На Олимпе

Середина мая. Лос-Анджелес.

Лья

садишься?

Петруччо

Через два часа.

У меня окно в иллюминаторе.

Я тебе пришлю фото.

Лья

конечно хочу

еще спрашиваешь

Пётр не отвечает, думает, какой кадр больше понравится Илье, смотрит на терминал «Пулково» сквозь грязное окно автобуса, который везёт их к самолёту. В кармане — посадочный талон на рейс «Санкт-Петербург — Стамбул» с одной пересадкой, чтобы добраться до Лос-Анджелеса. Двадцать часов в воздухе. Двадцать часов, чтобы сойти с ума от мысли, что на том конце его кто-то так страстно и верно ждёт. Пётр отправляет ему фото серой питерской взлётно-посадочной полосы, которая за долгое время в воздухе сменится плавящей подошву кроссовок калифорнийской полосой.

Лья

красиво

но ты красивее не выкладывай это в сеть

пусть это останется только между нами

я буду ждать тебя здесь

Илья убирает телефон. Смотрит на себя в зеркало в прихожей, на свои выцветшие серые джинсы, белую футболку под горло, поверх — чёрную лёгкую куртку и бежевые, выбранные мамой кеды. Волосы не уложены, просто расчёсаны и чуть вьются на концах. Никаких брендов, никаких часов. Он похож на обычного студента, который идёт встречать друга. — Ты уверен, что хочешь ехать один? — мама выглядывает из гостиной, но Илья уже застёгивает куртку на мелкие пуговки. — Вполне. — А если папарацци? — Мам, — он поворачивается к ней с лёгкой усмешкой, — в LAX каждый день проходят тысячи самолётов с моделями и рок-звёздами. Никому нет дела до того, чьё лицо видят только в зимний сезон. И потом… — он замолкает, — мы не будем целоваться у выхода. Мы просто… встретимся. Мама смотрит на него долго, потом кивает. Не спрашивает про «просто встретимся». Она уже всё поняла после Олимпиады. Илья так и не сказал ей прямо, но она видела, как он смотрит на телефон, как улыбается, когда приходит сообщение с синим сердечком. Маму не обманешь, она сразу опознала в этом подросшем уровне русского у Ильи, что всему виной его Онегин. И, кажется, от этого плюсы у всех, особенно у нее. Ведь теперь она спокойна, Илья в надежных руках. Мама убеждена, что только равный тебе, разделяющий твой спорт и проблемы человек способен искренне любить и любить, самое главное, взаимно. И потому она нежно лелеяла мечту все же увидеть этот ласковый взгляд, направленный уже на его Онегина вживую, а не только тайком в экран. — Дай ключи, — говорит она. — Я пригоню машину, а ты ну поправь волосы, Илья, он же тоже старается для тебя. Илья кидает ключи на полку. Еще с три минуты возится перед зеркалом. Новая прическа проще поддавалась укладке, но только красные щеки выдавали всю его нервозность с потрохами. Солнце Калифорнии в мае уже ласковое, но не жаркое — бархатное, как вчерашний закат. Ждёт мамину «Тойоту» и думает о том, что через семь часов у выхода международного терминала будет стоять человек, ради которого он готов забыть про любую публичность. Но боится. Боится, что когда увидит Петра — с этими его длинными волосами, с усталыми после перелёта глазами, с чемоданом, в котором наверняка лежит самый простой старый свитер, — он сорвётся. Побежит, отбрасывая все волнения, обнимет, запрыгнет на него прямо посреди толпы. Илья ненавидит себя за эту слабость. Он всегда был королём самоконтроля. На льду. Перед камерами. Перед миллионами. Но перед Петром Гуменником — нет. Никогда. Самолёт над небом Европы. Пётр не спит. Он уже пересмотрел два фильма, выпил три чашки зелёного чая и один раз сходил в туалет, чтобы умыться холодной водой. Сосед слева — толстый мужчина в клетчатой рубашке — уже давно храпит, свесив голову на плечо. Пётр завидует. Он не может отключить мысли. «А что, если он меня не узнает?» Глупость. Узнает, его невозможно не узнать, на нём буквально написано: «сбежал из России, если честно, возвращаться не хочу». А что, если узнает, но сделает вид, что мы просто знакомые, прошло так много времени, и всё то безумие для него просто интрижка? Ещё большая глупость. Зачем тогда он летел? Зачем Илья так старался его разговорить, узнать всё о его ожиданиях от поездки? А что, если я упаду? Споткнусь о ковровую дорожку? Скажу что-то не то? Я такой идиот, когда дело касается Ильи Малинина. Пётр трёт лицо ладонями. В салоне темно, только голубоватые огоньки над креслами и гул двигателей. Он достаёт телефон, открывает чат. Последнее сообщение от Ильи — «я буду ждать тебя здесь». Он пишет новое, хотя знает, что на высоте десять тысяч метров связи нет. Просто чтобы было.

Петруччо

Я лечу.

Я очень волнуюсь.

Я боюсь, что ты посмотришь на меня и подумаешь

Зачем я вообще пустил этого придурка в свой дом?

Отправляется. Конечно, не доставляется. Он смотрит на серую галочку и убирает телефон в карман. Через три часа самолёт начинает снижаться над Стамбулом. Пересадка. Ещё один перелёт. Пётр идёт по бесконечным коридорам аэропорта, чувствуя, как ноги наливаются свинцом. В голове одна мысль: «Я лечу к нему. Я правда лечу к нему». В очереди на посадку в Лос-Анджелес он замечает пару: девушка обнимает парня так, будто они расстаются навсегда, хотя самолёт всего через шесть часов будет на месте. Я бы мог целовать его так же, обнимать ещё крепче. Я бы никогда его не отпустил. Он садится в кресло, пристёгивается. Рядом — молодая женщина-иностранка с ребёнком, который сразу начинает плакать. Пётр не злится, улыбается ребёнку. Малыш замолкает и таращится на него огромными глазами. — Ты тоже летишь к своей любимой? — шутит женщина. — Да, — отвечает Пётр и сам удивляется, как легко это слово вылетает. — Она тебя встретит? — Он, — поправляет Пётр. И замолкает. Потому что в России он никогда не поправил бы. А здесь — неважно. Женщина улыбается и ничего не говорит. Только кивает, будто понимает всё без слов. Самолёт взлетает. Пётр смотрит в иллюминатор на огни города, которые становятся всё мельче, а потом исчезают в облаках. Он засыпает — наконец-то, на последнем отрезке пути. И ему снится Калифорния — просто дверь в квартиру Ильи. Открытая дверь. И свет внутри. LAX, международный терминал. Илья приехал за час до прилёта. Он кружит по парковке, находит место, глушит двигатель и просто сидит в машине, слушая, как стучит сердце. Мама оставила его одного — «встретишь и домой, хорошо?». Хорошо. Он заходит в здание аэропорта. Огромные окна, полосы багажа, таблицы с рейсами. Люди — сотни, тысячи — с чемоданами, с детьми, с цветами. Илья идёт к выходу из зоны прилёта, там, где стеклянные двери, за которыми появляются пассажиры. Останавливается у перил. Смотрит на экран: рейс из Стамбула прибыл. Таможня. Багаж. — Ещё полчаса, — шепчет он. Илья Малинин, которого крайне редко узнают на улицах Лос-Анджелеса, стоит в обычной одежде среди таких же обычных людей. И никто к нему не подходит. Пара человек бросила взгляд — и отвернулась. Девушка лет двадцати посмотрела чуть дольше, нахмурилась, будто пыталась вспомнить, где видела это лицо, но потом отвлеклась на телефон. Свобода. Анонимность. Летом он предоставлен сам себе. Летом он правда может искренне чувствовать что-то большее, чем просто минутную страсть. Он может верить и ждать и целовать, целовать. — Господи, — шепчет Илья, — только бы он не сбежал. Он поправляет воротник куртки. Достаёт телефон, пишет сообщение, но не отправляет — нет смысла, Пётр сейчас в самолёте или на таможне.

Лья

я здесь

у выхода

в черной куртке

и у меня трясутся руки

ты не представляешь как

Он отправляет. Только чтобы сообщение дошло, когда Петя включит телефон. Пётр стоит в очереди. У него в руках паспорт и зелёная карточка — Вероника всё оформила. Очередь движется медленно, как в замедленной съёмке. Он смотрит на часы: +10 часов к Питеру, но здесь — вечер, и за окнами всё ещё светло. Он вспоминает свою последнюю поездку в Лос-Анджелес. Тогда он шёл с этим же чемоданом, не зная, что через несколько дней окажется в квартире Ильи. А сейчас — знает. И это знание пугает больше, чем неизвестность. Офицер на таможне листает его паспорт, задаёт стандартные вопросы. Пётр отвечает автоматически: цель визита — тренировки, спортсмен, приглашение от клуба. Офицер ставит штамп. Гуменник забирает паспорт и идёт к ленте багажа. Всё случится совсем скоро. — Господи, — шепчет он, когда забирает чемодан. Теперь — выход. Стеклянные двери, за которыми толпа встречающих. И среди них — Илья. Если он приехал. Если не передумал, если не спрятался, если его не выхватили толпы фанатов и не разнесли на сувениры. Пётр толкает чемодан перед собой. Выходит в зону прилёта. И сразу видит его. Тёмная куртка, кеды, волосы чуть короче, чем в Милане, но так очаровательно топорщатся в свете солнца. Илья стоит у перил, наклонившись на них, и смотрит в сторону дверей. В руке телефон. Он не заметил Пети. Такой красивый. Кажется, самый красивый человек на земле. Гуменник замирает. Толпа обтекает его со всех сторон. Кто-то толкает чемоданом, кто-то говорит «excuse me». Он не слышит. Он смотрит только на Илью. Такой обычный. Не блестящий. Не чемпион. Просто человек, который ждёт кого-то важного, особенного. Его ждёт! И в этот момент Илья поднимает голову. Видит его. Замирает на секунду. А потом — бросает телефон в карман куртки и идёт. Почти бежит, но сдерживает себя, потому что вокруг люди. Потому что он боится. Потому что чувство, что толкает его сейчас навстречу, куда сильнее всего того, что он испытывал прежде. Пётр делает шаг навстречу. Ещё один. Как же он скучал. Илья ускоряется. Срывается на быстрый шаг. И вот они уже в двух метрах, в одном, в полуметре. — Привет, — выдыхает Илья. Голосом хриплым, будто он не пил весь день. — Привет, — отвечает Пётр. Илья протягивает руку. Пётр пожимает её. Это так формально, так глупо — здороваться за руку, когда внутри всё кричит о поцелуе, объятиях, о том, чтобы вжаться друг в друга и забыть про весь этот аэропорт. — Ты приехал, — говорит Илья. — Приехал. — Надолго? — На два месяца. Если Рафаэль Владимирович не выгонит раньше. Илья улыбается, и глаза эти прозрачные голубые блестят под светом или чем-то внутренним. Пётр замечает, что он дрожит. — Ты замёрз, тут ведь так тепло? — спрашивает Пётр. — Нет, — Илья качает головой. — Я волнуюсь. — Я тоже. Они стоят друг напротив друга. Чемодан между ними. Люди идут мимо, кто-то смеётся, ребёнок плачет, объявляют следующий рейс. Всем так плевать, у всех свои дела. И Илья правда может наброситься на него, обнять так крепко. Но он сдерживается, кажется, из последних сил. — Можно тебя обнять? — спрашивает Илья тихо. Пётр кивает. Илья делает шаг вперёд, обхватывает его за плечи, прижимается щекой к его шее. Петя чувствует, как бьётся его сердце — часто, громко, через куртку, через футболку. Он закрывает глаза и обнимает в ответ. Чемодан остаётся сбоку, никому не нужный. — Я так боялся, — шепчет Илья ему в плечо. — Что ты не приедешь. — Я же обещал. — Это все слова, они пустые… — Они стоят так долго — несколько секунд или несколько минут, Пётр не считает. Потом Илья отстраняется, смотрит на него снизу вверх — приходится задирать голову, приходится чуть вставать на носки. Гуменник вгоняет его в такое стыдливое неудобство, на редкость приятное и волнительное. Почувствовать себя меньше, почувствовать себя рядом с этим человеком — как прекрасно. — Поехали, — говорит Илья. — У меня дома холодильник полон еды, мама наготовила. Я сказал, что ты пока не готов ко встрече с ней. — Я не готов к встрече с твоей мамой? — Принимать похвалу от моего папы как фигуриста и представлять тебя как своего парня — это разное. Его парня… Пётр улыбается. Впервые за двадцать часов. По-настоящему. Они выходят на парковку. Илья ведёт его к машине. Обыкновенная, далеко не спорткар, обычная такая, добротная машина цвета мокрого асфальта, на которой мама приезжает в супермаркет. Пётр закидывает чемодан в багажник, садится на пассажирское сиденье. Илья — за руль. — Пристегнись, — говорит он. — Ты хочешь за мной поухаживать, да? — Тогда я бы тебе еще и дверь открыл. Не зазнавайся, Гуменник. — Илья заводит машину. Выезжает с парковки. Солнце уже садится, и Лос-Анджелес купается в том самом розовом свете, о котором он писал в сообщениях. — Ну как тебе? — спрашивает Илья, кивая на окно. — Красивый вид. — А я? — Пётр поворачивается к нему. Илья смотрит на дорогу, но краем глаза следит за реакцией. Гуменник молчит, потом осознает, что куда ни крути головой, везде вид шикарный. — Ты красивее любого вида из окна, ты это знаешь. — Знаю. Но хочу слышать от тебя. — Илья. — М? — Я очень скучал. И я очень боялся, что между нами ничего не получится, но ты говоришь про своих родителей и то, что я твой парень… Это так странно. — Между нами всё получится. Должно получиться. — Почему? — Потому что мы в таком состоянии уже год. У нас должно получиться по-настоящему. Пётр смеётся. Тихо, устало, счастливо. Илья улыбается, не поворачивая головы. Ему нравится, как этот хмурый человек смеётся. Никогда, кажется, не привыкнет к нему. Илья слушал этот смех в сообщениях, в голосовых, но вживую — совсем другое. — Илья, — говорит Гуменник, рассматривая яркий пейзаж за окном. — М? — А мы правда теперь пара? Илья задумывается. Долго. Так долго, что Пётр уже хочет сказать «забудь, глупый вопрос». Но Илья отвечает: — Я не знаю, как это называется. Но я хочу, чтобы ты был рядом как мой парень. Не только сегодня и не только когда мы вместе прорабатываем общую миланскую травму. Не только в переписке или редкими перебежками… Я готов пробовать больше, и ведь я давно обещал тебе отношения. Помнишь? — Это длинное определение для «пара». — Тогда просто — да. Давай встречаться по-настоящему, учти. У меня всегда ужасный беспорядок, и я буду лезть в твое личное пространство. — Я твой гость, Илья. У меня не может быть личного пространства. — Ты не мой гость, Петь. Ты мой парень, и ты можешь требовать от меня растрояния. — Никогда, Илья. Я не прогоню тебя. Я так соскучился. — Ы-ы-ы-ы, ладно… А вообще мы приехали, — говорит Илья, осознавая слова Пети. Он его не прогонит, всегда пустит в свои объятия, и он тоже соскучился, кажется, так сильно, что готов существовать в статусе его парня. — Я вижу. — Они неловко выходят из машины. Пётр достаёт чемодан. Илья открывает дверь подъезда. Лифт. Квартира на третьем этаже. Когда дверь в квартиру открывается, Пётр видит те же белые стены, те же драконы на полке. Но всё стало чище — никаких разбросанных вещей, никакого бардака. — Ты прибрался, — замечает Пётр. — Мама сказала, что тебя нельзя пускать в мою помойку… Я старался убраться ради тебя. Илья ставит его чемодан в угол. Потом поворачивается и смотрит на Петра. Долго. Так, что у того перехватывает дыхание. Илья способен на подвиги, особенно на такие, как уборка всего своего личного пространства. — И да, мама уже уехала. Здесь нет никого, — говорит Илья. — Только мы. Пётр кивнул, рассматривая тихую улыбку Ильи, его розовые, искусанные от нетерпения губы и чуть пунцовые скулы. Илья сделал шаг. Потом ещё один. Не отводил глаз, смотрел так нежно, но с вызовом, буквально требовал глазами просто любоваться на него. — Я тебя сейчас поцелую, — сказал Илья очень серьёзно, будто предупреждал. — Если ты не против. — Я не против, — выдохнул Пётр. Как он мог быть против поцелуев с таким человеком? Илья остановился в шаге, протянул руку и коснулся пальцами щеки Пети. Осторожно, будто пробовал на ощупь — настоящий ли? Не исчезнет ли? Пётр замер, чуть дыша, не спеша. — Я так долго ждал, — прошептал Илья. — Так давно хотел. Даже больше, чем год назад. Малинин приподнялся на носках медленно-медленно, давая Петру время отстраниться, если вдруг тот передумает. Но Пётр не отстранился. Он сам чуть подался вперёд, закрыл глаза и почувствовал сначала дыхание — тёплое, с мятой, которой Илья жевал жвачку в машине. А потом — губы. Первый поцелуй получился неуверенным. Почти робким. Илья коснулся его губ кончиками своих, будто спрашивая: «Можно?». И Пётр ответил — чуть надавил, разрешая, приглашая. И тогда Илья поцеловал его по-настоящему. Губы двигались медленно, изучали друг друга заново: форму, вкус, то, как уголки рта тянутся в улыбку. Илья прикусил его нижнюю губу — не больно, чуть-чуть, просто чтобы почувствовать, как тот вздрагивает и выдыхает ему в рот. Пётр запустил пальцы в волосы Малинина, такие мягкие, уложенные специально под его приезд. Он гладил их, перебирал пряди, а сам целовал — уже смелее, но всё так же бережно. Ему казалось, что если он нажмёт чуть сильнее, то этот звёздный человек рассыплется, как мираж. Но Илья не рассыпался, прижался ближе, положил ладони на грудь Петра, чувствуя, как колотится сердце. — Слышишь? — шепнул Илья, отрываясь на секунду. — Как оно стучит. Для тебя. — У меня тоже, — ответил Пётр и взял руку Ильи, приложил к своей груди. И как только получил согласный кивок, прижался к любимым губам. Целовал его так, будто пробовал на вкус каждую секунду: губы, щёки, уголок рта, снова губы. И Малинин отвечал, чуть запрокинув голову, позволяя, доверяя, тая. Илья первым отстранился — только чтобы перевести дыхание. Прислонился лбом ко лбу Петра. Глаза закрыты, ресницы дрожат. — Господи, — выдохнул он. — Как же я по тебе скучал. — Я знаю, — прошептал Пётр. — Я тоже. И тогда Илья просто обнял его. Обхватил руками за шею, прижался всем телом, уткнулся носом в плечо доверчиво, нежно, как представлял, как хотел сделать в аэропорту: прижаться всем телом, почувствовать, что любимый целиком с ним. Гуменник обнял в ответ — крепко-крепко, как не обнимал никого никогда. Он чувствовал каждую клеточку: как Илья дышит, как его плечи чуть вздрагивают, как пальцы сжимают ткань на спине. Они стояли так посреди комнаты. Свет от уличного фонаря падал на пол полосами, и одна из них лежала прямо у их ног, будто взлётная полоса, по которой они шли друг к другу. — Ты не представляешь, — сказал Илья глухо, не поднимая головы, — как я боялся, что ты не приедешь, ведь нам всегда что-то мешает. — Мешает, — согласился Пётр, гладя его по спине. — Но я здесь. — Ты здесь, — эхом повторил Илья. И вдруг засмеялся — тихо, почти беззвучно, но так счастливо, что у Петра защипало в носу. — Ты настоящий? Можно я тебя укушу? Проверю? — Не надо. Я настоящий. — Гуменнику тут же вспомнились сотни укусов и полупоцелуев, что они разделили друг с другом в прошлом. Илья поднял голову. Посмотрел на него снизу вверх, и в этом взгляде было столько любви, что Петру стало трудно дышать. Не пафосной, не киношной, а какой-то совсем простой, человеческой — с припухшими после поцелуев губами, со следами усталости под глазами, со счастливой, немного глупой улыбкой. — Знаешь, — сказал Илья, — я думал, что после Милана всё будет проще. Ну, мы же уже попробовали разное… Было всякое. А сейчас я стою и чувствую себя подростком, который первый раз поцеловался. — Я думаю о том же. Никогда не думал, что отношения могут строиться наоборот. — И правда, как-то вышло нелепо: сначала они занимались сексом, потом открывали душу, и, кажется, только сейчас в первый раз по-настоящему поцеловались… Только сейчас. — Это неправильно, да? — Правильно, Илья. Мне не с чем сравнить, — уверял его в своей правде Пётр. — У меня в первый раз… Просто такое сильное чувство. Илья снова прижался к нему. Теперь уже щекой к груди, слушая сердце. Пётр гладил его по голове, перебирал волосы, вдыхал запах — знакомый, калифорнийский, свой. — А твой отец он… — начал было Пётр. — Папа тоже всё знает, — перебил Илья. — Не говорил ничего, но знает. И он… не против. Сказал: «Илья, если мама тебе не открутила голову, значит, я не имею права». — Правда? — Гуменник внутренне выдохнул. Он больше не сможет бегать от его родителей. Рано или поздно он с ними встретится, и, наверное, после той встречи Калифорния и правда станет его вторым домом. — Правда. А твои? — И пусть родители Ильи куда прогрессивнее и примут любой выбор своего сына, лишь бы тот улыбался. В мире, откуда только сегодня прибыл Петя, всё не так ярко. — Я им пока не говорил. Хочу, чтобы сначала ты приехал в Петербург. Чтобы они увидели тебя. Поняли. — Поняли что? — Илья чуть смутился, осознавая, что он не предел мечты для героя России. — Что ты не золотая медаль, которую нужно заслужить потом и кровью и просто так повесить на стену. Ты человек, Илья, самый лучший. И пусть мне придется побороться, я всё равно хочу быть с тобой.