Дела амурные, дела вампирские

— У молодого господина есть какие-то особые предпочтения? Джонатон сглотнул и с трудом перевел взгляд с бедер женщины, украшенных затейливо-оборчатой и очень короткой юбочкой с тугим черным корсетом на ее лицо, полностью закрытое затейливой маской. — Нет. Ничего такого не припомню. Женщина улыбнулась ещё шире — он услышал это в ее голосе, когда она полушутя заметила: — Может, господин просто ещё не все попробовал? — Властным движением руки женщина поманила его за собой. — Есть те, кто любит лишь смотреть. Или те, кто предпочитает, чтобы смотрели на него. Джонатон поморщился и отрицательно покачал головой: как ночное существо он часто становился свидетелем любовных игр, и никогда это зрелище не наполняло его особенным трепетом. — Есть те, кому нужно, чтобы девушка сопротивлялась. Испуганные глаза, стоны и мольбы… — Джонатон представил себе нарисованную хозяйкой картину и содрогнулся: так ведь и убить недолго — страх жертвы слишком распаляет его внутреннего зверя. — Возможно, какой-нибудь особый предмет гардероба заинтересует молодого господина? Чулки, подвязки, ваш сюртук на голое тело… — О, вот это уже звучало куда лучше. Кажется, хвалившие этот бордель не соврали, и здесь Джонатон сможет утолить не только телесную нужду, но и потешить свое чувство прекрасного. Между тем женщина понизила голос и продолжила: — Есть у меня здесь и большая мастерица причинять боль. Мне почему-то кажется, что молодой господин не любитель измываться над бедными девушками, но как насчет обратной стороны? Возможно ли, что господин захочет, чтобы больно сделали ему? Джонатон не смог скрыть свою реакцию на ее предположение и женщина издала тихий смешок. Тем не менее, соглашаться на ее предложение Джонатон не спешил — ему было необходимо взвесить все «за» и «против». Но мастерица боли звучало так необычно для него, так привлекательно! Пожалуй, стоило рискнуть. За время его не-жизни в Америке его убивали по-всякому, до этого в Англии двое джентльменов пытались сделать это способами, каковые, как считается, подходят для выходцев из могилы. Но никогда еще его не истязала красивая девушка (она ведь будет красивая, да?), к тому же ради его удовлетворения. Женщина в маске невозмутимо ждала, пока Джонатон терзался сомнениями. Наконец он сказал: — Я сделал выбор. Я хочу сегодня побывать у мастерицы боли. Я же смогу выбрать… техники и инструменты? — Разумеется. Также вы сможете договориться с Мистрисс по поводу слова или сигнала на случай, если эффект превзойдет ваши ожидания в худшую сторону — нам не нужны мертвые клиенты. Джонатон вежливо посмеялся — сам-то он как раз был мертвым клиентом. Главное, чтобы никто лишний в борделе об этом не узнал. Женщина сделала ему жест следовать за ней, прошла сквозь красную бархатную портьеру по коридору, по изогнутой лестнице на второй этаж и, жестом велев ему подождать, скрылась за темной дверью без каких-либо украшений. Джонатон послушно встал у перил, переминаясь с ноги на ногу. Не совершал ли он сейчас огромной ошибки? Хотя, даже если мастерица поймет, что он отличается от других людей, вряд ли она так уж удивится и станет поднимать тревогу — девушки в подобных местах видели слишком многое из того, что обыватели хранят в самых темных подвалах своих помыслов. Маска вернулась и поманила Джонатона за собой. Она придержала ему дверь и шепнула напоследок: «Хорошей ночи вам, господин». Джонатон очутился в погруженной в полумрак комнате, где, как он отметил, оказалось неожиданно уютно: темные драпировки по стенам, спрятанные в укромных местах светильники, запах жасмина и амбры. Джонатон вдохнул полной грудью и поискал взглядом хозяйку — та сидела на кресле в уголке, образованном трюмо и высоким шкафчиком в японском стиле. — Доброго вечера, мисс. Как я понял, я могу называть вас Мистрисс. До этого сидевшая абсолютно неподвижно, хозяйка качнула головой и плавно поднялась на ноги. Комната очень гармонировала с ее внешним обликом — возможно, именно этим объяснялось ощущение уюта. От комнаты в борделе ожидаешь усредненности и рафинированно-пошлого оформления, но здесь все было продолжением личности хозяйки. Шляпу и пальто Джонатон оставил в передней и сейчас стоял перед хозяйкой в вычищенный брюках, рубашке и жилете. Мистрисс приблизилась, постукивая о ладонь коротким черным стеком — обычно такой используют при выездке лошадей. — Я вижу, вы у меня в первый раз. Поэтому я прощаю вам эту вольность — то, что вы заговорили со мною первым. Мистрисс, медленно вышагивая, начала обходить Джонатона. Он повернулся вслед за ней и вздернул бровь. Не поднимая головы, Мистрисс пояснила: — Моя обитель — мое царство, каждый мужчина, переступая мой порог, добровольно и всецело отдает власть в мои руки. Стойте смирно! — Джонатон вздрогнул и замер на месте. Мистрисс продолжила кружение, ее стек легонько касался Джонатона, точно ощупывал. — Обычно мои гости — те, кто устал от своей власти, они ищут отдохновения, как путник в пустыне ищет оазис. Я даю им это. Я решаю, когда они почувствуют боль, когда — удовольствие. Я решаю, когда им можно будет дышать. Но вы… — Стек в ее руках стал смелее — начал слегка постукивать Джонатона по прикрытым одеждой частям тела, пуская по его коже колкие мурашки. — Ваши руки натружены, от вас пахнет лошадью и порохом, на вашем лице я вижу оставленные солнцем отметины. Зачем вы пришли ко мне? Она остановилась напротив его лица, подняла голову. У нее было скуластое лицо, но питалась женщина хорошо, и крупная кость ничуть ее не портила. Умело нанесенный грим вкупе с полумраком комнаты скрывал ее возраст — от людей, — но Джонатон прекрасно видел, что Мистрисс по меньшей мере его ровесница. — Мне посоветовали ваше заведение как место, где можно усладить и тело, и глаза, и ум, — ответил Джонатон, пожимая плечами. — Я ищу… чего-то нового для себя. — И чего же вы ищете? — Пожалуй… Пожалуй, я бы хотел исследовать свое тело. — Ваше тело, хм. — Мистрисс наклонила голову и задумчиво постучала стеком себя по подбородку. — Раздевайтесь. — Что, прямо здесь? Посреди комнаты? — Прямо здесь. Посреди комнаты, — подтвердила Мистрисс. — Прежде, чем мы начнем, я перечислю то, что могу с вами сделать. А вы подтвердите это… или же нет. Джонатон снова пожал плечами и начал раздеваться. Честно говоря, не такого он ожидал от мастерицы боли. Но Мистрисс его заинтриговала — женщины в Новом Свете редко вели себя с ним подобным образом. Избавившись от одежды, он аккуратно сложил ее стопкой на низком табурете у входа и выпрямился перед Мистрисс, в чем мать родила. — Какая гладкая кожа. Ни следов от ножей, пулевых ранений или переломов, — произнесла Мистрисс, после того, как сделала вокруг Джонатона еще несколько кругов. — Кажется, вам на редкость везло. — Так и есть. — Как открыл для себя Джонатон уже на берегах Америки, его тело всегда возвращалось к своему лучшему состоянию, что бы с ним не сотворили. — Значит, кинжалы и иглы я вам не предлагаю. — Иглы? А у вас есть серебряные? — Серебряные? — Как я слышал, те, кто работает на серебряных рудниках даже гнилью зубов не болеют. — Нет, к сожалению, серебряных игл я вам предложить не могу. Но я постараюсь завести их к вашему следующему приходу. Если, конечно, вы будете хорошим мальчиком, — сказала Мистрисс и приложила ладонь в черной кружевной перчатке ему к щеке. Джонатон вспомнил о ее реакции на его первые слова и не шелохнулся. Мистрисс улыбнулась и отступила на шаг. — Итак, идем дальше. Горячий воск, нагретые металлические бусы? Джонатон замотал головой: огонь был одной из тех вещей, боль от который била каждый раз как в первый, он — вместе с обезглавливанием и повреждение внутренних органов — мог убить немертвого. — Может быть, удушение? — Хм-м… Нет. — При необходимости Джонатон мог задерживать дыхание очень надолго, а вот как на его разуме скажется недостаток крови он проверять не хотел. Хотя мысленная картина: Мистрисс на нем в позе наездницы, ее длинные пальцы сдавливают его горло, признаться, вызвала мгновенную реакцию. Мистрисс нахмурилась. — Хорошо, — сказала она и облизнула губы. — Связывание? — А у вас есть кандалы? — Найдутся. Вы настолько высокого мнения о себе? Вы не выглядите быком, мой мальчик. — Внешность может быть обманчива, — твердо сказал Джонатон, глядя Мистрисс в глаза. — Хорошо. Кресло или косой крест? — Это как у святого Павла? — Да, это как у святого Павла, — ответила она, немного смутившись — самую капельку. — Тогда кресло. — Отличный выбор. Не стоит пытаться ухватить все сразу. Что же, помимо обездвиживания нам с вами осталось не так уж много — порка и зажимы. Порка может проходить при помощи моего «скипетра». — Мистрисс сделала стеком короткое движение в воздухе. — Или же я могу взять мою «державу» — она у меня плоская, разумеется. — Что насчет завязывания глаз? — Мне нужно видеть ваши глаза — особенно на первой встрече. — Нет. Только не так. Мистрисс задумалась и затем коротко пожала плечами и согласилась. — Привратница что-то увидела в вас, иначе она бы не пригласила вас ко мне. Кажется, теперь я вижу, что это было. Она, должно быть, упомянула о том, что нам с вами нужно договориться о слове, услышав которое я тут же остановлюсь. Что вы выберете? Джонатон ответил, практически не раздумывая: «Лондон». — Топонимы выбирают редко. Я не стану спрашивать, что для вас это означает. Джонатон молча склонил голову. А дальше было гладкое, без резьбы, твердого дерева кресло, тяжелые кандалы на доброй цепи, заботливо выстланные изнутри мягким войлоком и шелковая повязка на глаза, «скипетр», а потом и «держава», а потом и сама Королева. Джонатон ни о чем не пожалел.