Прошлое избранницы

      Подобно тем, кто, вспоминая старых обидчиков, мстит людям, нисколько не замешанным в неприятностях с ними, воплощение Жизни, будучи неспособной вымолить прощение у пострадавшего, извинялась перед теми, кто был как можно дальше от него. Здесь начало применения её способности. Если ранее младшая Фрост почти не пользовалась ею, вспоминала о возможности исцеления лишь иногда и не задумывалась о необходимости и долге, то с тех пор она передавала энергию кому угодно попадающемуся. Целью была не столько помощь другим, — хотя, конечно, очень удобно думать, будто выполняешь нечто важное и полезное, облегчаешь другим жизнь и улучшаешь существование общества, — сколько искупление своей вины. А его не могло случиться по причине отсутствия нужной фигуры. Ни кто-то из школы, ни знакомые, с коими общение возникало лишь изредка, ни братья или сёстры по несчастной надобности поездок в общественном транспорте, покупок продуктов и прочих бытовых походов, не смогли бы оценить старания полукровки. Она их и не озвучивала. Жители города Четверых лишались своих недугов без объявлений и никогда не осознавали в ту же секунду, что они чего-то лишились. Понимание избавления посещало их позднее, когда детали дня забывались. Уже нельзя было вспомнить проскользнувшую молча мимо девушку в невзрачной одежде невыразительных цветов. Счастливые не представляли такого способа внезапной свободы от болезни, будь то надоевшая, годами следовавшая за ними, ужасно прилипчивая ерунда или внезапно полученный ожог. Они сходились на мнении, что просто не заметили, как невзгода оставила их, ведь были заняты другими вещами. И забывали об этом так же скоро, как об испаряющихся в памяти деталях дня, возвращаясь мысленно разве что по привычке и несколько недоумевая, словно в первый раз.       Тень, разделившая с Пятой участь целительницы, оказалась этим совершенно не довольна. Ей не приходилось мириться с болезнями тела и ждать, пока они её покинут, как будто она полностью самостоятельно подхватила ангину, отрезала себе половину пальца или прокувыркалась пятнадцать раз по земле на маленьком тарахтящем самокатике. Это оставалось выбором воплощения Жизни и только её неудобствами. Пусть принятие на себя всевозможных физических недугов и казалось Тени глупейшим решением, она ворчала и ругалась, но особенно не вмешивалась. Лишь в тех случаях, когда исцеление кого-то угрожало жизни полукровки, а, следовательно, и её соседки по разуму. Однако им обеим приходилось иметь дело с неполадками сознания. И поэтому Тень очень упрашивала Пятую лечить кого угодно, кроме постоянных посетителей "Чёрного серебра".       Юная душа, тебе наверняка вспоминались младшие Терра, чьи родители так и не возвратились в город Четверых. Бессмысленны были надежды на воссоединение семьи. К тому мгновению, как это стало ясно Анне и Марку, список неприятностей в их жизни удлинился в разы. К навязчивым знакомым, вдруг возомнившим себя всемогущими и способными решать подобные ситуации одним присутствием своим и парой выученных фраз, добавились загвоздки с бытом. Анна никогда не могла похвастаться хорошей работой, поскольку постоянной не имела — занималась творчеством, рукоделием, и доход её полностью определялся желающими купить безделушки. Её брат всегда оценивал занятие девушки как "чушь, не приносящую ни радости, ни пользы". Такие слова звучали часто, и в скором времени Анна вправду поверила, что на деле ей не нравится творить и занимается она этим лишь потому, что ничего другого не умеет. Люди пожелали у неё что-нибудь приобрести тогда, когда узнали о смерти предсказателей Терра; Марк произнёс, что сестрица его обретает внимание на фоне общей жалости и все показывают сочувствие, а не интерес к изделиям. Хоть комплименты покупателей и сохраняли добрую улыбку на её лице, смертная быстро отказалась от некогда привлекавших её нитей, пуговиц, пряжи и лент. Марк же потерял работу из-за крайне неуважительного отношения к окружающим. Его душа и впрямь была близка к астрономии, и до трагических событий он крутился около группы людей, что занимались исследованиями звёзд. Надеялся, будто однажды встанет наравне с ними, сможет называться "почти учёным", не обращая внимания на мелкое "почти". И всё ж подняться до заветной должности никак ему не удавалось. Исчезновение родителей, открывшее для Анны добродушие других, ничем хорошим для Марка не стало. К нему не относились иначе, и никто не осведомился даже о его самочувствии, как если бы ничего не случилось и никто не умер бы на востоке в ужасных мучениях. Сами не замечая своего поведения, исследователи нанесли зеленоглазому помощнику страшную обиду, за которую он принялся регулярно мстить. Маленькие пакости вроде чересчур горячего кофе или подножки для коллеги, сломанного табурета, испачканного чёрной краской доклада о прошедшем недавно изменении, испорченной рабочей одежды считались недостаточным отмщением за неуважение. К тому ж "почти учёные" и не думали предлагать Марку работать с ними наравне, напротив. Замечали его ещё меньше, чем ранее. Внимания добился сей некогда образцовый работник в тот момент, когда был пойман за подделкой стопки бумаг. Работая ночью, при гаснущей свече, он так был увлечён написанием неверного, что не услышал тихих приближающихся шагов. "Почти учёные" всегда ходили бесшумно. Думали, спугнут недостижимую истину лишним звуком. С той ночи вход в обсерваторию был ему закрыт, а на спину Марку, как выразился он сам, прилепили позорную наклейку.       Нетрудно догадаться, что Терра списывали все свои неудачи на ужасную гибель их матери и отца и изменившееся отношение окружающих. Легко и понять, что во всём случившемся обвинялась Изабелла Уайт, устроившая изгнание предсказателей. Всю энергию свою и целеустремлённость Марк направил на ненависть к этой даме, обратил в молчаливую ярость. Ему была противна милая улыбочка Изабеллы с фотографий в городских газетах. Он не выносил разговоров о ней, подслушанных тайком, и желал, чтобы все смертные навеки вычеркнули её из мыслей или хотя бы поменяли мнение о Белле на строго отрицательное. Марк хотел бы и сам забраться на крышу какого-нибудь дома в центральном районе и завопить во весь голос о деяниях Уайт, о том, как несправедливо всё сходит ей с рук и о том, как человеку достаточно просто быть миловидным и богатым, дабы отнимать у кого-то жизни. Пусть не своими руками, но подстраивать, чтобы так оно и произошло. И радоваться у себя в прекрасном особняке семейному счастью и искусственному благополучию. Однако Марк понимал: его не стали бы слушать, сочли бы за сумасшедшего, за очередного завистника Уайтов. К тому же после его провала в едва-едва зарождающейся карьере исследователя-астронома ему и надеяться не стоило на внимание жителей.       Анна же не показывала интереса к чувствам брата. Её способом справиться с горем и утратой стало избегание внешнего мира. Женщина скрывалась в собственных мыслях, днями напролёт сидя у себя в пыльной комнате и либо выполняя какую-то монотонную, мелкую работу, либо просто смотря в стену перед собою. Она не разговаривала ни с кем и не стремилась к разговорам. Обсуждения не вернули бы ей родителей и нормального брата, не возвратили бы положение в обществе и не дали бы шанса на исправление всего. Быть может, смысл в общении и оставался, Анне просто не было его видно. Её взгляд был затуманен скорбью и сожалениями, а речь спуталась в комок слёз и шептания просьб прощения. Извинялась она обыкновенно за что-то повседневное, к примеру, за случайно пролитый чай или за упавшее по неосторожности со стола полотенце. Вся домашняя рутина была оставлена на неё, и о другом порядке не шло и речи; Марк не оставлял ей возможности иной, ибо чаще всего показывался в настолько разъярённом виде, что сестра предпочитала не раздражать его ещё более и тихо сделать всё, чего от неё ожидали. Пару раз она подумывала о встрече со старыми знакомыми; когда же подходило время эту встречу назначить, у Анны находились дела по хозяйству или обнаруживалось внезапно одержавшее победу безразличие ко всему.       Календарь на стене около входа в кухню не сменялся с тех пор, как подошёл однажды к концу последний месяц тяжёлого года — первого из многих не менее трудных. Анна не наблюдала за сменой погоды. Редко выходя на улицу, она одевалась так, как следовало бы согласно времени года за окном, однако совсем сего не замечала. Одежда даже не ощущалась в её руках как что-то материальное, а ветер, холод или дождь не проникали в сознание. Оставались на коже лица и потрескавшихся рук, откуда исчезали так же невидимо. Вещей в комнате женщины становилось меньше и меньше. Куда-то она их девала. То ли отдавала кому-нибудь, то ли продавала по самым низким ценам, то ли выбрасывала по пути за покупками. Быть может, ими распоряжался Марк. В любом случае, Анна не запоминала и того, и расставание с некогда любимыми предметами не приносило ей ни облегчения, ни грусти. Казалось, она вообще утратила привязанность к вещам и занятиям, и совершала одинаковые действия ежедневно, как делает это созданный умелым механиком прибор, предназначенный для исполнения только одной или нескольких задач и не умеющий отклоняться от предписанного пути. Ничто не меняло её выражение лица, и со временем она перестала бормотать себе под нос извинения. Наверное, Анна произносила их теперь мысленно. Одновременно с тем исправляла "ошибку" так скоро, как позволяло ей её размытое зрение и с опозданием реагирующие на сигналы мозга конечности. Или ей казалось вовсе бесполезным извиняться перед тем, кто никогда её не прощал.       Марк не задумывался о состоянии сестры. Его совершенно не волновало, как себя чувствуют остальные, если самого его поглощала нечестность Земли. Агрессия и обида напитывали каждое его действие, а в глазах поселился блеск озлобленности. Единственным человеком, появлявшимся то и дело рядом по причине простых обстоятельств, была Анна. Потому ей приходилось убирать осколки летевших в стену тарелок, поднимать отброшенный ногою табурет и ставить его на место, протирать растёкшуюся по поверхности стола воду, что до этого была в ныне опрокинутом всем назло стакане. Молчать в ответ на желание брата ворчать, огрызаться и цепляться к любому движению. Моргать и домывать посуду, когда тот резко вставал из-за стола и уходил прочь, громко топая, швыряя от себя всё, что подворачивалось под руку и выкрикивая ругательства вперемешку с проклятиями. Сжимать пальцами ткань юбки, но не уклоняться от замахивающегося на неё кулака. Анна знала, её не посмеют ударить. Хотя бы потому, что она ещё пригодится Марку. Но как же она хотела никогда больше не пригождаться Марку.       В очередной одинаковый для Терра день мысли Марка наконец обрели конкретный облик. Его озлобление приняло форму желания мести. Ему хотелось показать Изабелле Уайт, куда повернулась по её милости их с сестрой жизнь, и, коли это возможно, заставить даму испытать те же горечь и бесполезное негодование. Смертный пришёл к высказыванию, что справедливость непременно должна быть восстановленной, и что ему необходимо в этом участвовать как оскорблённой стороне. Однако вместе с тем Марка впервые посетил страх. Действия, так чётко и легко обрисовывавшиеся в его воображении, в реальности становились невыполнимыми. Много раз мужчина со слипшимися волосами, напоминающий издалека чуть запылившееся тёмное пятно, смотрел на дом Уайтов. Он никогда не подходил слишком близко, дабы не запомниться никому — в тревожные времена в людях обнаружилась невиданная ранее подозрительность, и они чересчур хорошо запоминали отдельные вещи. Повторяющийся изо дня в день вид фигуры наполовину бездомного рядом с богатыми домами мог привлечь ненужное внимание, и в случае чего Марка бы обвинили в чём угодно. Точка наблюдения каждый раз менялась, и никогда наблюдатель не задерживался там дольше, чем на пару минут. Этого времени хватало для укрепления осознания: он ничего не сможет сделать, любое его движение будет отчаянным, но бессмысленным.       На деле, юная душа, ему доступно было многое, но для того пришлось бы проявлять хитрость и изворотливость, коими Марк не обладал. Его всегда ловили на любом хулиганстве, и зачастую дело даже не было доведено до конца, а наказание уж назначалось. Годы учёбы, работы, жизнь дома, когда родители были живы — любой из этих периодов доказывал неспособность человека действовать быстро и незаметно, за чужими спинами, при том сохраняя первоначальный тёмный умысел. Вера в свою неудачливость задерживала Марка. Однако вера в абсолютное превосходство семьи Уайт останавливала его окончательно, разворачивала и гнала домой, в единственное место на Земле, где у него сохранился хоть какой-то статус и где с ним бы считались. В его глазах Изабелла была возвышенной, изнутри сияющей фигурой; ей простили бы всё, и она была вольна делать что вздумается, ведь людям удобнее и привычнее соглашаться с теми, кто всегда пользовался уважением, нежели разбираться в историях чужих семей. Сгорбившийся силуэт с угрюмым лицом, проклиная мысленно всё вокруг, переулками исчезал во тьме, решал подумать над способами мести ещё немного и вернуться потом. Но вот список путей отмщения рос, а смелости никак не прибавлялось, и становилось тем меньше, чем больше злодеяний придумывалось.       Отказываться от идеи Марк не намеревался. Справедливость он планировал вернуть если не собственными руками, то руками, практически ему принадлежащими, разве что растущими не из его туловища. Измученная рутиной сестра — вот кто должен был стать инструментом возмездия. Она не посмела бы возразить или отговаривать. Она согласилась бы на что предложат лишь для того, чтобы выбраться из унылой повседневности, замкнувшейся вокруг неё прозрачной стеною. Смертный понимал это.       С Анной поделились идеей мести и, не получив никаких слов и эмоций в ответ, объявили её главной по сему делу. Женщина приняла это как данность, не пытаясь что-то изменить. Поначалу ей подумалось, будто Марк бредит, говорит не всерьёз. Однако позднее стало ясно: брат серьёзен во всех словах своих, и это безумное предложение — не особенное. Анне терять было нечего. Всё, имевшее ценность, давно было утеряно, и даже отношения с остатками семьи безнадёжно испортились, превратились в скандалы и ругань. «Если так исправится хотя бы что-нибудь, то я согласна помочь тебе», — проговорила наконец женщина, посмотрев в зелёные глаза напротив. У брата они сохранили исходный тёмно-зелёный цвет, а у сестры выцвели почти до серого. Прозвучавшая фраза даже обрадовала Марка. Он выдавил из глубин своих внутренностей подобие одобрительной улыбки.       Анна старалась отложить страшные раздумья до самых последних времён. Она могла представить примерно, чего от неё ждут и хотят, но напрямую не вступала в план до тех пор, пока угрозами её не заставили это сделать. Зная, что здесь никто не даст ему отпор, не скажет слова против и не отвесит сдачи, мужчина не стеснялся прибегать к действиям. Поначалу он поручал только выполнить части уже придуманных планов. Они оказались столь ничтожны, что не замечались никем, тем более — Изабеллой. Тогда начались требования к Анне. Сознание женщины никогда не держало в себе обиду, подлость или злопамятство, и от неё просили почти невыполнимого, параллельно с тем обвиняя в никчёмности. Договор с Два, позволивший надеяться на малую помощь, позднее будет официально подписан Цифрой Решения, но первая сторона проговорила условия в то мгновение. Тогда же Терра подхватили болезнь, медленно уже разраставшуюся в их организмах и крепнувшую с каждым часом.       Неладное со здоровьем они заметили намного позднее, когда обыкновенно редкая тошнота стала занимать по половине дня, а движения контролировались так трудно, что передвижение на ногах делалось практически невозможным. Пользование немногочисленным общественным транспортом являлось плохим приключением. Из-за внезапного недомогания, которое возникало при монотонной тряске автобуса или регулярных его резких остановках. Из-за осуждающих взглядов других пассажиров, явно желавших, чтобы люди в обносках поскорее покинули автобус и не попадались более никому на глаза. Из-за нехватки денег на проезд. Страх уже не мешал им ездить, нарушая правила оплаты, однако быть вышвырнутыми на обочину посередине пути им тоже не слишком хотелось. И всё же одна из ужасных поездок принесла им облегчение.       Случайное столкновение с девушкой, едва держащейся на ногах и на лицо выглядевшей не лучше самих Терра, почти сразу принесло им осознание своей удачи. Такое случалось редко, однако близнецы чуть ли не мгновенно поняли, что были исцелены. Ушедшие предсказатели частенько рассказывали о Пятой, и Марк с Анной выучили всё известное о ней из предположений. Одно только различало здесь сестру и брата. Анна была бесконечно благодарна возникшей неожиданно на их пути девушке, даже просила меня передать ей при случае, сказать, что будет ей вечно обязана. И вправду вечно, юная душа, по крайней мере, так было задумано, ведь воплощение Жизни не только вылечила несчастных, но и бессмертие им подарила. А Марк считал последнюю из номеров глупейшим в мире созданием, которое разбрасывается энергией куда попало и совсем не думает о реальном своём значении; вместо размышлений о том, как можно принести настоящую пользу, бегает где-то и лечит прохожих, кто под руку попадётся. И сестрицу он называл тоже дурой, ибо она благодарила такую.       Сей момент придал сиротам некой решимости. В ту же ночь они совершили первое действие — истинное активное действие. По апрельской сумеречной прохладе пробрались они к дому семьи Уайт и подожгли его. Почти в открытую.       Пожары в тревожное время в жилых домах вообще происходили частенько. Люди не теряли надежды связаться с главной правительницей, призвать её как-то, поговорить с нею, почувствовать присутствие Два. Поскольку цветом энергии души одной из ушедших был оранжевый, во многих ритуалах призыва и связи играло роль пламя. Жгли бумагу с обращениями, написанными преимущественно чернилами, а иногда и не чернилами. Жгли что-нибудь ненужное, показывая готовность попрощаться со всем лишним ради явления Второй из номеров, и что-нибудь нужное, проявляя смелость отказаться от всего вообще, лишь бы Два вновь показалась. Жгли, наконец, деревяшку, и, пока она не начинала обжигать пальцы, произносили латинские фразы, привычные и знакомые с малых лет. Неосторожность смертных редкостью не была. Большинство случайных возгораний успевали вовремя потушить. Порой приходилось привлекать к этому соседей. Но в особенности никто из жителей не успел ещё пострадать. Кроме, разумеется, Изабеллы Уайт.       Пожар охватил дом стремительно. Было слышно снаружи, как ломается мебель, как трещит дерево и визжит животное. Как люди, проснувшись с большим опозданием, суетятся, пытаются ухватить самое нужное и выбежать из горящего здания поскорее. Стояла тишь. И ни один из соседей не выглянул из зашторенных окон, досидевшись до мгновения, когда жилище семьи уже совсем скрылось за стеною рыжего огня, а дым душил даже самых боязливых. Красивее этого пламени был тот всепоглощающий огонь, что заперт навеки в одиночестве ради безопасности иных измерений. А виновница страшнейшего во всех временных ветвях пожара скрылась в неизвестности, и никто не заметил её, выбегающую в первые минуты горения дома и бесшумно устремляющуюся в грязные переулки. Тиффани допоздна засиделась тогда в гостиной.       Она направилась к тёте, Аделине Кларк. Хотела рассказать ей, что творится с домом, позвать её на помощь. Желала надеяться, что мать и отец её сидят сейчас у Адель и смеются за кухонным столом, а в руках у каждого — по чашечке с наполовину выпитым чёрным чаем. Или зелёным, а, быть может, фруктовым. Но окна обители хозяйки антикварной лавки были черны, как сама ночь, а на настойчивый стук в дверь и крики племянницы никто не ответил.       Тифф просидела там до рассвета, периодически постукивая по дереву, словно на эти утихающие звуки могли откликнуться спустя несколько часов, если раньше не слышали. С центральных улиц шума больше, чем от безмолвного здания. Люди причитали, сокрушались, сожалели, делились со знакомыми сплетнями и догадками, пересказывали события. Конечно, их рты открылись тогда, когда ничего поделать уже было нельзя. Изабелла Уайт и Лиам Уайт были встречены моей приближённой и сопровождены в свою новую обитель. Герта, глядя на Изу, разглядела в ней своенравную особу, слегка склонную к высокомерию. Лиам же был описан ею как размазня. А за Тиффани пришла миловидная дама, коей годы старости уже дышали в спину, и, всячески пытаясь выразить соболезнования и называя девушку ласковыми словами, проводила её в приют для детей-сирот. Юной Уайт недавно исполнилось семнадцать лет, и пришлось последовать за воспитательницей в место, не так давно основанное добрыми людьми.