На Олимпе

Петр стоит за спиной, чуть наклоняясь — Илья ниже, и это привычное неудобство, от которого почему-то теплеет в груди. Пальцы находят край молнии у ворота. Черный костюм сидит идеально, но сейчас он должен сойти, выпустить, дать телу выдохнуть. Гуменник тянет незаметный крошечный язычок вниз. Медленно звенья расходятся одно за другим, открывая полосу спины — от шеи до лопаток, ниже. Кожа бледная, разогретая после проката, с чуть проступающей от волнений испариной. Илья попросил снять: новый костюм снять в одиночку почти нереально, а Гуменник всегда рядом, всегда. Даже в раздевалке, даже в душевой кабине всегда рядом, готовый помочь и с костюмом, и с холодными губами, требующими поцелуя. Петр справляется с этой ролью просто потрясающе. А потому Илья стоит ровно, расслабленно, он только что выплыл из музыки и света и еще не вернулся до конца. Где-то за стеной голоса прессы, спортсменов, хлопки дверей, обычная постпрокатная суета, а они вдвоем здесь, в полумраке раздевалки. Петр ведет молнию дальше, до середины спины. Не торопится. Ему нравится смотреть, как ткань расходится, обнажая позвоночник, как Илья дышит — ровно, глубоко, впуская спокойствие. — Не дергайся, а то собачку заест, — шепчет Петруша, хотя Илья и не думал дергаться, даже дышать лишний раз в его руках боялся, потому что у Гуменника такие руки, такие руки. От которых его кроет даже без каких-либо иных планов на вечер. Просто помогает снять сложный костюм, а Илья уже никакой. — Собачку? — Малинин хмурится, отпускает какую-то свою русскую часть души и теряется в словах возлюбленного. Свободной рукой Гуменник раздвигает края костюма на плечах, освобождая лопатки. Ткань скользит, обнажая доступную перламутровую кожу своего победителя. Большим пальцем нажимает на позвонок у основания шеи, и Илья выдыхает — долго, со вкусом, опуская голову. Светлые кудри падают на лоб, открывая затылок. Петр наклоняется ниже, целует туда, где волосы начинаются, в самый край. Мягко, почти невесомо. Илья вздрагивает — совсем чуть-чуть — и откидывается назад, прижимаясь лопатками к груди Пети. Теперь видно, насколько Ильюша ниже: макушка упирается в подбородок, а Петру приходится чуть согнуть колени, чтобы удобнее было. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Петр, продолжая вести молнию вниз. — М-м-м. Илья не открывает глаз. Руки висят вдоль тела, но пальцы чуть подрагивают — адреналин выходит. Петр знает это состояние. Сейчас надо просто быть рядом. Не говорить лишнего. Молния доходит до поясницы. Костюм расходится полностью, и Петр отводит ткань в стороны, кладет ладони на обнаженную спину — прямо на кожу бархатную, теплую, живую. Ведет от лопаток к талии, нажимая чуть сильнее, разминая. Илья наклоняет голову набок, открывая шею, и тот не удерживается — целует и туда. Коротко, сухими губами, касаясь только кожи. — Костюм хороший, — говорит Гуменник тихо. — Летит. Илья усмехается одними уголками губ, но не отвечает. Только сильнее приваливается спиной, доверяя вес. Петр принимает его, обхватывает руками, и теперь они стоят так, плотно, он сзади, Малинин в кольце чужих длинных, бесподобно сильных рук. Ладони Пети медлят на животе, оглаживают через ткань — просто успокаивающе, без намёка. — Завтра снова, — напоминает он. — Знаю. — Ты победишь, не бойся. — Я не боюсь. Он чувствует, как Илья улыбается. Это слышно в голосе, в его дыхании, в запахе. Илья уверен в себе, он счастлив. И от этого уже он сам улыбается, утыкаясь носом Малинину в висок. После сложных прокатов Илья всегда такой. Красивый, взлохмаченный, но как патока послушный в руках лежит и слова сказать не может. Петр целует висок, потом край брови, потом щеку, смещаясь вперед. Илья поворачивается, ловит губы, но поцелуй выходит коротким, смазанным, больше благодарным, чем романтическим. Собачка — это ведь железка на молнии? — Я хочу спать... сегодня с тобой. Пустишь? — просит Илья, и Петр понимает: дай ему покой, дай выдохнуть до конца, возьми к себе. Петр кивает, хотя Илья не видит, и возвращается к костюму. Тянет ткань с плеч, освобождая руки, потом подхватывает края на талии, помогает снять с ног — аккуратно, не торопясь. Теперь Илья стоит перед ним обнаженный греческий бог. Предмет для созерцания, не для пошлых мыслей, и Петя снова прижимается лбом к его затылку, обнимает. Закрывает глаза. Победитель в его объятиях, его победитель. — Спасибо, — выдыхает Илья. — Тебе спасибо.