Дела амурные, дела вампирские

В новом тысячелетии были вещи, которые Джонатону нравились — и были те, которые он терпеть не мог. Города становились все более вонючими и скученными, толпы народа на улицах в постоянной спешке — все это било по его нервам как пожарный набат. Все больше людей предпочитали проводить досуг, укрывшись за стенами своих жилищ, сперва развлекаясь радио, затем — телевидением, а теперь у них появилась новая игрушка: интернет, всемирная сеть, что опутала и сделала маленьким до этого необъятный земной шар. Не добавляли ощущения свободы и камеры видеонаблюдения — они усеяли небоскребы и скоростные автотрассы. Джонатану казалось — недалек тот день, когда у любого человека с собой может оказаться портативная камера, и тогда ему придется стать еще осторожнее, еще сдержанней. Впрочем, были в новом времени и хорошие штуки, например, быстрые свидания. Надо было лишь выбрать заведение по душе, внести символическую сумму — и наслаждаться общением с несколькими такими же одинокими как и он — не всегда, правда, — дамами. Джонатон слышал, что в интернете есть сервисы по подбору партнеров, где выбор куда больше, но формат быстрых свиданий его устраивал — ему было важно видеть и чуять человека перед собой. Опыт подобного общения утвердил Джонатона в мысли, что за последние десятилетия человечество в своей массе поглупело. Возможно, сытая и безопасная жизнь в Америке была тому виной? Можно было, конечно, предположить, что умные и уравновешенные люди на быстрые свидания не ходят, будучи счастливы в личной и общественной жизни — но тогда пришлось бы признать собственную неполноценность в этом отношении. Джонатона такое не устраивало, хотя он прекрасно понимал, что с точки зрения обывателя состоятельным его назвать было нельзя: есть счета в нескольких банках и прикопанная наличка, но нет собственного дома или автомобиля; нет работы, актуального образования или профессии; самые долгие отношения с девушкой длились не больше года; он странно одевается и разговаривает. И это всё не считая того, что он, вообще-то, охотиться на людей как на источник пищи и имеет склонность перекидываться в чудовищного вида гиену. В общем, с какой стороны не посмотри, мужчина хоть куда. Многие велись на его харизму, его старомодность и флер старых денег. Сам Джонатон искал на встречах самое банальное: общение с приятным человеком, затем — при взаимной искре — секс и возможность выпить немного крови. Но сам он, как обнаружилось, привлекал тот тип женщин, которых сто лет назад называли «демоническими». Сейчас таких обозначали как «психичек» и «ненормальных». Пришлось пересмотреть свои манеры, чтобы привлечь нужную аудиторию: походить на курсы стендпа и перестать наряжаться на свидание как на свидание. Еще одна вещь, категорически не устраивающая Джонатона в современности: быстро сменяющаяся мода. Он в свое время с трудом привык к моде фронтира начала двадцатого века и сейчас предпочитал одеваться похоже, заказывая одежду из натуральных тканей — от синтетики его коробило, как под током — в ателье. От индивидуального пошива отказываться он не собирался, просто стал носить на встречи повседневную одежду. Никаких белых рубашек, полновесных настоящих металлических аксессуаров с поделочными камнями и всего такого прочего, вместо этого неброский темный костюм, темная рубашка в тон, пальто по погоде, простая «федора» на голове, черные ботинки и минимум побрякушек, чтобы не казаться совсем скучным. Именно в таком виде он сидел сегодня в респектабельном кафе на не слишком оживленной улице Бостона. Напротив него сидела женщина лет тридцати — не «демоническая», на вид обычная домохозяйка, — смущалась и млела. — У вас есть дети? — спросил Джонатон. — А для вас их наличие или отсутствие важно? — Вообще-то он проверял по этому критерию нормальность, но собеседнице об этом знать было необязательно. — Нет, но если ваш дом занят сорванцами, нам придется искать иное место на вечер. — Джонатон поиграл голосом, пуская в него соблазнительные нотки, оставаясь в образе добродушного циника. Женщина нервно рассмеялась и ответила: — Есть, двое… они сейчас с бывшим. Ну а я… пытаюсь устроить личную жизнь. Прозвучал сигнал об истекших пятнадцати минутах, Джонатон галантно попрощался со своей собеседницей и пересел за следующий столик. Обычно вечер приносил ему одну-две взаимные симпатии — больше ему и не требовалось. Пустые вечера тоже бывали — порой женщины на свиданиях были как на подбор не на его вкус по внешности или по поведению или же он очевидно не вписывался в их стандарты привлекательности. Сегодняшний вечер таковым не стал: Джонатон ушел с женщиной, пытающейся устроить личную жизнь после тяжёлого развода — так она по крайней мере рассказывала. Женщина назвалась Селин. Она понравилась ему своей робостью и энтузиазмом — Джонатон подумал, что, может, это ее первое свидание после расставания с мужем. Беседовать с ней было легко и приятно: она была начитана, не была зациклена на политике, умела слушать и не считала, что весь мир ей что-то должен. Жилище у нее оказалось подстать: небольшая квартирка в доме старой застройки. «Снимаю у подруги», — бросила Селин, махнула Джонатону рукой на гостиную, а сама скрылась за дверью маленькой кухни. Джонатон сел на низкий диван, погладил пальцами выпуклый цветочный узор и поморщился: закололо знакомым ощущением синтетической ткани. Селин вернулась с открытой бутылкой вина подмышкой и двумя бокалами. — Оп! — сказала она с улыбкой и поставила бокалы на журнальный столик. — Выпьем? За встречу? Джонатон кивнул: люди находили бокал вина перед интимом возбуждающим. Селин налила ему, налила себе, села в кресло напротив Джонатона и подняла свой бокал, внимательно вглядываясь в игру света торшера в напитке. Джонатон поднял свой бокал, они чокнулись и он припал губами к красной жидкости. Его вкусовые рецепторы перестроились на тысячу оттенков вкуса человеческой крови очень давно, с тех пор любая обычная пище не насыщала и казалась безвкусной. Но все же в алкоголе было нечто — возможно, просто самовнушение, — что дарило Джонатону легкость и расслабленность, как при опьянении. Вино показалось ему с горчинкой. Какой-то новый сорт? Селин опустошила свой бокал и наклонилась вперед, щеки ее раскраснелись. — Мы тут оба взрослые люди, Джон. Я не думаю, что стоит тянуть время, когда мы оба знаем, зачем мы встретились. — Согласен, — тихим голосом ответил Джонатон, ощущая приятное тепло и покалывание от вина. — Отлично. — Глаза Селин заблестели. — Надеюсь, тебя не отпугнет вид моего обнаженного тела. Как я сейчас вижу, ты моложе, чем мне показалось в ресторане. — Я не так молод, как выгляжу, Селин. Да и красота женщины… Без лишних слов Селин поднялась на ноги, пошатнулась на высоких каблуках, но удержала равновесие и стянула с себя узкое бархатное платье. Джонатон резко выдохнул: она была красива зрелой женской красотой, и широкие бедра с сетью растяжек, перламутрово отливающих в боковом свете напольного светильника ее совсем не портили. Джонатон ощутил прилив недвусмысленного желания, глядя на то, как Селин медленно подходит к нему, одетая только в простой черный лифчик и такие же трусики. — Я надеюсь, эта ночь станет для нас обоих чем-то особенным, — мурлыкнула она и склонилась к Джонатону, приникая к его рту своими губами. Джонатон ответил ей со всей страстью и обнял ее за талию, заерзал, чтобы дать ей место на диване, откинулся головой на подлокотник. Синтетика покрывала перестала его волновать. Селин целовала его почти отчаянно, одновременно пытаясь справиться с пуговицами на его рубашке, — жилет Джонатон оставил в прихожей. Джонатон оторвался от ее губ, поцеловал Селин под ушком, Селин откинула голову, застонала — непритворно, сладко. Джонатон дохнул ей в ухо, сам полез расстегнуть свою рубашку. Впервые с ним такое было — прошло всего минут пять с того момента, как свидание перестало быть томным, а он уже был готов и — самое главное — ему хотелось укусить Селин, несмотря на то, что питался он последние дни без перебоев. Рот Джонатона горел, побуждая его к активным действиям. — Я не буду против, если ты будешь немного груб, — пробормотала Селин прерывающимся голосом и нетерпеливо заерзала на Джонатоне. Джонатон оставил в покое полурасстегнутую рубашку и положил ладонь ей на трусики. Селин приподнялась, Джонатон сунул руку глубже и ощутил, что она тоже в полной готовности. — Как пожелает моя госпожа, — прошептал он ей на ухо, спустился губами ниже, нашёл нужную точку на ее шее и слегка сжал зубы. Селин резко выдохнула, попыталась отстраниться, но не по-настоящему, просто от неожиданности. Джонатон мягко перебирал складки ее половых губ под мокрой тканью трусиков и сильнее закусил ее кожу, пуская кровь. Селин глубоко застонала, ерзая по его ладони, ее бедра рефлекторно сжались. Джонатон не выдержал, оттянул длинными пальцами тонкий хлопок, прикоснулся к ее горячей коже и липким от секрета завиткам волос. Сделав первый глоток крови Селин, Джонатон вошел в нее двумя пальцами, начал медленные, дразнящие движения. Селин млела и стонала, откинув голову, чтобы дать ему больше простора, медленно поднимаясь и опускаясь на нем. — Господи, да… — пробормотала она. Джонатон сделал еще пару глотков ее странно-горьковатой крови, когда понял, что что-то не так. В животе у него вдруг громко забурчало. — Прости! — он вытащил из нее свои пальцы, отстранился, прикрыл рот, наспех вытирая кровь с губ. — Что случилось? Что у тебя со ртом? — Селин выпрямилась с испуганным выражением на лице. — Это что, кровь?! Ты укусил меня? Нет, это было очень приятно, конечно, но на бладплэй я не соглашалась! — Ты мне что-то подсыпала. И мне, и себе, — проговорил Джонатон, соображая. Наконец симптомы сложились в его голове. — Серьезно? Шпанская мушка? Ее еще можно достать? — Что? Какая еще, нафиг, мушка? Ты меня укусил! — Селин поднялась с дивана, она все еще тяжело дышала — как очень возбужденный человек, щеки ее горели. Она схватила со столика салфетки и прижала к шее, потом повернулась к Джонатону и наставила на него указательный палец: — Ты. Меня. Нахрен. Укусил. Мудак. Джонатон сел на диване прямо, поправил и застегнул обратно рубашку. Если бы все ограничилось порошком из жучка только в вине, он бы чувствовал только прилив крови к половым органам и слизистым, что люди в викторианскую эпоху расценивали как сильное возбуждение. Но он выпил крови Селин, тоже принявшей зелье. Вещества в крови людей всегда оказывали на Джонатона куда большее воздействия, чем просто питье. — Какую дозу ты использовала? Ты следовала инструкции? Там вообще была хоть какая-то инструкция? — буря в животе Джонатона нарастала, а вместе с ней нарастало его раздражение. — Что ты несешь? — У тебя болит живот? — Ну крутит немного, — Селин пожала плечами, — это от твоих воплей наверное. Слушай, тебе придется уйти. Блин, хорошо, что на ковер не накапало, Джози меня б убила. Джонатон глубоко вдохнул. Спазмы у него в животе становились сильнее, плюс его начало подташнивать. На тумбочке у дивана стоял стационарный телефон, Джонатон потянулся, взял трубку и набрал номер. Пара гудков, ему ответили и он заговорил: — Женщина, тридцать лет, отравление кантоидином. Доза неизвестна. Возможно, она не сможет открыть вам. Используйте окно, если что. Селин, застывшая в ступоре, пока он звонил в 9-1-1, наконец пришла в себя и крикнула: — Ты чего творишь? — Знаешь, Селин, милая, — Джонатон поднялся на подрагивающих ногах, — тебе бы за такие фокусы стоило оторвать голову. Но я не хочу прерывать свой период без происшествий из-за тебя. К тому же — у тебя, кажется, дети. Если ты их не выдумывала, как и своего бывшего мужа. — Да ладно тебе! Это всего лишь афродизиак из дарк-стора! Он безопасный! Какого хрена ты вызвал медиков? Я сейчас позвоню и отменю вызов! — Не отменишь, — выдохнул Джонатон, упал на четвереньки и прыгнул в окно, вынося стеклопакет уже в своем зверином облике. Его ждала тяжёлая ночка и он мог только уповать на то, что не попадет на какую-нибудь видеокамеру.