Benedictio Quarti numerorum
2 мая 2026 г., 14:46
Не все жители в тревожные времена сделались раздражёнными, подозрительными, придирчивыми личностями. Как правило, те, кого ты видишь, юная душа, говорят более о том, что им не нравится. В городе Четверых оставались неравнодушные к чужому горю, сочувствующие смертные. По их предложению и был основан приют для детей-сирот. Таких насчиталось немало. Старшие члены семей почему-то взяли в привычку сбегать раньше сроков в Небытие. Что-ж, понять можно. Дети же до своего совершеннолетия проживали в этом доме. Пускай условия были далеки от шикарных гостиниц, а многие воспитатели злили и без того обиженную на мир молодёжь, место было для большинства проживающих хорошим. Несмотря на неприятности и перепалки, драки, кражи, угрозы и прочие страсти подростков, почти у всех из них сохранились добрые воспоминания о соседях и редком времяпрепровождении наедине с полюбившимися тётушками-смотрительницами.
Приют представлял собою двухэтажное здание. На первом этаже располагались обители девочек, а на втором — мальчиков. Комнаты разделяли народ по двое. В каждой размещался шкаф до потолка, низенькие кровати, табурет и случайно доставшаяся заселяющимся мебель — она была как странный приз за участие в конкурсе чтецов. Чаще всего доставалась тем, кому меньше надобилась. Потому происходили обмены: комод на ковёр, ковёр на цветок в тяжёлом горшке, цветок на напольную лампу, лампу на кресло. Мебель воспитатели получали для подопечных своих в подарок, как пожертвование от горожан. Были и одиночные комнатки, но в них на кровати недоставало подушек. Впрочем, Тиффани это не пугало. С подушкой спать она ненавидела.
На каждом этаже в конце коридора находилась уборная. Лестница была одна, со стороны главного входа, и поэтому порой легче было бы забраться по кирпичной стене в окно своей комнаты, чем ждать, пока все вдоволь натолкаются и освободят ступеньки. Только вот на втором этаже многие окна не открывались. Помещения без заколоченных окон доставались тем, кто за время пребывания в приюте подтверждал свою стабильность и не вытворял ничего сомнительного. Одна бабулька уж очень боялась смертей и настояла на таком их предотвращении. Но от духоты юноши не страдали, ибо всё равно где-то имелись щели или дырки, куда задувал прохладный ветер, а зимой иногда залетали снежинки. Отопление отсутствовало.
Столовая находилась в подвальном помещении. Там же было хранилище инструментов, порой пригождающихся для какого-нибудь ремонта. В основном выполнять работы по починке приходилось юношам, и они, для виду возмущаясь, управлялись с порученным менее чем за пару часов. Брались за дела всегда сообща. Исключая, конечно, тех, кого в общую компанию по некоторым причинам не принимали. Сироты закрывали глаза на недостатки друг друга, на особенности образа жизни, неприятные привычки и манеру поведения. Однако, если кто-то из жителей приюта не желал так же примиряться с поведением остальных, друзей у него никогда не нашлось бы. Третьим известным помещением внизу был учебный кабинет, совмещённый с библиотекой. Дети ходили в обыкновенные школы. Не требовалось отделять их от детей с родителями. Если в один день ребёнок жил в полной семье, то в другой день он мог уже попасть в приют. В том кабинете подолгу сидели любители чтения и те, у кого не было письменного стола для выполнения дополнительных, практических и домашних заданий. Стоит отметить и то, что здесь собирались юные души в возрасте от одиннадцати до семнадцати лет. Самым младшим какое-то время пожил мальчуган с почти белыми волосами; ему было восемь. Вскоре его забрала под опеку одинокая женщина. Совсем маленькие дети практически не лишались отцов и матерей. Наверное, Два как-то позаботилась и об этом. Сделала так, чтоб её энергия не разрушала неокрепшие семьи.
Оказавшись в приюте, Тиффани мысленно составила его схему со всеми жителями. Всё делилось на две компании: первая — "мужская", во главе с каким-то грязноволосым, как для начала назвала его Уайт, вторая — "женская", без главы. Среди девочек не было замечено такого, чтоб они выделили одну и вились вокруг неё за отличительное умение или не свойственную другим черту характера. Мальчишки же, которые в основном были помладше девочек на пару лет, избрали вожаком некоего Моргана и уважали его, как номером помеченного. Он был самой обыкновенной чудаковатой фигурой. Это считалось достойной причиной. Существовали и отдельные лица второго этажа, отказавшиеся вступать в компанию добровольно или не принятые туда почему-то. Поскольку дети в большинстве проявляли терпимость к выходкам себе подобных, стоило постараться и выдумать что-нибудь вправду возмутительное для них, дабы быть вышвырнутым из дружной команды. Тифф подумала сначала, что дружной команда была лишь с виду. Здесь она ошиблась.
Поодаль от других держались всего двое. Один из них, лысый мальчик лет четырнадцати, постоянно извинявшийся перед всеми, вскоре отправился жить к еле передвигающейся старухе. По всей видимости, к родственнице, которой была необходима помощь в быту. Второй же как существовал в детском доме с малолетства, так и продолжил. Как беззвучно выразилась Тиффани, ему досталась внешность чуть получше, чем "главарю компании". По крайней мере, волосы он точно мыл. Пускай и не расчёсывал — рыжие пряди, хоть не были кудрявыми, перепутывались и склеивались благодаря полному безразличию их обладателя. Тот только подстригался самостоятельно, и то стриг "солому" на голове, никак не пытаясь разделить волосы и не заботясь о ровных линиях. Одежду юноша, казалось, таскал уже больше трёх лет непрерывно. Водолазки, столь любимые им за практичность, выглядели коротковатыми. Те, что рвались, смертный зашивал столько раз, сколько получалось это сделать. Когда не выходило, рукав со злополучной дыркой на локте просто отрезался и водолазку носили без одного рукава. По неясному проклятию дырки всегда появлялись на его одежде в одном месте. Изгнанника звали Ньютом. Ньют сам шил себе странноватые брюки, сооружал из ненужных кусков ткани ерунду, напоминавшую шарфы или платки, или просто обматывался тканью, когда вся одежда была испачкана грязью или ненавистной ему чёрной краской, пахнущей отвратительной химозой, которую успешно вылили на него особо хулиганистые мелкие соседи. Выражение лица у рыжего всегда сохранялось угрюмым и недовольным, будто он заранее осуждал каждого, кого видел. Нахмуренные брови, похоже, не умели принимать другой формы. О нём отзывались, как о воришке, и только из-за этих слухов двери на втором этаже запирались. Если исключить Ньюта, между юношами царило доверие. Всякий был уверен в надёжности товарища и в том, что вещи не будут украдены или испорчены. Однако сии сказания не являлись всецело лживыми. Быть может, малость преувеличенными. Ньют впрямь был склонен присваивать себе плохо лежащее. И хорошо лежащее тоже.
Тиффани держалась с отстранённостью и недоверием. Ей не была приятна забота девочек, желавших расспросить о прошлой жизни, об интересах и прочих деталях личности, которые лучше узнавать постепенно, а не на допросе. Ей не понравилось отношение воспитательницы, притащившей её сюда. Тифф ненавидела, когда её личное пространство нарушают, и не разрешила бы это сделать в случае вопроса; а женщина за короткое время дороги успела несколько раз схватить её за руку, торопливо погладить по голове, по плечу, по спине, дважды передвинуть девушку на другую сторону от себя. В общем, немолодая дама заслужила нелюбовь Уайт на весь период её тут пребывания.
Конечно, избранница настояла на отдельной комнате для себя. Это почти мгновенно вызвало недовольство окружающих. Обычно в такие комнаты помещались больные, и то на крайне недолгий срок, либо же любимцы воспитателей. Последние всегда переезжали из приюта в дома воспитателей, а сами работники сразу уходили, посвящая теперь свои тёплые чувства не всем детям, а одному ребёнку. Мальчишки связали поведение новоприбывшей с поведением местного изгоя, который тоже требовал отдельную комнату, да с хорошим замком. Ньют судил людей по себе и опасался за целостность имущества. Девушки сочли Тифф высокомерной и зашептались. Поприветствовавшая её тётенька с грустью вздохнула и, словно предвидев ситуацию, покопалась в кармашке облегающих брюк и вытащила маленький чистый ключик. Затем Уайт провели в полупустое помещение. Моментально было отмечено наличие там слабенького обогревателя.
В первую же ночь пребывания Тифф в приюте ей решили устроить посвящение в местную жизнь. Разумеется, этим занялись юноши. Не все, лишь самые активные и неугомонные. Обговорив краткий план розыгрыша, они выждали часа темноты и направились в комнату новенькой. Дверь, конечно, оказалась запертой, мальчишки на то и рассчитывали. Они сперва постучали, а затем принялись завывать под дверью, изображая зловещих духов из их любимых страшилок. Истории выдумывал Морган — тот, кого единогласно избрали на роль главного по второму этажу. Протяжные звуки удваивались эхом в коридоре и перемежались тихим хихиканьем хулиганов. Не так уж часто они вытворяли подобные вещи, не научились сдерживать смех. У них было всего несколько минут на то, чтобы достаточно "напугать" Тиффани, а наутро со всезнающим видом объяснить ей, что сие место охраняется сущностями, невзлюбившими избалованных девочек. Вокруг была такая тьма, что юные смертные едва могли разглядеть очертания собственных бледных рук. В такое время все жители детского дома давно видели сны или пустоту, в худшем случае — Небытие, поэтому мальчишки, пусть и опасались выговора от воспитателей за ночные проделки и какой-нибудь дополнительной работы в качестве наказания, всё же спустя минуту перестали сдерживаться. Завывания сделались громче, а голоса их — ниже, словно внезапно окрепли и полностью раздвоились на официально-актёрский и еле слышный, которому доставались шепотки и смешки. Чьи-нибудь шаги из-за угла или из глубины коридора едва испугали бы их. Проказники просто разбежались бы, уклоняясь от свечи, и спрятались где-нибудь. Позднее либо нашлись бы снова, дабы обсудить вылазку, либо разделились бы окончательно ради безопасности. Но вот движение в комнате, около двери в которую извивались малолетние хулиганы, насторожило их. На мгновение всё утихло. Привыкшие к темноте глаза рассмотрели поворот замка, однако никакого щелчка или скрипа при этом не прозвучало. Мальчики переглянулись, знаками пытаясь договориться о своих действиях. Поскольку каждый хотел что-то срочно передать остальным, немой беседы не вышло. Дверь открылась. В самом углу комнаты тускло горела лампа, освещая совсем крошечный кусочек пространства, а заодно подсвечивая зеленоватым фигуру девушки. Сверкнул металлический блеск, раздался пронзительный визг. Топот убегающих детей. Вновь всё стало тихо.
Тиффани Уайт катаной пользоваться не умела. Она вообще в первый раз держала в руках её. Поэтому взмах вышел неумелым и каким-то бесцельным. Однако этого хватило для того, чтобы к рассвету любой обитатель приюта знал о её связи со мною. Теперь Уайт стала в глазах окружающих ценным для номера созданием, подобием возвышенного. На неё глядели не с неприязнью и неодобрением, а с изумлением и восхищением; в глазах отдельных девочек можно было даже рассмотреть сожаление о своём поведении ранее. Мне, юная душа, катана всё равно не нужна. Конечно, будут потом шуточки про кирпич с крыши, который якобы послан мною, как без них? Тифф катана нужна не больше моего. Драться она ею не будет, прошло ведь время публичных поединков. Да и проводились они по традиции с использованием одинакового оружия обеими сторонами, а штука такая одна на весь город. Не кваттуористы же изготовили. Впрочем, это неважно. Подарок номера есть благословение и внимание. Это ценится людьми больше, чем "полезность" предмета.
Между прочим, Уайт захотелось присоединиться к компании Моргана. Она разглядела в нём авторитетную фигуру и посчитала, что было бы правильнее держаться около него. К тому же, юноша был одного с нею возраста — быть может, старше на пару месяцев. Приют он не собирался покидать до самого совершеннолетия. И, возможно, планировал задержаться там на некоторое время после. На малолетних непосед обращать внимания Тиффани не пожелала, сразу пошла на переговоры, начавшиеся с чересчур прямолинейного вопроса и встреченные откровенной лестью. Попытки втереться в доверие к Избраннице, как называли девушку за глаза, были ею же прекращены. На что Морган тут же уточнил: девчонок в компанию они вряд ли смогут взять.
— Речь про девчонок и не идёт. Только про меня.
Сие высказывание не переубедило приспешников Моргана. Не дав ему более произнести ни слова, они утащили его за руку, что-то громко шепча ему прямо в ухо и постоянно оглядываясь. Сам рассказчик ужастиков оглянулся только раз, чтобы виновато взглянуть на Тифф и беззвучно извиниться. Наверное, он надеялся на уже проявившуюся у девушки способность к прочтению мыслей. Увы, юная душа. Она и сейчас не слишком развивает это умение.
Тиффани запомнила поступок юноши. На случай, если когда-нибудь пригодится, сохранила в воспоминаниях даже выражение его лица. Когда она на кого-то обижалась, она собирала любые сведения об этом создании, которые могли бы помочь отомстить ему при удобном моменте. Уравняв положение дел, она, как правило, всё об обидчике забывала.
После еды несколько детей оставались помочь с уборкой в столовой. Каждый день это были новые лица — идея, возможно, принадлежала им, но назначали ответственных воспитатели, смотря на поведение сирот и на их какие-то заслуги. Другие же, не обязанные поправлять табуретки, протирать столы, мыть посуду и расставлять её сушиться, направлялись в библиотеку. Все сделали это одновременно. Должно быть, детям было поручено изучить какую-то тему и приказано сделать немедленно. Тифф присоединилась к движущимся фигурам.
Девушка хотела только побродить вокруг стеллажей с книгами и учебниками, поискать что-нибудь действительно её интересующее. Её с детства занимало изучение языков. Два рассказывала людям, что некогда у смертных города Четверых была задача — выбрать, на каком языке они станут общаться между собою. Два дала им книги, обучающие основам каждого, и минимальные знания отдельным людям были переданы. Установился срок, по истечении которого следовало огласить решение. Время, отведённое на раздумья — пятьдесят человеческих лет. Вторая из номеров не стала тогда торопить людей. И вот, когда время пришло, люди выбрали своим языком и языком города Четверых английский. Примерно половина также говорила о латыни, ведь с её помощью объяснялись ранее между собою Четверо, а кваттуористы хотели быть ближе к ним. Но всё же английский язык был принят как официальный язык горожан. Они полюбили сие произношение слов. А Уайт полюбила копаться в иных вариантах общения и изучать их по старым учебникам, рассматривать размытые правила грамматики и предполагать, почему же от таких чудесных средств взаимодействия когда-то отказались.
К её удовлетворению, на полке нашлось старое пособие. Тиффани тут же вытащила на удивление хорошо сохранившийся том и принялась искать удобное место, где можно было бы с ним расположиться. Она проходила мимо уже занятых столов и скамей, парт и хаотично расставленных стульев, что выглядели жёсткими и девицу из уважаемой семьи не устраивали. На создание оглядывались с интересом или страхом, но почти сразу отворачивались, прятали глаза за книгами, волосами, ладонями. Жители детского дома без колебаний поверили в рассказы напуганных детей, чьё воображение уже впитало в себя кучу страшилок и было полностью готово перевести в ужастик увиденное. Обыкновенно мальчишек с такими повестями отправляли спать, пригрозив жалобой на них воспитателям. Сей случай оказался особенным. Наконец Избранница отыскала свободную скамью с кожаной обивкой. Не теряя ровной осанки, она опустилась на скамейку и раскрыла выбранную книгу на случайной странице. Тифф всегда так поступала, чтобы понять, насколько её интересует содержимое чьей-то долгой работы, а уж потом находила оглавление и начинала изучать написанное как следует. Однако здесь ей помешали добраться до списка разбираемых в пособии тем.
— Привет, — проговорил подсевший к ней рыжеволосый юноша. Тот, что стоял ото всех в стороне за некие провинности. Уайт кивнула в ответ. — Люди говорят, ты избранная Смертью. Врут? — без неловких введений в диалог поинтересовался он.
— Не в этот день, — отозвалась Тиффани. — Четыре видит меня.
— А меня она тоже видит? — зачем-то спросил Ньют.
— Всех видит, — подтвердила девушка. — А меня выберет.
— Тебе это кто-то сказал? Мама?
— Никто не сказал, — слегка рассержено произнесла новенькая. — Но всё равно я избранная. Что-то ещё прояснить? — не намереваясь более общаться, она вновь открыла книгу и попыталась погрузиться в написанное.
— Да нет, не стоит. Благодарю, — ответил рыжий. — Давай лучше я? Я могу тебе показать всё тут, — он повёл руками неопределённо, словно имея в виду весь приют целиком, — рассказать, как мы тут вообще существуем... Про людей здешних рассказать, воспитателей, коли тебе интересно. Про соседей могу твоих. Всё про них знаю. Ну, многое, то есть. Какие тут обычаи, правила... — Не придумав, что ещё можно добавить, Ньют затих, ожидая реакции собеседницы. Мысленно он готовился к тому, что его прогонят, в лучшем случае словесно.
— Ну, давай. Времени много. Иероглифы я и так хорошо знаю.
Рыжий встрепенулся. Девушка вела себя столь непринуждённо, как если бы она вообще не имела тут никакого авторитета. Однако в глазах паренька это было совсем не так. И речь Избранницы показалась ему странно человеческой. «Или она просто подстроилась?» Юная душа, конечно.
— Отлично! — обрадованно произнёс Ньют, решив не переспрашивать ничего. — Тогда... Останемся в библиотеке или пойдём побродить по зданию?
— Пойдём, — ответила Уайт, закрывая учебник. Он остался лежать на скамье, и, когда двое удалились из помещения, к нему подбежали две девочки в лёгких полупрозрачных юбках. Они аккуратно перелистывали страницы, передавая книгу друг другу, и любой мог бы понять: они совершенно не разбирали текст, лишь прикасались к страницам, на которые смотрела Избранница.
***
Старшие замечали, как вскоре новоприбывшая дочь Уайтов нашла себе приятеля в лице рыжеволосого юноши. Не принадлежавший ни к какой компании, он оказался для неё отличным союзником в любом деле. Казалось, через рыжего и впрямь проходили сведения абсолютно обо всём происходящем вокруг. Он умел предугадывать настроение людей ещё до того, как те покажут лицо или начнут говорить. Сие умение удивляло Тиффани — девушка никогда не могла распознать чужие эмоции. Предпочла бы, чтоб каждый озвучивал их максимально чётко, дабы не оставлять сомнений. Ещё Ньют постоянно доставал откуда-то из углов сознания забавные шутки. Иногда они приходились весьма кстати, порой были совсем ни к месту, однако Тифф находила их смешными. Правда, среди некоторых девочек из-за того сложилось мнение о странном чувстве юмора двоих созданий. Слова о странности произносились с плохо скрытым осуждением. Тиффани и Ньют выдумали собственную письменность и отправляли друг другу сообщения в неаккуратных, зато узнаваемых конвертах. К такому способу общения друзья прибегали, когда их разлучали. Например, во время болезни паренька. Или отбывания его наказания — как-то ему было поручено вместе с парочкой соседей соорудить новенькие скатерти для столовой, и они несколько дней подряд не покидали мастерскую. По идее Ньюта. Тот считал, возвращаться к работе потом в разы труднее, чем начинать её и не бросать до самого конца. Перерывы допускались на быстрые перекусы и сон. Тифф же за время пребывания там не получила ни одного наказания, разве что несколько выговоров. И то незначительных. На её счету не наблюдалось проступков. Если они и были, им не придавалось особенного значения. Уайт отдала второй, запасной, ключ от своей комнаты приятелю. Тот в ответ передал ей свой. Тиффани не о чем было беспокоиться, в её комнате не находилось никаких ценных предметов, больших денег, вещей, ей не принадлежащих или чего-то подобного, чтоб волноваться за сохранность. Сей жест был простым проявлением доверия. А вот обитель Ньюта хранила множество секретов хозяина, тайников, припрятанных по углам старых монет, замотанных в бумагу и ткань серебряных украшений, статуэток, миниатюрных горшков для цветов. Там Избранница нашла и вилку, и чью-то пропавшую заколку с камушком, и винтажные часы, и целый мешок оторванных откуда-то пуговиц. С тех пор рыжему досталась кличка "Сорока" — одно из прозвищ, приобретённых им в процессе общения с Уайт. Конечно, сам жилец ни за что не показал бы кому-то свою комнату. Туда зашли без дополнительного разрешения. Посчитали, что ключ, переданный на хранение, уже есть своеобразное приглашение. Вместе с тем в помещении было холодно и пусто, на поверхностях ничего не лежало, даже пыль. Только отдельный уголок был выделен под место связи с номерами. Там, на крохотной, низкой табуретке, расставлены были изображения каждого из Четверых, общее и одиночные, стояла сувенирная чернильница с пером. На стене позади прикреплен был просвечивающий лист бумаги с написанной по-латыни просьбой дать ему шанс иметь лучшую жизнь и оставить в прошлом жизнь в приюте. — Ньют наш нашёл себе покровительницу в лице будущей Четвёртой, — произнёс задумчиво Вильгельм. Мужчина, во всём средний, работал с детьми почти с самого основания приюта. Двоюродный дядя упомянутого Ньюта. — Уже прямо уверенность? — уточнила дама лет тридцати семи, сидевшая в кресле напротив, поджав ноги, с кружкой чая. Время было уже позднее, однако воспитатели не торопились расходиться по комнатам. Их пятничной традицией были встречи и беседы в общей комнате старших. Уютно обустроенное помещение вмещало в себя два небольших диванчика, горшок с деревцем, почти дотянувшимся до потолка, и круглый столик с креслами, за которым и располагались двое. — Конечно. Зачем она ещё Четыре-то понадобилась? — ответил Вильгельм, накладывая в вазочку мармелад. Его любимыми были конфеты с лимонным вкусом, его подруга выбирала малиновые. — Определённо. Четыре её наверняка давненько ждёт. Женщина покачала головой, как всегда в моменты волнений. Тифф ей нравилась, и она искренне сочувствовала сироте. Становление преемницей моей — не совсем спокойная участь для девочки, считала воспитательница. Да и оттого, что хотела во всех видеть одинаково положительные, добрые черты, она не могла представить новенькую в этой роли. Уайт казалась ей напуганным созданием, коему рано пришлось приспосабливаться к резко изменившимся условиям. Разговоры о благословении тревожили женщину, ибо она не хотела ничьей смерти, а в особенности страшила её смерть своих подопечных. — Такая маленькая девочка ведь, — проговорила она обеспокоенно. Рука потянулась к вазочке, и пальцы стали осторожно перебирать мягкие конфеты в поисках той самой, розовенькой. Кружка по причине тяжести была опущена на стол. Она обладала примерно таким же объёмом, как и чайник среднего размера. — Ну, что ж поделать? Не говорю же, что её прямо сейчас изберут, — со вздохом сказал Вильгельм, усаживаясь на место напротив. Его кружка была намного меньше. На ней красовалась какая-то глупая, растянутая на всю гладкую голубоватую поверхность надпись. Сам мужчина никогда такое бы не купил — разумеется, ему подарили сие чудо мира посуды на какой-нибудь праздник в качестве универсальной вещи для всех полов и возрастов. — Может, пройдёт ещё... Скажем, несколько лет. Кто знает, как оно нужно Четыре? Но её уже отметили, это факт, — повторил свои слова воспитатель. В комнате медленно темнело. Свет предпочитали не включать до самой минуты, когда уже ничего нельзя будет разглядеть вокруг без ощутимых усилий. Людям нравилось чувство таинственности ночи, тишины. Освещение продлевало очередной тяжёлый день, куда менее ценный. — Да... — протянула женщина, постучав ногтями по поверхности стола. На мизинце она носила неаккуратное кольцо из проволоки. Получила его от младшенькой девочки до того ещё, как ту удочерили. — Раз Четыре посылает ей знаки, значит, Тифф не умрёт точно. Чего расстраиваешься-то? — осведомился Вильгельм. Не мог не отметить явную грусть на лице собеседницы. — Думаешь, не справится она? Да ни за что б Четыре наша не выбрала ту, кто не справится. Зачем ей это? Если так, то Тиффка, должно быть, вообще идеал её. Ни одной же попытки выбрать Четвёртых раньше не случалось, вспомни. А здесь вдруг. Дама промолчала. Отпила немного из своей кружки, придерживая её обеими руками. Поднесла к глазам поближе палец с самодельным колечком, вспомнила, наверное, свою пропавшую со связи любимицу. На то время место любимицы заняла Уайт, пусть и сопротивлялась она активно. Зрение плохое было у женщины. Вильгельм протянул ей ладонь через столешницу. Подруга взяла его за руку, позволяя и мужчине взглянуть на кольцо. Девчонка, смастерившая его, вместе со своими новыми родителями вскорости объявилась умершей. Воспитательница горевала из-за того, что не успела ничего ей напоследок подарить. Обещала, что приготовит сюрприз и что малышке он понравится, однако так и не купила даже какой-нибудь игрушки. А Тиффани не приняла бы никакого подарка. Демонстративно испортила бы вещь. В лучшем случае — передарила бы.***
Морган, юноша с крючковатым носом и какой-то пятнистой одеждой, стал попадаться на глаза Избраннице чересчур часто. Встречался ей в коридорах, садился рядом в библиотеке, при том соблюдая приемлемую дистанцию. Оглядывался на неё непременно, если они случайно сталкивались. Одновременно с тем его почти всегда окружали приспешники. Суетливые мелкие проказники, как отзывалась о них сама Тифф. С детства определившиеся со своим не самым удачным местом в жизни, как однажды отозвался о них Ньют. Избранница замечала юношу поблизости почти каждый день. Ей не нравилось. Рассказчик ужастиков не вызывал у неё видом своим ничего, кроме стремления либо перекосить ему нос окончательно, либо позаботиться о том, чтобы никогда более его не увидеть. Когда рыжий попытался пошутить про "новую парочку" по глупости, Уайт собрала все ныне известные жесты знакового языка кваттуористов, используемые для проклятий и ругательств, дабы с предельной точностью выразиться. Использовать грубые выражения в приюте не запрещалось, однако так никто не объяснялся. И тех, из чьего рта порой вылетало непристойное словцо, награждали таким неодобрительным взглядом, что смертный мог извиняться в двенадцать раз дольше, чем говорил то самое злополучное. А язык жестов кваттуористов в том же совершенстве знали очень немногие. Хотя Тифф, наверное, можно было бы и вслух отругать товарища. Морган казался ей мерзким, скользким человеком, пользующимся своим незаслуженным уважением. Думала она, что детские сказки рассказывать смог бы любой здесь, и не было причин так выделять этого типа. Он раздражал её своей молчаливостью и тихим голосом. Когда что-то произносил на общих обсуждениях, его практически невозможно было услышать. Если же захотеть его перебить, добавить свою фразу или попросить говорить громче, то приспешники сказочника начинали зло шипеть на "осмелившегося", требуя немедленно закрыть рот и ещё попросить прощения после. Наконец, сие явление начало порядком раздражать Тиффани Уайт. Устала она всюду находить худощавую фигуру в странно пошитой жилетке, цепляться взглядом за противные сальные волосы, сталкиваться с нескладным юношей. Девушка решила разобраться самостоятельно и прекратить это подобие преследования — ибо события весьма напоминали именно его. Так что она отправилась в обитель выдумщика, наплевав на все устно передаваемые правила о запрете на вторжение и прочее. День тому назад съехал из приюта сосед Моргана. Тому парню не везло до самого конца, и выйти из детского дома он сумел после совершеннолетия, пусть всегда ненавидел это место и даже просил меня забрать его оттуда. В Небытие, между прочим, тот попал только спустя сорок шесть лет с лишним. Ещё порадовался, что я тогда его "не услышала" и не исполнила глупых просьб. Выходило, что теперь Морг существовал в одиночестве и пока ни с кем жильё делить не намеревался. Тифф восприняла событие чьего-то отъезда как знак к тому, что пора бы и второго жильца отправить если не из приюта, то хотя бы от себя подальше. И нанесла надоевшему персонажу неожиданный пренеприятный визит. Дверной замок ничем не выдал появление Избранницы до самого мгновения его вскрытия. Полезному умению научил её Ньют. Тот частенько занимался проникновением в чужие комнаты, как выяснилось. И вот на пороге тесноватого помещения нарисовалась Уайт, чья левая рука исчезла на миг в пространстве, будто проверив что-то и сразу вернувшись. — Мне всё равно, чего ты от меня хочешь, — приступила к сути пришедшая, — но если ты не прекратишь мне вечно попадаться на глаза, первым делом после моего становления Четвёртой я заставлю тебя задыхаться в Пустоте. И мне неважно, сколько это будет длиться, потому что я устрою всё так, чтобы твоё сознание существовало десятки столетий и анализировало, что параллельно происходит с твоим телом. Юноша ничего не ответил. — Что ты ходишь за мной, выслеживаешь? Женоненавистники все вы тут! А ты только и можешь, что своим мелким дружкам поддакивать. Выбрали самого удобного короля! И в эту минуту она заметила незавершённую картину в углу комнаты. Холст с неаккуратным наброском чего-то, издалека напоминающего пейзаж, а вблизи проявляющего черты нереалистичного портрета. Работа выполнялась коричневато-серой краской, разбавленной кое-где мазками оранжевого или выцветшего синего. Как будто душа Два на холсте потихоньку высасывала жизнь из души Один, осветляла её и растворяла в сером фоне. Всякая техника рисования напрочь отсутствовала, однако рисунок всё ещё был слишком скучным. Совмещение различных стилей ничуть не помогло исправить ситуацию. Вместо того, чтобы показать многообразие навыков автора недоделанного произведения, всё только запутывалось и под любым углом картина неизменно выглядела как черновик ученика школы искусств, где он смешивал цвета, ибо не имел под рукой палитры. Морган никогда не слышал об известных художниках города Четверых. Когда-то он решил, что станет таким, сделает всё, чтобы стать. Но способностей к рисованию у него не обнаруживалось никогда, и все работы, над коими он трудился со слепым упорством по несколько месяцев, оценивались низко. Тогда юноша задумал не показывать никому своих творений до тех пор, пока они не удовлетворят его самого, чтоб не разочаровываться лишний раз. И после освобождения комнаты ему подумалось: «Наконец можно не прятаться и спокойно творить, дверь заперта, никто не войдёт». Ошибся. — Это что за убожество? — показывая в угол пальцем и сдерживая смех, спросила Тифф. Морган отвернулся от неё, по-прежнему молча. Закрыл лицо руками и голову тоже постарался уместить в ладони. В коридоре послышался топот возвращающихся с улицы мальчишек. Открытую настежь дверь они расценили как приглашение войти. Сперва один из жителей второго этажа заглянул в комнату несчастного, затем второй задержался там. «Морган, ты умеешь рисовать?» «А что это такое?» «Морган, почему ты никогда не говорил нам, что рисуешь?» «Ты хочешь принять участие в выставке рисунков?» «Как-то... ты потом это переделаешь, доработаешь, да?» «Морган, а законченные картины у тебя есть?» Вопросы посыпались на сказочника, как из огромного ведра. Мысленно он меня проклинал. Жестами просил всех разойтись немедленно, покинуть комнату и оставить его в покое. На одну Тиффани посмотрел он с сожалением и беззвучными извинениями. Та уже успела развернуться. Посчитала, что сделала достаточно, и вышло как нельзя лучше. Ньют на её месте прихватил бы что-нибудь из тусклой обители того, кто не давал ей покоя. Однако Избранница никогда не причиняла другим больше неудобств, чем те причиняли ей.***
У рыжего и новенькой тоже имелось своё место встреч. Они проводили вечера в кладовке без окон за поворотом третьего коридора Подземелья. Кладовая не соседствовала ни с какими комнатами и содержала, когда её впервые обнаружил Ньют, столько барахла, что ступить было некуда. Пол был уставлен картонными коробками и корзинами из металлических прутьев, куда запаковывали и складывали годами всё, что на момент избавления никому не пригождалось, но в теории когда-нибудь пригодиться могло. Затем ненужные вещи относили в сию каморку и запирали здесь до наступления их часа. Который, очевидно, так и не настал. Когда заталкивать мелочёвку и штуковины покрупнее стало уже некуда, ибо всё от стены до стены и до потолка оказалось забито всяческой ерундой, кладовую просто закрыли. Притворились, что склада не существует. Но он был. И рыжеволосый успешно справился с задачей по поиску ключа. Вместе с подругой он вытащил оттуда часть коробок, освободил небольшое пространство между ними. Вещи были им тщательно изучены и оценены. "Хорошее, полезное" он оставил себе, благополучно перенёс в комнату. "Непонятно, что это вообще такое и зачем" переместилось в утиль. Те, кому довелось бы заглянуть в кладовую в первый раз, даже не поняли бы, сколько всего там было убрано. Помещение всё ещё смотрелось заставленным. Однако решили не вычищать его до блеска. Приятелям ни к чему была пустая комната или лишняя мебель. Они довольствовались положенной на бок табуреткой и запылённым ковром, что расстилался по всему полу. Сидели с картами около маленького окошка, открытого постоянно. Иногда появлялись в их развлечениях и другие игры; чаще это всё-таки были карты. Достались когда-то Ньюту от троюродной бабки, навестившей его в приюте единожды и следующим же днём ушедшей прямиком к духам. Рыжий играл так, словно всё, чем он располагал, зависело от исхода партии. Тиффани — так, как если бы игра была последним, предсмертным желанием её противника, и по законам дуэлей она была бы обязана исполнить его. Конечно, победительницей всегда оказывалась она. Ньют слишком боялся обыгрывать её. «Пока не придумал предсмертного желания», — шутил он. — Как думаешь, тётка твоя вернулась уже? — как бы невзначай спросил юноша. — Понятия не имею, — лениво отозвалась Тифф. — А что? — Да ничего. Он перемешал карты в четвёртый раз и принялся раздавать их. На запястье болтался амулет, должный висеть на шее. Рыжему так было удобнее. В моменты тревоги он сжимал амулет в ладони, крутил безымянным пальцем и мизинцем, обматывал верёвочку вокруг большого пальца и разматывал вновь. Действия механические, связаться с номерами они не помогают. Просто привычка смертного. — Ты думала о том, чтобы уйти? — задал вопрос Ньют, не поднимая глаз. — Из жизни? — уточнила девушка. — Нет. Зачем? — Да не то, — отмахнулся Картёжник. Ещё одна его кличка. — Из приюта. Тебе разрешат только в следующем году, а мне — уже скоро совсем. Давай ты со мной уйдёшь? — вдруг предложил. По-прежнему не отрывал взгляд от колоды, решив перетасовать карты заново. — Почему бы и нет, — согласилась Уайт. Без особой охоты, но и не переспрашивая, что устроило товарища. Коль приглядеться, можно было заметить на лице Ньюта облегчение и благодарность. На эмоции собеседников Тифф внимания не обращала. — У тебя есть дом? — Теоретически, — произнёс парень неопределённо. — Как у всех. Тиффани пристально наблюдала за движениями рук, раскладывавших карты снова. Дрожь, проскальзывающая изредка, оставила пальцы человека. — Именно, — подтвердил он. Уайт кивнула. Разговор завершился. Игра началась, и Ньют всё продолжал избегать встречи взглядом с подругой, притворяясь невероятно сосредоточенным на своих ходах. Обыкновенно он в начале партии так себя не вёл, оттого бросалось в глаза избегание встреч взглядом с сидящей напротив. Впрочем, девушке было безразлично. Она впрямь увлекалась игрой — до тех пор, пока не начинала проигрывать. Потом ей делалось неинтересно проходить по знакомому сценарию: она раздражается, ей мгновенно уступают, поддаются, из страха или из желания угодить, или из желания обрадовать — неважно, ведь победа не принадлежала Тифф. И мысленно она не одобряла чужие действия, осуждала и сплёвывала, как разочарованный жизнью рабочий.
