили. И это было… прекрасно. Петя улыбнулся, глядя в потолок. Никто не придёт. Никто не постучит. Никто не дёрнет Илью на интервью или разминку. Они просто есть. Вдвоём. Впервые за долгое время. Он пошевелился, и Илья недовольно засопел, сильнее вжимаясь в него. — Доброе утро, — прошептал Петя, целуя его в макушку. Илья что-то промычал в ответ, не открывая глаз. — Я, наверное, пойду, — сказал Петя, пытаясь аккуратно выбраться. Главное было предупредить Илью, иначе тот обидится. Но, кажется, у того были иные планы на их время вместе. — Нет, — рука Ильи обхватила его талию, притягивая обратно. — Не смей. — Мне надо… — Ничего тебе не надо. — Илья наконец поднял голову. Глаза заспанные, волосы торчат в разные стороны, на щеке красная полоска от складки подушки. Самый красивый человек на свете. — Привет, — выдохнул Петя. — Привет, — Илья улыбнулся своей очаровательной улыбкой, от которой внутри всё переворачивается. — I'm so happy you're here. — Я тоже. — Нет, ты не понимаешь. — Илья приподнялся на локте, нависая сверху. — I missed you so much. Эти два дня… я думал, ты во мне разочаровался. — С чего ты взял? — Петя нахмурился. — Ты не приходил. Не звонил. — Илья отвёл взгляд. — Я думал… Ну, я проиграл. Так глупо, так больно. Думал, может, ты на меня теперь смотришь иначе. Может, я для тебя больше не… — Илья. — Петя взял его лицо в ладони, заставляя смотреть в глаза. — Ты идиот. — Что? — Я никогда в тебе не разочаруюсь. Слышишь? Никогда. Илья смотрел на него долго, изучающе. Потом выдохнул, будто всё это время задерживал дыхание. — Правда? — Правда. Знаешь, когда я увидел тебя после проката… не на пьедестале, не с медалью, а просто тебя — растерянного, уставшего, настоящего… Я влюбился ещё сильнее. — Врёшь. — Не вру. — Петя провёл большим пальцем по его скуле. — Потому что ты человек, Илья. Не машина для побед. И я люблю человека. — Илья моргнул. Несколько раз. Глаза заблестели. — Петь… — М? — I love you so much it hurts sometimes. — Тогда скажи по-русски. — Я люблю тебя, — выговорил Илья старательно, глядя в глаза. — Гуменник. Люблю. Очень. Петя улыбнулся, самое нужное, сказанное не в пылу страсти или бреда. Настоящее признание, настоящее ответное, и Гуменник, не справившись с эмоциями, притянул его для поцелуя, теплого, живого, утреннего. Илья пах сном и сладостью вчерашних фруктов, и своей особенной, ильинской ноткой, от которой у Гуменника кругом шла голова. Он целовал его, не торопясь, смакуя каждое прикосновение. Губы Ильи отвечали — сначала сонно, потом всё жаднее. — Я тоже тебя люблю, — шепнул Петя в перерыве между поцелуями. — Сегодня больше, чем вчера. И завтра будет ещё больше. — Так не бывает. — Бывает. С тобой — бывает. Илья засмеялся тихо, счастливо. И снова поцеловал его. Руки сами потянулись к одежде. Мешало всё: футболки, одеяло, этот дурацкий мир, который существовал за дверью. Петя стянул с Ильи майку и замер, разглядывая. — Что? — спросил Илья. — Ничего. Просто любуюсь. — Дурак. — Петя провёл ладонью по его плечу, по ключице, по груди. Кожа мягкая, розовая, тёплая, такая родная, что хотелось плакать. Он наклонился и поцеловал там, где билось сердце. Потом выше, в ямочку у горла. Потом ещё выше, возвращаясь к губам. Илья гладил его по спине, зарывался пальцами в волосы, шептал что-то бессвязное. Английские слова мешались с русскими, теряли смысл, оставалось только чувство. — I was so scared, — прошептал он вдруг. — Что ты уйдёшь. Что я останусь один. Что ты увидишь, какой я настоящий, и… и разлюбишь. Петя замер. Поднял голову, посмотрел в глаза — влажные, распахнутые, беззащитные. — Илья, — сказал он твёрдо. — Я люблю тебя настоящего. Не чемпиона, не звезду, не того, кто на пьедестале. Тебя люблю. — Правда? — Правда. И знаешь что? — Что? — Когда ты проиграл, я увидел в тебе человека. И влюбился ещё сильнее. — Илья сглотнул. Потом уткнулся лицом ему в шею и замер. Петя чувствовал, как дрожат его плечи — то ли от смеха, то ли от слёз. — Ты невозможный, — донеслось глухо. — Знаю. — Самый лучший. — Знаю. Я поцелую тебя? — и Илья притянул его за шею к себе, целуя раз, затем второй. Бесконечно долго. Потеряв счёт времени, потеряв себя в запахах, прикосновениях, вкусах. Петя исследовал его тело губами, будто впервые — плечи, грудь, живот, каждый сантиметр открытой кожи. Илья выгибался под ним, гладил по голове, шептал нежности пополам с ругательствами. — I love you, I love you, I love you, — как мантру, как молитву. — Я тебя больше, — отвечал Петя. — Неправда. — Правда. — Спорить будем? — Потом. Солнце поднялось выше, пробиваясь сквозь шторы тёплыми полосами света. Где-то за окном гудела Олимпиада, но здесь Петя целовал его, настоящего живого человека, которого больше не тянула к земле тяжелая медаль. Целовал медленно. Губы Ильи отвечали — жадно, благодарно, с тихими всхлипами, когда воздуха не хватало, но отрываться не хотелось. — Я люблю тебя, — выдохнул Петя куда-то в уголок губ. И снова поцеловал. И снова. Илья гладил его по спине, зарывался пальцами в длинные волосы, притягивал ближе. Ближе. Ещё ближе. Чтобы ни миллиметра между ними не осталось. Петя оторвался от его губ, спускаясь ниже. Целовал подбородок, шею, ямочку у ключицы. Чувствовал, как бьётся пульс под губами — часто, сильно, для него. Илья запрокинул голову, открываясь ещё больше. — Yes, — шепнул он. — Там… пожалуйста… Петя послушался. Оставил след там, где уже вечером никто не увидит — под ключицей, ближе к плечу. Илья выдохнул, выгибаясь, и снова потянул его к губам. Поцелуи становились глубже. Жарче. Руки сами стягивали последнее, что мешало — одежда полетела на пол, и теперь нитки не было между ними. Только кожа к коже. Горячо. Влажно. Необходимо. Петя целовал его грудь, спускаясь ниже. Каждый сантиметр — смакуя, изучая, запоминая. Илья дрожал под ним, сжимал простыни, тихо стонал сквозь зубы. — Петь… Петь, пожалуйста… — Что? — Ты знаешь. Петя улыбнулся и поцеловал его в живот. Ещё ниже. Обнимая напряжённые мышцы, вслушиваясь в сбившееся дыхание, когда его смоченные пальцы оказываются внутри его возлюбленного, и сам вздрагивает, когда слышит, как имя срывается с губ снова и снова. — Пожалуйста! — Он поднялся обратно, нависая сверху. Посмотрел в глаза — светлые, влажные, беззащитные. Илья смотрел в ответ и не прятал ничего. Весь был здесь. Настоящий. — Я люблю тебя, — прошептал Петя, входя. Медленно. Тягуче. До самого конца. Илья вскрикнул — тихо, приглушённо, закусывая губу. Обхватил его ногами, притягивая ближе. Впуская ещё глубже. Мир дрогнул. Поплыл. Растворился. Остались только они. Двое. Одно дыхание на двоих. Одно сердцебиение на двоих. Петя двигался медленно, смакуя каждое движение. Каждую секунду внутри него. Илья не отводил взгляда — смотрел, как меняется лицо Пети, как темнеют глаза, как губы шепчут его имя без звука. — I'm here, — выдохнул Петя. — Я здесь. Весь здесь. — Знаю, — Илья провёл ладонью по его щеке, вытирая выступивший пот. — Я чувствую. Ритм нарастал. Медленно, как прилив. Дыхание сбивалось, срывалось на стоны. Илья уже не сдерживался — выкрикивал что-то бессвязное, мешая языки, мешая молитвы и ругательства. — Don't stop, — шептал он. — Please… не останавливайся… — Не остановлюсь, — Петя целовал его в шею, оставляя ещё один след — там, где скроет воротник. — Никогда не остановлюсь. Илья выгибался навстречу, вжимаясь в него, отдаваясь без остатка. Каждым движением, каждым вздохом, каждым срывом голоса. — I'm so glad we're together, — выдохнул он вдруг, когда мир уже летел в пропасть. — Такой секс… он только… только когда любишь… — Только когда любишь, — согласился Петя, чувствуя, как внутри закипает. Их накрыло волной. Одновременно и Вместе. Илья кончил первым с криком, срываясь на всхлип, впиваясь ногтями в спину. Петя следом — глубоко, сильно, чувствуя, как Илья сжимается вокруг него, принимая всё. Они замерли. Тяжело дыша. Переплетённые. Мокрые. Счастливые. Петя рухнул рядом, притянул Илью к себе. Тот уткнулся носом в его плечо, обхватил рукой за талию. — Петь, — прошептал он. — М? — Я никогда… ни с кем… так. — Я знаю. — Откуда? — Потому что я тоже, — Петя поцеловал его в макушку. — Только с тобой. Только так. Илья вздохнул глубоко, спокойно, впервые за долгие дни.

***

Адель сидела перед зеркалом в своём номере, тщательно прокрашивая губы красным, который так любила. Оттенок — «победа», как она шутила. Сегодня короткая программа, сегодня день, когда нужно выйти и сделать всё. Или не всё, но так, чтобы никто не усомнился. Телефон на тумбочке вильнул. Сообщение. Она глянула мельком, не отрываясь от зеркала, и замерла с кисточкой в руке.

Петруччо

Адель моргнула. Потом ещё раз. Сердечко. Красное. Эмодзи. От Пети. Она уже открыла рот, чтобы удивиться, как пришло второе:

Петруччо

Мы с Ильёй придём на тебя сегодня смотреть. Ты проиграешь.

И третье, через секунду:

Петруччо

Мы болеем за Каори. И Алису и за остальных. За тебя не болеем ты проиграешь.

Аделя выдохнула. Медленно, со свистом. Потом улыбнулась — сначала одними губами, а потом и глазами в зеркало. Они снова вместе. Она не знала деталей, не знала, кто кому что сказал и кто кого простил. Но это сердечко, эти дурацкие подколы про «проиграешь», это «мы» — всё говорило само за себя.

Аделия

От флопников слышу. Вообще то я сегодня выиграю. Просто чтобы вы знали, на кого равняться.

За окном шумел Милан. Где-то там, в этом огромном олимпийском муравейнике, двое дураков наконец-то перестали быть дураками. А она выйдет на лёд и сделает своё дело. Потому что фаворит всегда проигрывает. А значит, у неё только одна участь. Победа.

Конец

или нет?