Разделим сигарету?

Прошло утро. Стоит открыть окно и проветрить комнату. Дым затопил мастерскую и просачивался в другие комнаты. Юлия, находясь в наполняющем комнату тумане уже несколько часов, это понимала. Туман заполнял лишь комнату, но не её голову – зрение оставалось ясным и острым, как всегда, оттого боль чувствовалась так же свежо, как сознание. Сигаретный дым не смог скрыть маленькую модель города – деревянные из молочно-белого сухого ясеня, аккуратные с любовью выстроганные домики, точная до мельчайших закоулков система улиц, выверенная копия местного ландшафта – Юлия, не жалея сил, ходила по прогалинам, измеряя угол холма, на котором должен был находиться город. Ходила до тех пор, пока не стёрла башмаки, и хромота не добила её окончательно, и она не слегла на двое суток. В этот период она боялась, что её коллеги ошибутся в расчётах, и город распадётся, ещё не родившись, не обозначившись на карте линий. А на этой земле, на этом самом холме, - она видела в своих уравнениях – должно быть что-то невероятное. Этот город – её magnum opus, - творение её жизни и ума. Победа над хромотой и слабостью. Симона Каина провозглашали Отцом-основателем, при этом забывая Сонную Группу и Юлию Люричеву в том числе. Юлия махнула на это рукой. Не ради славы и почестей реализовала она этот проект, тем более Симон её привёз и показал ей и Группе свой замысел. Так что Отцом он действительно был, заложив зерно идеи в молодой пытливый ум Люричевой. Она вполне может называться Матерью, вынашивая идею, в муках рождая западную часть, там, где рождались чудеса, невозможные объекты, архитектура которого была живой и неподвластной времени. Чудесами жители называли Собор, Лестницы в Небо и Многогранник, но для Юлии основным чудом была гибкость города и возможность расширения через постройки невозможных строений. Фархад её за это хвалил – ничто из этих удивительных зданий не работало в полной мере, если бы не продуманный план города. Его похвала раньше грела душу Юлии и теперь служила утешением. Но самого Фархада уже нет, а хромота осталась… Она открыла настежь окно и поёжилась от холода с улицы. Она тепло одета, но практически не двигается. Её тело стало чувствительным к любым перепадам температуры. Потерпев ещё какое-то время, она закрыла окно, села и пошарила карманы. Сигарет нет. Новая невысокая фигура в чёрном плаще возникла, как сквозняк в мастерской. Светило науки сам вошёл в её дом непрошенным гостем и сверлит её грозным взглядом. Или она заперла дверь, и он ворвался? Такой злой и суровый… Впрочем какая разница… - У вас не будет сигареты? Мои кончились… - будничным тоном произнесла Юлия. Спокойствие Люричевой возымело эффект на Бакалавра. Его горячность убавилась, и гроза ушла. Он буркнул: - Не курю. Вопреки его ответу от чёрного плаща веяло слабым запахом табака, гораздо лучшего качества, чем можно купить здесь. Он смешался со степными запахами, с ржавчиной и медицинскими лекарствами, но всё ещё звучал, даже не выветренный дым дешёвого прогорклого табака не сбил его. - Жаль. Чем-то он напоминал ей Симона Каина. Даже, возможно, больше чем Георгий, который внешне почти неотличим от брата, но всё же совсем другой. Послушать местных жителей – и можно решить, что Патриарх Каиных был архаичным мудрецом, добрым дедушкой и уравновешенным правителем города. Но Юлия, разрабатывая с ним идею улиц, знала его совсем другим – властным, темпераментным, ревностным даже воинственным человеком. Он приструнил Дикую Нину, перетянул теорию Георгия, реализовав на практике, сподвигнул Виктора на борьбу с Тяжёлым Владом. Династия Каиных держалась на его авторитете. Прекрасная Лилич могла уничтожить план города одной мыслью, но благодаря Виктору, вдохновленному мощью Симона, она стала одной Каиных и принесла чудо в виде Многогранника. Теперь в этом городе растёт её продолжение, Мария Каина, новая Тёмная Хозяйка. Виктория-младшая ещё не вошла в возраст Белой Хозяйки, не сможет противостоять ей. Кто же будет ей противодейственной силой Марии, если город выживет? Мысли увлекли её к покойному Симону. Она страдала в глубине души по нему, и боль снова дала о себе знать. Он ей нравился, как его идеи, даже самые жестокие, призналась она самой себе, после того, как пролежала бессонную ночь после известия о его гибели, предаваясь воспоминаниям о нём. Она знала о его смерти. Она значилась в её «растяжках», но она отказывалась в это верить. А теперь… Симон был проводником каких-то невероятных превосходных безумств, которые воплощать было каким-то болезненным удовольствием. Через изнеможение, через силу, переступая свою человеческую слабость. Создавая город, Юлия забывала о пище, питье и сне. Её тело было лёгким, и хромота отступала. Она была одержима страстью и возбуждением от сознания безграничной силы ума. Расчёты ей давались легко. Казалось, она может спроектировать и абсолютную утопию, и Эдем, и сказку, дай Симон не идею, даже не намёк на идею, даже не призрак или тень, а легкое предчувствие. Тонкий, неощутимый, как аромат, атом. Её натянутая, обнажённая оттого чувствительная нервная система почуяла бы эту частицу, скромную искру, и дала бы разгореться в полной мере, в настоящий пожар мысли и преступлений законов реальности.  Юлия женским чутьём ощущала, что и сама нравилась Симону, и по-своему была ему близка. Не так, как Мария Каина, которая в силу возраста, была ему дочерью, а он ей – вторым отцом. Не как Ева Ян, принимавшая его идеи в чистом незамутнённом виде, как губка, впитывавшая любую жидкость. А как полноценный, равный партнёр, типа жены или любовницы. В начале их деловых отношений молоденькая, но серьёзная и умная Юлия уже несла знания и опыт. Поэтому теория Каиных смогла прорасти через призму законов мира реальности, и тем самым обрести тело. Практичный, математический ум Юлии стал необходимой почвой для фундамента и роста идей Каиных. И бессмертия Симона. То, что казалось другим невероятным: бессмертному существу, полубогу и космосу в одном теле, нравилась она, хрупкая, хромая, обыкновенная женщина, имело логичную закономерность. Любому около небесному нужно что-то земное и обыденное, чтобы держаться на земле. А обыденное, благодаря небесному, могло взойти на вершину. Так она, через реализацию проекта города, смогла возвыситься до небес, а потом пасть, обожжённая солнцем реальности и смертью Симона Каина. Заявление Виктора окончательно разбило её сердце. Бакалавр, своей беспомощностью, закрепил вердикт. Что делать дальше, она не знает. Она не могла заставить себя уехать из города. Это её дитя. А ей сказали его покинуть. Как она может отказаться от него? Виктор, Виктор… как она его ненавидела. Не лучше своей жены Нины – использовал талант и ум математички, выжал её досуха и выбросил за ненадобностью, не объясняя причин. Так же, как и Нина сотворила с Петром Стаматиным. Несчастный архитектор теперь призрак того самого дерзкого гения, находящийся на дне бутылки, страдающий так безмерно, что Юлия содрогалась от облезлого вида этого рано постаревшего юноши. Но не его наружность пугала Юлию, а то, что он представлял её вероятное будущее. Проект Города выпил из неё почти все силы. Она истончилась, сама стала тенью. И теперь ей осталось заразиться Песчанкой и умереть физически, чтобы окончательно исчезнуть. Раз Георгий не стал препятствовать решению Виктора, то они задумали изгнать её вместе. А их замысел не мог остаться без внимания Симона, значит и Симон не желал её видеть… Поняв, что всё уже кончено, Юлия не стала плакать. Даже на это у неё не было сил. Груз давил на сердце, и сейчас она стала ожидать своей безвременной кончины. Прохромав до Управы и обратно, она уверилась, что подцепила болезнь по дороге, общаясь с одинокой вдовой, на лице которой отчётливо читалась обречённость. Однако пришёл Артемий Бурах, сын знахаря Исидора, и одним визитом оттянул её смерть на ещё какое-то время. Крупный молодец с мощными и вместе с тем трепетными руками разрушил страх смерти и надежды Юлии умереть в построенном ею городе. Он заявил, что является врачом, без стеснения приблизился к ней, втянул в себя её запах и констатировал, что она не больна Песчанкой, как ей казалось. Он дал ей тинктуру из трав и посоветовал пить больше воды, ибо она совсем сухая, как солома. Ей пришлось выпить ледяную золотистую жидкость при Артемии, потому что уходить он не собирался, пока не убедился, что рекомендации выполнены. Сразу после принятия тинктуры она почувствовала, как к её голове приливает кровь, и тело согрелось как от выпитого алкоголя. - Спасибо, - машинально сказала она, анализируя реакцию организма на принятое лекарство. - У вас удивительные глаза, кто вы такая? – спросил сын Исидора Бураха. С Артемием они встречались впервые. Поэтому Юлия рассказала свою историю. Она поведала ему о своей идее о Городе, как о живом организме. Гаруспик слушал её внимательно, хмурился, и довольно жестко, как и остальные степняки, отвечал, что город неудобен и безумен, а дороги лишены логики. Юлия привыкла к таким замечаниям, особенно от степняков. Оно и понятно – это была их земля и город. А она приехала и перекроила его по задумкам Каиных. К чему она была непривычна, так это к тому, как её изучают. Артемий осматривал её лицо, вместе с тем вдыхая её аромат. Юлия запахивалась потуже в плащ, так как ей казалось, что Артемий видел её голую. Ей было неловко находится рядом с ним. С другой стороны, она была благодарна ему, что он выслушал её горести, причинёнными Каинами. Артемий оставил ей ещё этой золотистой жидкости, терпкой и нестерпимо горькой, как полынь, но он ей объяснил, что она из сечи и, кажется, савьюра, - редких в степи трав. Сечь растёт там, где проливается кровь. Она питается ей, когда пробивается сквозь землю. Сечь укрепляет сердце, и от неё густеет кровь, а кровь более всего нужна Юлии. Клара наведалась к Люричевой, едва след Бураха успел остыть. Городок маленький, слухи распространяются очень быстро, поэтому к приходу девочки Юлия прознала главную новость, связанную с ней, - у Сабуровых появилась долгожданная дочь и наследница. От неё же Юлия узнала о смерти Исидора Бураха. Он умер в один день с Симоном. Люричева вспомнила свои фаталистические расчёты и поняла, что и эта смерть не была случайностью. Вчера краем уха она слышала от горожан про ещё одно горе, постигшее теперь Уклад, но из-за своей беды от Каиных Юлия не обратила должного внимания на смерть ещё одного правителя Города. Артемий Бурах и словом не обмолвился об отце, но припоминая их встречу, инженер смогла понять, почему у молодого человека был такой тяжёлый взгляд и пристальное внимание к ней как к больной. Он пытался занять себя чем-нибудь, чтобы не утопать в горе. А сегодня – день похорон его отца… ... На третий день после смерти Симона Каина и Исидора Бураха Юлия узнала, что в театре организовали больницу. Андрей Стаматин шутил, что теперь театр стал анатомическим. Очень мило. Бакалавру, правда, не до смеха. Пациенты с песчаной грязью не заставили себя долго ждать. Данковскому пришлось на них пробовать свою теорию об интеркуррентных больных. Как-то на улице Юлия повстречала Лару Равель. Встреча оказалась неслучайной. Лара попросилась к ней в гости, и, конечно, Юлия не стала ей отказывать. За чаем та к ней обратилась за помощью – ей нужны деньги, запасы еды и медикаменты для организации Приюта Живых. Юлия сразу поняла: идея у Лары не выгорит. Нить судьбы дочери капитана Равеля была беспорядочной и натянутой до предела. Как Лара сможет спасти прихожан, создав все условия для распространения болезни в своём фамильном особняке? Важно держать дистанцию и избегать контактов, говорит Юлия, ибо болезнь крайне заразна. В одиночку у людей больше шансов выжить даже на улице или в степи. Но Лара и слушать об этом не хотела. Помоги или не мешай, ответила капитанская дочь. Юлия вздохнула. Она дала восемь тысяч, консервы и иммуники, какие у неё были. Денег оказалось недостаточно – спекулянты взвинчивают цены на продукты, потому что поезда уже не едут, и стоимость хлеба выросла десятикратно. Тогда Юлия вытащила из сундука свои драгоценности – роскошный шёлковый платок, великолепные серьги, золотые кольца и фляжка с камеей в виде её профиля, знак внимания от Петра Стаматина. Сама Юлия собирается умирать вместе с городом, так зачем ей эти побрякушки? И доброй, сострадательной Ларе если не поможешь, то хотя бы утешишь. Да и если город обречён, то людям в Приюте вместе умирать не будет так страшно? Юлия всех деталей не знает, только общую картину, а дьявол скрывается именно в деталях. Пусть это будет её последний добрый жест. Лара поблагодарила и унесла добро в свой дом. Люричева от бывшей артистки, Анны Ангел, узнала, что Лара Равель попросила средства у неё. Удивительно, но артистка выполнила просьбу Лары, хотя щедростью она не отличалась и близкой к Равель никогда не была. Неужели и Анна поняла, что это конец, и теперь пытается хоть так сгладить свои грехи перед смертью? Или выкупить у смерти ещё один день жизни? На всякий случай (и от нечего делать) Юлия села за расчёты. Её интересовала судьба Приюта, ведь туда она вложила свою помощь. От раскрытия будущего у Юлии внутри похолодело. Приют ждала скорая катастрофа – погибнут все, и возможно, даже Лара, ведь она сама стремилась к безвременной кончине. Юлия надела плащ и пошла к дому Равель. В особняке её ждали мир и гармония – бездомные были рады теплу, крову и еде. Дети играли, взрослые занялись обустройством. У Юлии при виде этой картины комок застрял в горле. Видеть счастливых людей в затишье перед бурей было ещё больней, чем лицезреть само бедствие. Им, что, сказать, чтобы бежали из дома Равель, где они, наконец, обрели пристанище, потому что завтра оно станет их склепом? Лары дома не было, ушла куда-то с каким-то степняком по прозвищу Медведь, да и слушать она бы не стала. Юлия развернулась и ушла. В Управу идти бессмысленно: Сабуров не любит Юлию, а всё потому, что предсказывать она умеет лучше, чем его жена. Каины видеть её не хотят, знаки Марии изгонят Юлию, как только завидят её. Ольгимский-старший слишком занят Бойнями. У Младшего Влада нет никакой власти. Исидора Бураха нет. Симона… Симона тоже нет. Так что бессильная хромая Люричева побрела в свой дом. Не надо было этого делать. Не надо было ни выходить на улицу, ни встречаться с Равель, ни помогать ей и не думать о жителях. Только хуже всё сделала… прав был Виктор… и Симон… Утром вставать Юлия не хотела. Она была эмоционально разбита. Но встать всё же пришлось потому что к ней пришла в гости Анна Ангел и неожиданно измождённая Лара. Дочь капитана расплакалась прямо в гостиной перед инженером и артисткой. Оказывается, вчера всё было готово для Приюта, но люди нуждались в питье. Артемий Бурах – оказалось, что Медведем был он, - принёс по просьбе Лары бочонок воды из степи, и едва Равель поднесла влагу страждущим, явился Бакалавр, безапелляционно запретил раздавать воду, невзирая на возмущения людей, забрал банку, чтобы проверить безопасна ли она. Выяснилось, что нет. Вода из степи заражена. И люди в доме Равель могли погибнуть все вместе. Скопом. Анна тоже разрыдалась. Как королеве драмы не плакать, коли повод есть? Юлия не могла прийти в себя, радуясь чуду и живой Ларе. Она уже этой ночью в своём сердце хоронила добрую девушку, а она здесь, рядом, плачет навзрыд. Но пусть плачет! Выпусти эту боль из себя Лара! Дай и мне поплакать! Юлия так и сделала, и это было на удивление приятно плакать с Ларой и с Анной. Плакали вместе, как три маленькие девочки в песочнице, и всем вместе было от этого хорошо. Когда девушки пришли в себя, разговор перешёл в нормальное русло. Лара поведала, что давно не встречалась со Стахом Рубином. Анна сказала, что детишки обмолвились о странном кочегаре на складах. Равель пожала плечами, а Юлия поняла, что не спроста артистка упомянула о таинственном человеке, возникший непонятно откуда неподалёку от Грифа. Быть может, Рубин скрывается там, а возможно, кочегар он и есть? Медведем же оказался Артемий Бурах. Но Анна не хочет раскрывать всю историю кочегара – может, она просто больше ничего не знает. А Лара только выразила беспокойство, что её друг детства уж совсем не находит места от горя по умершему учителю – Исидору Бураху. Юлия вспомнила анатомический театр. Поди, сказала она Ларе, в Омут к Данковскому. Вдруг Бакалавр уговорит Стаха пойти на работу врачом. На борьбу с Песчанкой любая помощь на вес золота, а врач вовсе бесценен. Лара послушала подругу, чмокнула её в щёку и отправилась за помощью к Бакалавру. Анна перевела свой кошачий взгляд на Юлию. В глазах плескался недобрый огонь. - Зачем столичному змею заниматься Стахом Рубиным? Как будто ему есть дело до ученика знахаря? - Приют он ведь спас. - Он думал о себе, Юлия. Он никогда не думал о других. Это светило науки попыталось сбежать вчера из города, но его поймали, ты не слыхала? - Нет… - Вот-вот! А Приют он спас только, чтобы чума дальше не распространилась, и город не погиб раньше, чем этот Бакалавр сбежит из него. Тогда-то его Власти не будут судить, не так ли? Юлия не могла ничем ответить. Если Данковский пытался бежать, то только по её вине. Она дала ему наводку на машиниста взамен на вспоможение остаться в городе. Если кому и надо винить, то только её. ... На следующий день к Люричевой совершенно внезапно зашла старая знакомая из столицы, Вороника Крой. Кого-кого Юлия не ожидала увидеть, так это её. Вороника, как же ты добралась сюда, если поезда не едут? - Не спрашивай, Юлия! Я приехала сюда скрыто, инкогнито. Никто не должен знать, что я здесь. Ты должна знать! Сюда завтра приедет Инквизитор! Кажется, это Герман Орф! Мы пропали… - Не ходи никуда, Вороника. Ты обязана сообщить эту новость Бакалавру, Даниилу Данковскому! Знаешь такого? Он теперь в этом городе власть. Если не узнает, не подготовится, то Инквизитор первым делом его казнит, - исступлённо уговаривала Юлия. Про себя она думала, кого ещё успеет предупредить. Конечно, всех трёх глав семей – коменданта Сабурова, судью Каина, и бооса Влада, как бы они её ненавидели. Кого ещё? Артемия Бураха. Он точно должен знать. Он отвечает за Уклад перед властями, хотя Уклад его и не признаёт. И он близок к Капелле. Через него она протягивает руки к своим малышам-приближённым, в том числе и Каспара Каина, по кличке Хан. Может, сейчас они с атаманом Ноткиным зароют топор войны и спасут своих Песиглавцев и Двоедушников. Юлия не знала, убивает ли детей Инквизиция, хоть когда-то и работала на неё. Но предугадать теперь ничего нельзя, так что беги-ка, мальчик, к Бураху, приводи его, и получишь ещё орешки.  Дети, дети… Кого-то упустила… ну, конечно, Клара! Срочно разыщите её! Бери жучки, девочка, скажи святой про страшный поезд с мясником! Она поймёт про кого речь, беги скорее! Лучше будет, если она узнает про поезд раньше приёмного отца! Бакалавр зашёл к ней раньше всех. Он был взволнован, но не напуган. Всё равно его жизнь – это наука, «Танатика», и она в столице. Без неё ему не жить, а Инквизитор, находясь здесь, не сможет ей навредить или помочь… наверное… Однако может казнить Каиных и Стаматиных, вот он после Юлии забегал по поручению одних и за чертежами Многогранника других. Пётр едва не сжёг чертежи, но Даниил его остановил. Это сделать ему подсказала Мария, предвидя возможную смерть близнецов. Теперь Пётр на него дуется, зато жив остался, неблагодарный. Обо всём Юлия узнала от него самого, когда уставший Бакалавр зашёл на чашечку кофе к ней. У неё тогда сидел Артемий, тоже изрядно побегав по городу. Он был благодарен ей за новость, принёс тинктуры и белый шёлковый платок. Он очень красивый, сказал хирург, и пахнет вами. Его ноздри вздрагивали и расширялись, жадно втягивая воздух вокруг неё. Юлия вопреки рассудку запахивалась в плащ и плотно закутывала платок вокруг шеи, будто это спасёт её от чуткого носа Артемия. - Вам гораздо лучше. Теперь вы не такая сухая. Тинктура действует, - заметил Бурах. Её лицо порозовело. Снова Бурах заставил её выпить «Зурх» - так называют это средство, чтобы Юлия могла уберечься от чумы и восстановить силы. Она в ответ поделилась сухарями, больше ничего у неё не осталось. Артемий их погрыз и пил чай. А нос тем временем принюхивался к ней. Чем-то ему нравился её запах. Она решилась спросить врача о нём. Бурах ответил, что она пахнет, как какой-то очень благородный цветок. Похожий на гиацинт, наверное, но не так сладко и ещё тоньше. У Юлии очень хрупкий и уникальный аромат. Такого он никогда не встречал. Он будет рад, что такая красота не погибнет от чумы. На сих словах пришёл в гости Бакалавр, и каким бы он не был уставшим, кусок разговора о запахах он услышал и лицезрел сцену, как строгая, рассудительная Юлия зарделась от откровений Потрошителя. Он вопреки характеру не съязвил. То ли он не хотел ссориться с хирургом, то ли его больше занимает завтрашний день, но он промолчал, хотя ему, очевидно, не понравилось присутствие Гаруспика в доме Люричевой. Но даже молчание было гнетущим. И он холодно попрощался с Бурахом, а ведь сегодня хвалил того за помощь. Заревновал, что ли? Это проживая со златовласой Евой, с первой красавицей в городе, влюбленной в него задолго, когда он появился в её доме? Её обожание привлекало самовлюблённого Бакалавра, так что всё вполне на своём месте. С чего вдруг интерес к Юлии? А может он сегодня рассорился с Бурахом? - Что-то у вас стряслось с Артемием? - Ничего не стряслось. Просто удивлён, что вы с ним близки. - Мы не друзья. Он помог мне, и я старалась отплатить ему тем же. - И всё же… я бы вам посоветовал быть с ним осторожнее. Если решитесь с ним сблизиться, это может закончиться для вас гибелью. - Нет у меня таких намерений. К тому же… он и Лара очень даже близки, но вы ей ничего об этом не сказали. - За неё я больше не боюсь. А за вас вполне. - Гаруспик спасает людей от Песчанки. - И у них же вырезает органы. Вы же знаете его репутацию Потрошителя? Он на днях вырезал сердце у влюблённой в него травяной невесты! - Я слышала… что это было по вашей просьбе. - По моей. Но просил у живого организма, болеющей этой хворью. Так почему он выбрал бедную девушку, которую он знал с детства? Как можно решится на такой чудовищный поступок?! У нас что, мало других неизлечимо больных и переносчиков заразы, которые стары или на пороге смерти, или мародёров и бандитов, убивающих людей по ночам?! А если бы это были вы?! - Опять повторюсь: вы такое Ларе Равель не говорили. Я сижу в своём Неводе, пока она рискует жизнью, общаясь с людьми по Приюту. С пациентами в больнице. С тем же Потрошителем. Если кого-то и надо защищать от Бураха и от чумы, то только её. Бакалавр замолчал и сверлил её взглядом. У него был осунувшийся вид, возможно, не спал несколько дней. Несмотря на это он был заведён, и глаза лихорадочно блестели. Всё же боец, каких свет не видывал. Ни сон, ни песочная язва, ни власти ему, казалось, не страшны. Юлия пожалела, что задела его. Ей очень не хотелось с ним ссориться из-за какого-то недопонимания. В его мироустройстве ей отведена роль пешки, не фигуры. А пешками легко можно жертвовать в угоду личных амбиций. Не его полёта птица, чтобы с ним общаться в подобном тоне. Пусть и по уму Юлия нисколько не уступает. На секунду поразмыслив это, она сразу стушевалась. - Извините меня. Вы правы. Но я не боюсь Потрошителя. А за Лару боюсь. И хочу уберечь её от беды. Она мне очень нравится. Данковский смягчился. - Она всем нравится, - сказал он, - даже мне. Вопреки всеобщему убеждению, что я бессердечный, жестокий, эгоистичный тиран. - Как и любой, на кого легло бремя власти в непростое время. Что вам остаётся делать? Приходится выбирать из всех зол меньшее и терпеть ненависть горожан. Но вы делаете всё для их блага. Я-то знаю, что вы сделали для Приюта, пока другие не смогли сделать ничего. - Пришлось помучиться, не скрою… Едва не случилась ещё одна чаша Петри, подобная Термитнику. Юлия удивлённо раскрыла глаза. - Так вы знаете про Термитник! - Что Ольгимский закрыл его с хворью? Да, знаю, - он помедлил. - А вам откуда это известно? - Потому что это было закономерно. Два правителя города умерли. Но их смерть была только началом гибели города. Затем должна быть ещё одна катастрофа, сопоставимая с началом, возможно, превосходящая его. Но какой Ольгимский закрыл Термитник? Старший? - Кто знает? – Бакалавр сел за столик и отпил кофе, - это имеет значение? - Для Каиных и Сабуровых имеет. Каины будут давить на то, что это Младший Влад запер людей один на один с чумой. Сабуровы тоже захотят повести сына Бооса на эшафот. - Почему? - Чтобы ослабить Ольгимских. Оставить Белую Хозяйку без любящего брата. И им ни к чему наследник Тяжёлого Влада. А Ольгимский-старший рано или поздно скончается. Данковский нахмурился и хлопнул по столу. - Как я устал от их интриг! Мало мне местных суеверий и всей мистической чепухи! – завёлся он. Бакалавр легко вспыхивал, когда сталкивался с очередной преградой. – Почему нельзя делать по уму?! Весь город просто одно сплошное недоразумение! Он не должен был существовать! Юлия отпила два глотка из чашки. - Скоро перестанет. Можете об этом не волноваться, - не удержалась она от ответа. Прозвучало ли это язвительно? – Приедет Инвизитор, может, у него выйдет что-нибудь, а может и нет. - А вы не знаете, кто может приехать? Она встретилась с ним взглядом. Ему нужен ответ. Юлия в уме стала просчитывать возможности. - Полагаю, что приедет либо Герман Орф, либо некто из его учеников. Кажется, была одна особа, его ученица, очень одарённая женщина, гений своего дела. Я ставлю на неё. Есть у неё какие-то незавершённые дела с Каиными. Так что думаю, что приедет она. Бакалавр откинулся на спинку стула. - Будет лучше, если она. Ольгимский говорил о Карминском. Юлия покачала головой. - Марк Карминский должен быть занят войной. Уж там-то ему есть кого вешать и карать. Сомневаюсь, что Власти отправят его решать нашу беду. - Я на это надеюсь, - сказал Данковский. – Конечно, расслабляться рано, но если приедет сам Вешатель... у меня не будет шанса спастись… - В столице у вас нет покровителей? Хоть каких-нибудь? Данковский усмехнулся. - Если бы так было, то не громили бы мою Танатику! - Но вас ведь могут защитить? Поймите, сейчас мы говорим о вашей жизни, а не о вашем деле! Да, горько, больно, ужасно. Но пока вы живы… ещё не всё потеряно! Бакалавр взглянул на неё. Юлия продолжила. - Я давно об этом думала… да, очень жаль лабораторию, книги и труды. Но по существу, вся ваша Танатика есть в вашей голове! Пока вы живы, вы можете заново всё воссоздать. Да, трудно, но вы уже так делали. Второй раз будет легче. Вы всё уже проходили. Сейчас вам нужен ваш личный защитник. Тот встанет между вами и Инквизитором, кем бы он ни был. Данковский поразмыслил. - Такой есть… Это удивительно, Юлия, но, кажется, вы правы. - Тогда поспешите в Омут. Поспите и освежитесь. Подготовьтесь к приезду Инквизитора, как следует. Данковский замялся. Он вдруг смутился, чего Юлия никак не ожидала. А то, что он произнёс, ей казалось, было у неё в голове. - Могу я остаться в Неводе? Мне нравится у вас здесь… с вами… вы меня успокаиваете. И наши беседы сохраняют мой рассудок. А то я боюсь, этот город сведёт меня с ума. Юлия тоже засмущалась. - Не смею вам отказать, Данковский. То есть, не чувствую никаких стеснений. Свободная комната у меня имеется. Но в свою очередь хочу спросить, почему вы не рвётесь в Омут? Не думаю, что дело в том, что он якобы сводит постояльцев с ума. Я видела вас там. Вам было весьма комфортно. И Ева более приятный собеседник, чем я. - Вы с Евой подруги, если не ошибаюсь? - О да, Ева – одна из лучших людей этого города. На неё часто смотрят свысока, но они просто не понимают её. Вы, наверное, знаете, как она была близка с Симоном и с его мировоззрением. Когда построили Омут, его сделали сначала обсерваторией, потому что никто не смог в нём жить. Но Ева поселилась в нём и оживила это здание. Петр всегда говорил: любому зданию нужны люди. А Омут – удивительная постройка. Помню, как его возводили лучшие люди Сонной Группы вокруг часов, которые там ходили. На Омут возлагали большие надежды. Если бы здание оказалось заброшенным, оно бы со временем исчезло. Ева спасла его. - Да, но она теперь заточена в нём, как канарейка в клетке. Её жизнь словно заключена в Омуте, и она не желает его покидать. Мне нравится быть с ней, общаться, но каждый раз сердце сжимается, когда понимаю, что ей оттуда не выбраться. - Вы имеете в виду?.. - Она несвободна. Я это вижу. Это угнетает… - Вы, наверное, имеете виду статична, как сам Омут, не так ли? - Да… да, наверное, так. Жизни претит статика. Она требует движения, динамики, воли. - Трудно двигаться, когда по городу гуляет чума, и всем требуется сидеть по домам, чтобы не заразиться. - Сейчас – да, все должны сидеть. Но я имел ввиду, что Ева будто застыла в фантазиях Симона. Она юна и пропитана чужими идеями и утопией Каиных. У неё нет ничего своего. Общаясь с ней, не могу ощупать её. Она совсем как ребёнок. Всё, на что она опирается – это мистицизм Каиных. И сам Симон. Вы ведь тоже общались с ним? Юлия внутренне вздрогнула. - Да, конечно… доводилось… - Доводилось? - Сейчас не хочу вспоминать о нём. - Простите, вы тоже скорбите по нему. Не хотел вскрывать вашу боль. - Не вскрываете… ничего… продолжайте. - Да, в общем… - Данковский совсем засмущался, отхлебнул из чашки глоток, и продолжил, - в общем, она мне сказала, что Симон предсказал мой приезд, и встретила меня на перроне. Она ждала меня. Она видит меня спасителем города. Наверное, своим спасителем тоже. - Вам не нравится отведённая ею роль? - Мне не нравится, что мною манипулируют. Не Ева, конечно, это делает, но кто-то другой через неё. Теперь на мне обязанность спасти город, хотя я предвижу его кончину. - Хм… - Моя задача – спасти как можно больше людей. Ну а город… вы же понимаете, что чума сожрёт его? Мы можем лишь оттянуть агонию, пользуясь временными вакцинами. А нужна одна – лишь та, которая окончательно победит чуму. - И как вы намерены поступить? Он на секунду задумался и неторопливо ответил. - Бороться. С чумой, с шабнак, с мистикой, с семьями, с Укладом, со смертью. Бороться, как делал всегда. Юлия сопроводила Бакалавра в спальню. Расстелила чистую постель, пока мужчина умывался и брился. Данковский на ночь поцеловал её руку. Его ладони без перчаток были непривычно влажными и горячими. - Вам следует всё же бросить курить. У вас очень сухая рука. Листва, а не кожа. Вы сильно обезвожены, курение забирает у вас влагу. - Знаю. До вас мне об этом сообщил Бурах. - И мне он тоже говорил, что следует пить больше воды… Несколькими днями ранее я вам соврал, что не курю. Курю и много. В последние дни по нескольку пачек. Хотя давно думал бросить. - Сейчас это может быть и неважно. - Нет, важно. Я намерен жить дальше. - Курение убивает медленнее, чем чума или инквизитор. Когда справитесь с ними, можете заняться этим врагом, господин Данковский. Бакалавр усмехнулся и снова покрыл её руку поцелуями. - Если вас это не затруднит, называйте меня Даниилом, Юлия. Юлия тепло улыбнулась. - Хорошо, Даниил. Спокойной ночи. Она пошла к себе. Сняла с зеркала ткань и посмотрела в отражение. На неё смотрела бледная, усталая женщина, призрак молодой, энергичной Юлии Люричевой. Истратив энергию на постройку города, она мало походила на себя прежнюю – элегантную, аристократичную, волевую, с живым блеском в глазах. Её мысли обратились к платку, принесённую Артемием. Такое чувство, что он и Бакалавр питают к ней интерес. Бурах признался к любви к её запаху. Впрочем, он прямолинеен, что думает, то и говорит. Юлии нравилась эта черта в нём, как и степная простота. Хотя простым он никак не был. Человек на пересечении двух миров: степных традиций и академических знаний, верований Уклада и образованием, интриги взрослых и надежд детей. Столько много было в Артемии Бурахе. Когда Юлия прогнозировала его будущее в растяжках, она видела, как его нить переплетается с другой, мощной и властной, из столицы. Это точно не была нить Бакалавра. Инквизитор? Сложно судить… Бакалавр… Я ему нравлюсь по-настоящему? Мужчины в последнее время Люричеву не замечали. Она всегда мало красилась и редко пользовалась духами – мужчин тянуло к ней, когда видели её безупречный профиль. Раньше она не была блистательна, но заметна, а теперь уж даже находясь в одной комнате с людьми, они могли даже не иметь представление о её существовании. Какие-то отношения могли бы сложится у неё и у Петра Стаматина, но того увлекла Нина и Многогранник, а её – город и Симон. А потом случилась смерть Фархада и постройка Многогранника. И Пётр прилип к твирину. Стены Невода толстые и плотные, но Люричева будто шестым чувством улавливала мерное дыхание спящего Даниила. Он спал глубоко и спокойно, хотя сегодня днём он с ума сходил от беспокойства. Не похоже, чтобы он что-то принял перед сном… может, ему действительно рядом с Юлией спокойно. Спи спокойно, Даниил… спи спокойно, Юлия…