Гравитация желания

Восемь багровых меток на теле как карта пройденного пути. Но лишь девятая, невидимая глазу, навсегда привязала её к его орбите

      Проклятие должно было пройти через три дня. Так сказали в этом чёртовом Meow Cafe, когда я, теряя остатки достоинства, умолял отменить эффект немедленно. «Три дня, полковник Норт. Магия постепенно рассеется, бла-бла-бла… Три дня сидеть дома с кошачьими ушами и хвостом, надеясь что DAA разбирется с инцидентом скорее. Три дня без неё, потому что у Риссы полнейший завал на работе и к нашему обоюдному недовольству, ей придется оставаться там на ночь, дабы разобраться. Затем заступит другая смена охотников, отпустив нынешнюю отдыхать.       Я продержался два. Третье утро без нее началось с того, что я проснулся, вцепившись в её подушку. Не помню, когда успел схватить — должно быть, ночью, когда кошмар о пустоте разбудил, и инстинкты взяли своё. Зарылся носом в наволочку, вдыхая остатки её запаха, такого приятного, щекочущего ноздри. Захотелось потереться щекой, что немедленно и сделал, слушая странный звук. Стоп. Звук?       Я замер, осознавая. Он был близко, будто… Из меня? Это я мурлыкаю? Точно я. Как настоящий кот, прижавшийся к любимой игрушке. Попытался остановиться. Не получилось. Звук продолжал вибрировать в груди, низкий, довольный, абсолютно неконтролируемый.       — Чёрт, — пробормотал, но даже ругательство прозвучало мурлыкающе.       Отложив нехотя подушку, побрёл в ванную. Мыться не хотелось от слова совсем. Кот и вода — фактически антонимы. Потоптался у душевой кабины, переминаясь с ноги на ногу. Стоило только представить, что сейчас на меня прольются мокрые, неприятные струи — волосы становились торчком. Желание вздыбить спину, зашипеть в сторону адского приспособления для мытья, возрастало. Мне потребовалось минут пять, чтобы собраться с духом и шагнуть в пыточную. То есть в кабину.       С горем пополам помывшись, тряхнул недавно обретенными котоушами. Брызги полетели на дверку кабины, а я сам немедленно выскочил из нее. Полотенце, мне срочно надо полотенце. Потянулся к крючку, собираясь взять, но рука сама развернулась, и схватила с полки халат Риссы. В следующее мгновение я уже прятал в нем лицо.       Архангелы созвездий и дьяволы астероидного пояса, ее запах был куда сильнее, чем на подушке. Мурлыканье возобновилось, теперь оно звучало утробно, с рычащими нотками. Язык непроизвольно высунулся, лизнул быстро ткань — и мозг взорвался сигналами удовольствия.       Я уронил халат, будто он внезапно раскалился добела. Уставился на своё отражение в зеркале: растрёпанные волосы, вертикальные зрачки пересекают фиолетовую радужку, торчащие уши, хвост, обвившийся вокруг моей собственной ноги. И я только что лизнул её халат. И хотел сделать, как минимум, ещё раз сто.       — Всё, — сказал своему отражению. — Еду к ней. Немедленно. Иначе совсем окошачусь и сойду с ума. Хотя… — я опустил взгляд на пальцы, что сжимались вокруг мягкой ткани (халат непостижимым образом оказался в руках) — похоже, уже сошел.       Уши спрятались под фуражкой — благо, она достаточно глубокая. Хвост засунул в штаны, приматывая ремнём так, чтобы не вылез в самый неподходящий момент. Китель застегнул до последней пуговицы. Посмотрел на себя в зеркало — вполне приличный полковник Фарспэйса. Если не присматриваться к вертикальным зрачкам и лёгкому подрагиванию фуражки, когда уши пытаются навостриться на каждый звук.       Капитан Дженна проводила меня Юникорн, объяснив на каком этаже Рисса. Я, витиевато изъясняясь, наплел о предлоге осмотра тренировочных залов. Благослови её сердце — женщина умеет не задавать лишних вопросов. Хотя по тому, как её взгляд цеплялся за мою фуражку чуть дольше обычного, было понятно: она замечает странности. Но молчит. Однозначно прослежу, чтобы при следующем распределении ресурсов, Юникорн получил приоритет: новейшее оборудование для тренировочных залов с улучшенными голографическими противниками.       Лифт полз издевательски медленно. Улитка с похмелья — и то резвее движется. Едва дождавшись, когда створки раскроются, я выскочил оттуда, как дьявол из преисподней, но мгновенно напустил на себя серьезное выражение. Инстинкты вопили, требовали бежать к Риссе, а я пытался титаническими усилиями их обуздать. Её глаза расширились в удивлении, на лице проступило замешательство, даже лёгкий укор. Губы приоткрылись, собираясь что-то сказать.       Все звёзды мира... Я и забыл, как сильно по ней скучал. Два дня звучат ничтожно в масштабах командировок, длящихся месяцами. Однако кошачьи инстинкты превратили их в вечность. Каждая клетка моего тела требовала её присутствия, её прикосновения, её запаха не через призму оставленных вещей, а от неё самой.       Издалека, смутно доносился голос Дженны. Капитан говорила о тренировочных залах, о тактике, о странниках. Слова проплывали мимо сознания. Я следил только за тем, как Рисса поспешно поднялась из-за стола и быстрым шагом направилась к лифту.       Рука нетерпеливо нажимала кнопку вызова. Напряжение в плечах, было видно невооружённым глазом. Она волновалась. Хорошо. Пусть волнуется. Пусть чувствует хотя бы толику того, что творилось со мной последние два дня. Говорил же, давай я посодействовую, чтобы тебя поставили в другую смену, как раз кото-проклятие уйдёт. Отказалась, упрямая девчонка. Ей не хотелось, чтобы сотрудники считали, что она пользуется привилегиями отношений с полковником.       Лифт наконец-то соблаговолил известить тихим «дзынь» о своем прибытии. Дверь раскрылась, я собрался последовать за Риссой, уже вошедшей. Шаг внутрь сделать не успел, меня прочно схватили за запястье — маленькая ладонь едва обхватывала мою руку, но хватка была удивительно сильной — и затащили внутрь. Двери тут же закрылись, отрезая нас от остального мира.       — Зачем ты пришёл сюда? — Рисса покачала головой, — я отпросилась у Дженны, звонила тебе, но ты трубку не взял. Снова телефон дома оставил? И куда дел уши? А хвост? DAA позаботилась, да? Обязательно надо было связываться с ними?       Вопросы сыпались один за другим, и я не отвечал. Просто сделал шаг вперёд. Один, но достаточный, чтобы вжать мою охотницу в панель, чтобы ее запах ударил в ноздри с удвоенной силой, чтобы услышать, как участилось ее дыхание.       — Скучал, — признался просто, игнорируя остальное, потому что это было единственное, что имело значение. — Дома все пахнет тобой, а тебя нет. Мне тяжело там быть.       Рисса открыла рот, вероятно хотела возразить, сказать, что я должен был подождать, что проклятие скоро пройдёт, что мы договорились. Я знал все эти аргументы. Слышал их в своей голове последние сорок восемь часов. И при каждом созвоне в трубке смартфона. Они не работали.       Ладонь накрыла её губы, пресекая слова. Мягкие, тёплые, чуть припухшие. Привычка прикусывать их, когда нервничает. Пальцы чувствовали как бешено колотился пульс на её шее.       Наклонился ближе, зная, что вертикальные зрачки расширяются, фокусируясь на единственной цели. На ней. Только на ней. Жадно, глубоко вдохнул, впитывая запах, сводящий с ума два дня.       — Так тяжело, — повторил почти беззвучно, утыкаясь носом в изгиб шеи, где пульс бился сильнее всего.       Рука соскользнула со стены, опустилась. Фуражка сдвинулась — чёрное кошачье ухо выскочило наружу, встало торчком, предательски дернулось в ее сторону. Хвост бесновался в плену, словно пушистый второй член, требуя немедленно его выпустить. Он так же, как и я хотел доступа к телу, вероломно оставившего нас.       — Ты мог бы подождать, — упрямо возразила она. — Калеб, я же не развлекаться поехала, оставив тебя одного. Сам знаешь, какая сейчас ситуация в Линконе из-за протокорного синдрома.       Человек-Калеб знал, прекрасно знал. КотоКалеба не волновало ровным счётом ничего, кроме его истинной, его пары, исчезнувшей на целую вечность.       — Я ждал слишком долго, — лёгким касанием губы коснулись её губ. — И больше не хочу. Ждал в старшей школе, ждал в академии… жду сейчас каждой твоей командировки, каждых выходных. Знаешь, как мне тогда тяжело было ходить рядом и не иметь возможности тебя поцеловать?       Последнее слово растворилось в поцелуе. Не мягком, не осторожном — я забирал её целиком, властно, без остатка, вымещая два дня голода, два дня мучений. Ладонь скользнула по шее, пальцы сжали воротник формы, удерживая на месте, пока язык проникал в жар рта, вырывая тихий вздох, который я глотал, делая своим.       Рисса не отталкивала, отвечала. Правда сперва неуверенно, потом смелее, разжигая пламя желания во мне. Руки перестали безвольно висеть, одна легла на мою грудь — я чувствовал тепло сквозь китель — вторая скользнула выше, к плечу.       Воротник перестал быть интересным, она убегать не собирается. Ладонь поднялась к нежной, теплой, чуть влажной от волнения, щеке. Я уместился ближе, прижался бедром… Ну и всем остальным, показывая насколько возбуждён.       Схватил ее за руку чуть грубее чем следовало, направил вниз, прижал к налитому до боли члену. Почувствуй, малыш, пойми, что ты делаешь со мной. Она не отдёрнула руку, наоборот — пальцы сжались сильнее, исследовали длину, надавили сверху на головку, и я потерял остатки контроля, зарычав ей в губы звуком, который чужд человеческому горлу.       Щелчок. Двери лифта дрогнули, собираясь показать чем именно занимается полковник дальнего космоса с охотницей в закрытом пространстве. Репутация Риссы вряд-ли пострадает, однако подшучивать будут. Нельзя допустить. Тем более, мне недостаточно нескольких поцелуев и касаний сквозь ткань.Гравитация вспыхнула, удерживая створки закрытыми.       — Всё в порядке? Нужна помощь? — раздался снаружи чей-то голос.       Чтоб тебе шасси в задницу вросли... Помощь, блин.       Рисса отстранилась, поправила мою фуражку, пряча предательское ухо. Бросила на меня наполовину сердитый, наполовину умоляющий взгляд. Сжала кулак, жестом приказывая отпустить двери.       Ладно, малыш, я подчинюсь тебе. Хотя мог бы не подчиняться. Мог бы поднять лифт выше, заставить его застрять между этажами — совсем как тогда, когда ты сидела рядом, ни о чём не подозревая, а я… Воспоминание вспыхнуло ярко, детально: абсолютная темнота, её голова на моём плече, запах цитрусов и пряностей, и моя рука, осторожно двигающаяся по затвердевшему стволу, пока я рассказывал про созвездия дрожащим голосом…       Сердце устроило дикую пляску. Я помнил каждую секунду того кошмара и блаженства одновременно. Сдерживаемое дыхание, закушенная губа до крови, во время оргазма, пока Рисса гладила мою щёку, думая, что у меня приступ клаустрофобии.       Малый Пёс, Большой Пёс и весь собачий питомник Ориона, зачем я только вспомнил это? Где взять силы, чтобы выпустить нас из клетки лифта, а не поднять при помощи гравитации, зафиксировать между этажами и…       Словно в сне, где ты пытаешься убежать, а ноги внезапно становятся по сто килограмм каждая, я заставил створки разъехаться. С невозмутимой маской, отодвинулся от Риссы, давая ей первой выйти.

***

      В тренировочном зале инстинкты вырвались наружу. Тихо, темно, никто не потревожит полковника, делающего осмотр. Идеальное место, куда лучше лифта. Я не дал Риссе сделать даже шага, совсем как она мне в офисе. Гравитация вспыхнула, подняла мелкую в воздух, прижала к стене. Невесомость, полная беспомощность.       — Ты сама захотела уйти из лифта, — выдохнул прямо в шею, не заботясь, что голос сорвался на низкое, животное, рычание. — Сама захотела. Сама…       Потянулся к выключателю, но остановился на полпути. Зачем? В темноте я видел её идеально — каждую деталь, каждую дрожь, каждый румянец, расползающийся по щекам. А она не видела меня. Не видела, что я сейчас сделаю.       Пуговицы на форме Риссы расстёгивались сами собой — одна, вторая, третья. Ремень ослабевал, ткань ползла вниз. Магия и гравитация сплетались, раздевая ее без прикосновения рук, и это было почти гипнотически завораживающее зрелище — как одежда соскальзывала с тела, обнажая кожу сантиметр за сантиметром.       — К-Калеб…       Я не ответил. Слишком был занят тем, что предстало пред глазами. Впитывал каждую деталь — как свет из приоткрытой двери падал узкой полосой, очерчивая изгиб её груди, талии, бёдер. Как соски твердели на прохладном воздухе. Как между ног появлялась первая влага.       Дольше дверь приоткрытой держать нельзя. Я шевельнул пальцем, закрывая полностью. Абсолютная темнота окутала нас, но для меня ничего не менялось. Кошачье зрение видело всё. Видело, как она пыталась разглядеть меня в темноте, как зрачки расширялись, пытаясь поймать хоть проблеск света. Бесполезно.       — Ты так пахнешь, — простонал, утыкаясь носом между грудей, вдыхая, усиленный возбуждением запах. Он бил прямо в мозг, отключая последние остатки разума. — Твоя квартира пахнет тобой… — пожаловался, — но тебя там нет. Это пытка. Ты бываешь очень жестокой, яблочко.       Язык провёл дорожку от ложбинки между грудей к соску. Обхватил губами, всосал, укусил легонько — ровно настолько, чтобы она вскрикнула. Хвост, наконец вырвавшийся из плена штанов, скользнул по её телу, поднимаясь снизу от бедра к груди.       Отпустил сосок, осмотрел результаты всплеска страсти. Потемневший, чуть припухший. Недостаточно, вопили инстинкты, нужно, чтобы осталось пятно. Кусать столь деликатную часть до отметины я не стал, даже будучи под влиянием животного поведения. Вместо этого прижался выше груди.Сильнее, дольше засасывая нежную кожу, пока она не стала тёмно-бордовой. Метка. Моя метка.       — Калеб, что ты… ах! — ее протест превратился в стон, когда я переместился ниже, к рёбрам, и оставил ещё одну метку. Потом еще одну, на изгибе талии.       Гравитацией развел ноги Риссы шире. Опасение, что кто-то может пройти по коридору, не давало ей говорить в полную силу. Только тихие всхлипы, сдавленные выдохи.       Хвост добрался до соска, который я оставил без внимания, обернулся вокруг, сжал, дёрнул. Сам я опустился ниже — целовал живот, бёдра, оставляя влажные следы. Укус в мягкую кожу внутренней стороны бедра — не сильно, но достаточно, чтобы она дёрнулась, насколько позволяла гравитация. Зубы впились, отпустили, язык зализал место укуса.       Поднялся обратно, к шее — самое важное место, самое видимое. Здесь метки увидят все. Я хотел, чтобы их видели, хотел, чтобы больше не повторилась история с Шеном. Заявить права по человечески — обнимая у всех на виду, забирая с работы, целуя, было недостаточно. То есть, достаточно для прежнего Калеба. Но для кота… И именно поэтому я медлил, целовал сперва — от ключицы к подбородку, от уха к плечу, изучая местность, выбирая идеальное место. Нашёл точку пульса — там, где вена билась быстрее всего, — и укусил. Не сильно, не до крови, но достаточно, чтобы оставить чёткий след зубов. Присосался к этому же месту, засасывал кожу, пока не почувствовал, как под языком образовалась припухлость. Отпустил, посмотрел.       Идеально. Тёмно-фиолетовая метка на белой коже. Завтра её не скроешь никаким воротником.       Но одной было недостаточно. Сместился чуть ниже, к основанию шеи, и повторил — укусил, засосал, зализал. Потом ещё ниже, к ключице. Ещё одна метка, потом ещё. Я покрывал её шею и плечи своими следами, словно художник, расписывающий холст.       — Калеб, ты увлекся, — Рисса пыталась увернуться от моего настойчивого рта. — Почему так много?       — Чтобы все видели, — мурлыкнул в ушко, прикусывая мочку. — Чтобы каждый, кто посмотрит на тебя, знал: ты занята. Ты моя.       Опустился ниже, к груди. Оставил метку над сердцем — там, где она будет чувствовать её каждый раз, когда наденет лифчик. Ещё одну — на изгибе под грудью. Спустился к животу, к бёдрам, покрывая тело поцелуями, давая ей передохнуть от укусов.       Добрался до места, которое изнывало от нужды. Дурманящий запах возбуждения оттуда окутывал лицо. Там всё так ждало, так просило ласки, что я застонал, чувствуя ее желание. Язык прошёлся по лепесткам, собирая влагу. М-м-гх, сладкая, идеальная. Моя. Нашёл клитор, обхватил губами, всосал жадно, почти безумно. Рисса выгнулась, насколько позволяла гравитация, и я почувствовал, как её ноги дрожали.       Контроль ослабевал, не мог поддерживать полностью, слишком отвлекался на её вкус, на запах, на звуки, которые она издавала. Руки наконец стали свободны, и Рисса немедленно потянулась ко мне, нашла мою голову в темноте, пальцы зарылись в короткие волосы, поднялись выше, к ушам.       От прикосновения к основанию кошачьего уха мир взорвался белой вспышкой. Электрический разряд пробежал по позвоночнику, выбивая стон из груди.       — Маленькая, слишком… — прошептал, но сам не знал, что именно слишком. Слишком приятно? Слишком много? Просто слишком? — Ещё… — потребовал, обвивая хвостом её запястье, возвращая руку обратно к уху. — Да-а…       Её пальцы послушно почесали за ухом, и вибрирующее в груди урчание вырвалось само. Я походил на большого кота, на леопарда в брачный период.       — Калеб, — Рисса зачем-то решила вернуть меня к реальности. — Здесь не самое подходящее место. Могут зайти, увид…       — Не могут, — оборвал, и гравитация усилилась на двери, запечатывая её. — Дверь закрыта до тех пор, пока я не позволю ей открыться.       — Но здесь…       — Именно здесь, — поднявшись, нетерпеливо перебил. — Именно сейчас.       Она замолчала. Поняла, что спорить бесполезно. Хорошая девочка.       — Ты видишь меня? — спросила тихо, но это скорее было подтверждением нежели вопросом.       — Каждую дрожь, — хвост скользнул между её ног, кончик дразнил клитор. — Каждый вздох, — пальцы очертили линию ключицы, задержались на одной из меток. — Каждый румянец, — губы прижались к точке пульса на шее, туда, где уже красовался мой след.       — Т-так нечестно, — Рисса попыталась прикрыться руками. — Ты меня видишь, а я тебя нет.       Гравитация мягко, но настойчиво опустила её руки вниз, не давая спрятаться.       — Позволь сегодня быть немного нечестным, — прошептал, и это не была просьба. Это была констатация факта.       Звук расстёгиваемого ремня оказался почти неслышным из-за урчания, снова рвавшегося из груди. Нетерпеливо дёрнул молнию штанов. Китель упал на пол. Рубашка последовала следом. Освободился от одежды быстро, эффективно, как на тренировках.       Рисса потянулась в темноте, наткнулась на мою грудь. Пальцы скользнули по коже, исследовали мышцы, царапнули ногтями. Я зашипел, втягивая воздух сквозь зубы.       — Осторожно, — предупредил.       — Тебе значит можно метки ставить, а мне нет? — возразила, но руки уже поднялись выше, отыскивая треугольники ушей. Пальцы проскользнули между мягкой шерстью, почесали у основания, и ноги подкосились. Упёрся в стену, опасаясь, что упаду, не выдержав того вихря ощущений, от незамысловатой ласки.       Влажный кончик члена прижался к её животу. Я толкнулся бёдрами, зажимая его между нашими телами, и трение вырвало рык из горла.       Рисса обхватила головку ладонью, и я на секунду потерял способность дышать. Отодвинулся ровно настолько, чтобы толкнуться в кулак, имитируя то, что скоро буду делать внутри нее.       — Ч-чёрт, — выругался, чувствуя, как удовольствие скручивалось в основании позвоночника. — Не так… в тебя хочу.       Гравитация подняла её выше. Или я сам подхватил на руки. Не помнил. Важно было только то, что ее ноги обхватили мою талию, горячий вход прижался к члену, и требовалось нечеловеческое усилие, чтобы не войти немедленно.       — Прошу, скажи, что хочешь этого, яблочко, — голос сорвался на надломленный шёпот, и я поймал себя на том, как просяще он прозвучал. Как истомленный. — Скажи, что тоже хочешь меня. Скажи, чтобы я вошёл… Мне нужно это услышать. Пожалуйста.       Последнее слово вырвалось помимо воли — сырое, обнажённое. Полковник Дальнекосмического Флота, привыкший отдавать приказы, сейчас молил о разрешении. И мне было всё равно. Гордость, звание, контроль — всё это меркло по сравнению с необходимостью услышать её согласие.       Руки обвили мою шею, пальцы зарылись в волосы и поползли выше. Я знал, куда они направляются — к ушам, к моей слабости, которую Рисса раскрыла. И не мог остановить тихий стон предвкушения, когда нежные пальцы наконец коснулись мягкой шерсти, провели по изгибу, погладили чувствительную внутреннюю сторону. Потом почесали у основания. Там ощущения становились почти невыносимыми, посылая импульсы наслаждения в пах.       — Да, — сорванное признание стало последним выбитым предохранителем. — Да.       Мир смазался в гравитационном скачке. Я перенес нас через весь зал к дальней стене, где в тени громоздились тренировочные маты. Обжигающее, прерывистое дыхание билось в мою шею. Я ловил самую крошечную дрожь её тела, каждый испуганный, восторженный удар сердца.       Опустив Риссу на пружинящую поверхность матов, проигнорировал воюющего зверя внутри. Он бесновался, рвал цепи, требуя своей доли, требуя взять то, что принадлежало ему по праву инстинкта.       Бедра раскрылись под моим весом, впуская в самое интимное пространство. Моя рука скользнула по внутренней стороне бедра поглаживая мгновенно покрывшуюся мурашками кожу. То ли от холода воздуха, а может от возбуждения или предвкушения.       — Яблочко, — позвал я, проговаривая одно из моих любимых ласковых прозвищ. — Посмотри на меня.       Лицо поднялось. В темноте она видела только рваные контуры и тени. Но я, благодаря своему проклятию, видел всё: расширенные, затопленные желанием зрачки, раскрасневшиеся щёки, губы, припухшие от моих поцелуев, и грудь, вздымавшуюся в такт сорванному дыханию.       А ещё метки. Восемь багровых меток на её коже. Мои автографы. Недостаточно. Нужна ещё девятая.       Вместо того чтобы оставить еще один след на коже, я накрыл её губы своими. Вторгался, присваивая себе вкус, вздох, пространство между зубами. Рисса открывалась под моим натиском покорно, доверчиво, до боли моя. Зверь прекратил безумие, уступая место полковнику Калебу.       Свободная рука легла на мокрые от моей слюны и ее влаги, складки. Я провел пальцами по нежности плоти, улавливая, как она вздрагивала, едва не вскрикивая мне в рот.       — Калеб… — голос сорвался на отчаянной ноте. — Пожалуйста…       Она просила. Моя девочка умоляла меня заполнить её, и это ломало последние остатки сдержанности.       Я направил себя к входу, придерживая член у основания. Головка прижалась к разгорячённой, скользкой плоти. Надавил. Тело сопротивлялось секунду, всего секунду, а потом начало поддаваться, раскрываясь, впуская меня дюйм за дюймом внутрь. Я впитывал каждый миллиметр пути — как стенки обхватывают, сжимаются, встречают меня знакомым, плотным жаром. Она была тугой, всегда была. Ощущение, как ее тело сопротивляется и одновременно тянет внутрь, жадно принимает, самое приятное в первых секундах проникновения.       О боги. О гребаные кольца Сатурна…       Мой хвост взорвался активностью, обвился вокруг ее лодыжки, притягивая ногу к моему бедру, давая проникнуть сильнее. Кончик скользнул под колено, дразня тонкую кожу мягким мехом.       — Калеб, твой хвост… он…       — Знаю, малыш, сейчас не могу контролировать.       Я слукавил. Просто хотел, чтобы каждая часть меня прикасалась к ней одновременно. Член заполнил Риссу до предела, упираясь в самую глубокую точку. Пальцы впились в мои плечи. Ногти оставили алые полумесяцы на моей коже.       Хвост переплелся с голенью, фиксируя ногу. Не давал ни единого шанса на отступление. Правда она вовсе не собирала сбежать, судя по тому, как тело судорожно сжималось вокруг меня, удерживая, требуя больше.       — Двигайся, — прошептала надрывно Рисса пальцы впились в мои плечи сильнее, притягивая. — Калеб, пожалуйста, двигайся…       Не заставил её повторять дважды. Отступил почти полностью, считывая каждое мгновение. Стенки обхватывали, не желая расставаться но и не желая затишье с моей стороны. Потом погрузился обратно одним рывком до самого основания.       — Вот так, яблочко? — прорычал в её шею, устанавливая ритм. — Это то, чего ты хотела?       — Да… Калеб… боже, да…       Руки скользнули под бедра, приподняли, меняя угол, и следующий толчок выбил из нее крик.       — Здесь? — толкнулся снова, целенаправленно, и она закивала, неспособная выдавить слова.       Закинул обе её ноги себе на плечи. В этой позе я проникал ещё глубже, видел каждую эмоцию на её лице — от удивления до чистого, неприкрытого наслаждения. И обе руки были свободны, чем я не преминул воспользоваться, уделив внимание набухшему клитору.       — Калеб… я не… не могу… слишком…       — Можешь, — заверил, ускоряя движения пальцев, — моя девочка может. Давай, яблочко. Хочу почувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня.       Она была близко я видел по участившемуся дыханию, по напрягшимся ногам и пульсацией клитора. Бедра двигались в такт с моими, поднимаясь навстречу.       — Да, малыш, да-а-а-ах… Вот так, чувствуй меня… кончай для меня.       Дыхание Риссы оборвалось на вдохе. Глаза распахнулись широко, глядя сквозь меня, сквозь потолок, сквозь весь мир. Губы приоткрылись беззвучно, ни стона, ни крика не суждено было сорваться в этот момент. Абсолютная тишина длиною в вечность.       Я продолжал двигаться медленнее, осторожнее, давая ей сосредоточиться на ощущениях, чувствовал, как она балансирует на самом краю.       — Я… Нет… Да-а-а… К-кале-е-еб!..       Крик разорвал тишину — пронзительный, надрывный, эхом отражающийся от стен. Тело выгнулось дугой, почти оторвавшись от матов, и сжалось вокруг меня мёртвой хваткой. Волны её оргазма прокатывались по моему члену. Я поглощал каждое сокращение, каждую судорогу, и они толкали меня к собственному краю с неизбежностью падающей звезды.       Ещё один толчок. Последний. Самый глубокий. Метеоритным дождем обрушился мой собственный пик удовольствия. Я замер и излился внутрь с рычанием. Горячие струи заполняли ее, помечая изнутри, и с каждой пульсацией рычание смягчалось, превращаясь в ее имя.       — Рисса… моя Рисса…       Девятая метка. Не на коже. В самой глубине её сердца и тела. Самая интимная из всех.