«Дайвинчик»: 14 февраля

      Книга была просто поводом.       Я знал это, когда писал ей: «Буду в твоём районе, занесу Булгакова — ты же ждёшь?» Она ответила через минуту: «Конечно, заходи». Никаких сердечек, никакого флирта. Просто — заходи.       Три недели. Три недели, в течение которых мы ходили на свидания, разговаривали часами, целовались у её подъезда так долго, что соседи, наверное, уже всё знали. Но дальше поцелуев не шли — каждый раз что-то останавливало. Время, место, момент. Или просто оба ждали чего-то неназванного, не сговариваясь.       Я поднялся на четвёртый этаж, позвонил. Она открыла дверь — и я застыл на секунду.       Домашние шорты до середины бедра, тонкая майка на бретелях. Никакого бюстгальтера — это я понял немедленно, потому что ткань была тонкой, а она только что, видимо, что-то пекла и немного раскраснелась. Волосы в небрежном пучке, босая. Без макияжа. Я смотрел на неё и думал, что за три недели свиданий — с ресторанами, кино, прогулками, когда она наряжалась и красилась — я ни разу не видел её вот такой. Домашней. Настоящей.       Бретелька майки чуть съехала с левого плеча. Я почувствовал, как пересохло в горле.       — Вот, — я протянул книгу, надеясь, что голос звучит нормально.       — Спасибо. — Она взяла, поставила на тумбочку у двери, не разворачивая пакет. — Чай будешь?       — Я буквально на пять минут.       — Знаю, — улыбнулась она. — Чай будешь?       Я зашёл. На кухне пахло кофе и ванилью — на столе стояла форма с остывающим кексом, рядом открытая книга листами вниз. Она поставила чайник, потянулась к верхнему шкафу за чашками — майка поднялась, открыв полоску спины. Я смотрел на эту полоску и несколько секунд не помнил, о чём собирался говорить.       — Садись, — кивнула она на табуретку.       Я сел. Она поставила чашки, устроилась напротив, подтянула колено к груди. За окном светило позднее летнее солнце. Обычный субботний вечер.       Мы разговаривали — легко, как всегда. Про её неделю, про мою. Она смеялась над чем-то, запрокидывая голову, и я следил за линией её шеи и думал, что веду себя как подросток. В какой-то момент она встала, чтобы налить ещё чаю, и прошла мимо меня близко — близко достаточно, чтобы я почувствовал запах её кожи, тёплый, чуть сладкий, с нотой того самого кекса. Я сцепил руки под столом.       Три недели — это очень долго.       Потом небо потемнело. Я не сразу заметил — слишком был занят тем, как она жестикулирует. Но свет в кухне изменился — стал синеватым, холодным. Марина обернулась к окну.       — Гроза, — сказала она.       Первая молния полыхнула без предупреждения. Белая, ослепительная — залила кухню мертвенным светом на долю секунды. Потом грохнуло так, что задребезжали стёкла и звякнули чашки. И сразу — дождь. Стеной, мгновенно. С оглушительным ровным шумом ливень обрушился на подоконник, на карниз, на дерево за окном. За несколько секунд стало темно, как вечером.       — Окно, — вскочила Марина.       В гостиной было открыто настежь. Мы оба побежали — она первая, я следом. На подоконнике лежали бумаги и тетрадь, их уже трепало сквозняком. Мы подбежали одновременно, оба потянулись к шпингалету. Руки столкнулись. Я не убрал свою. Она — тоже.       Стояли у мокрого окна. Ветер бросал капли через щель, бумаги шуршали на полу. Я смотрел на неё — в полутьме, вплотную. На каплю дождя на её щеке. На то, как она сглотнула. Молния полыхнула прямо за стеклом. В её свете я увидел всё — широко открытые глаза, приоткрытые губы, мокрую прядь, прилипшую к виску. Съехавшую бретельку. Что-то внутри меня просто сдалось. Я повернул её к себе левой рукой — за плечо, мягко, но без вопроса — и поцеловал.       Она ответила немедленно. Не через секунду — сразу, как будто ждала именно этого движения. Губы у неё были тёплыми, мягкими, и она целовала меня так, будто тоже три недели держалась. Пальцы нашли мои волосы и сжали — крепко, настойчиво. Я почувствовал запах её кожи вблизи — тёплый, ванильный, с дождём поверх — и моя рука сама нашла её талию, нырнула под край майки, коснулась кожи. Горячая.       Гром ударил — и она засмеялась в поцелуй.       — Окно, — выдохнула она.       — Закрою.       Обернулся. Марина стояла там же — не отошла. В полутьме гостиной, с рассыпавшейся прядью, чуть раскрасневшаяся. Смотрела на меня. Я подошёл, взял её лицо в ладони — и поцеловал по-другому. Медленнее. Глубже. Без спешки, которая была у окна. Почувствовал, как она выдохнула в этот поцелуй всё напряжение сразу, как прижалась ко мне, как её руки нашли пуговицы моего поло.       — Диван, — прошептала она.       — Диван, — согласился я.       Мы шли туда боком, не отрываясь. Я вёл её рукой на талии, она двигалась спиной к дивану, не глядя — оба не глядели, только друг на друга. Я зацепился бедром об угол журнального столика, тихо выругался.       — Осторожно, — сказала она в поцелуй.       — Темно.       — Пуфик слева.       — Вижу. — Не видел. Обошёл на ощупь.       Мы опустились на диван — и немедленно выяснилось, что он узкий. Очень. Небольшой двойник, явно не предназначенный для таких ситуаций. Она оказалась подо мной, я навис сверху, опёрся на локоть — и локоть плавно уехал с края подушки.       — Ты падаешь, — констатировала Марина.       — Нет.       — Антон. Ты падаешь.       Я упал. Потянул её за собой, мы вместе скатились с дивана на ковёр с глухим ударом. Пауза. Тишина. Потом она расхохоталась — по-настоящему, с животом, прикрывая рот ладонью, со слезами в уголках глаз. Я лежал на спине и смотрел на неё — растрёпанную, смеющуюся, живую — и думал, что это лучший момент за три недели. Лучше любого свидания.       — Ковёр мягкий, — сказал я.       — Мягкий, — согласилась она, отсмеявшись.       В комнате было почти темно — только мерцание молний через занавески, мутный серый свет грозового неба. Дождь барабанил ровно, монотонно. Пахло влажностью и немного её духами. Она лежала передо мной на ковре. Растрёпанные волосы рассыпались, пучок окончательно развалился. Бретелька майки съехала совсем — открыла плечо, ключицу, край груди. Она не поправляла. Я лёг рядом, приподнялся на локте. Провёл пальцем по съехавшей бретельке — от плеча вниз, по ключице. Почувствовал, как кожа под пальцем горячая, чуть влажная от духоты. Она следила за моим пальцем, не двигаясь, дыхание задержала.       — Можно? — спросил я тихо, касаясь края майки.       — Давно можно, — ответила она.       Я потянул майку вверх. Она приподнялась, помогла стянуть через голову. Волосы рассыпались окончательно. Под майкой — ничего. Я смотрел на неё несколько секунд молча. Молния за окном вспыхнула в этот момент — и я увидел всё сразу: упругую грудь, тёмные затвердевшие соски, плоский живот с лёгким изгибом к бёдрам, светлую кожу, по которой пробегали мурашки от прохлады или от моего взгляда. Впервые. Это было впервые.       — Что? — спросила она тихо.       — Смотрю, — ответил я.       — И?       — Ты очень красивая.       Она не ответила. Только чуть прикусила нижнюю губу, отвела взгляд — и тут же вернула. В этом коротком движении было столько всего, что у меня сжалось что-то в груди. Я наклонился и поцеловал её грудь — сначала между, потом правый сосок. Взял в рот, провёл языком медленно по кругу, потом сильнее. Услышал, как она тихо ахнула — коротко, непроизвольно, зажав звук в горле.       — Не надо сдерживаться, — сказал я, поднимая взгляд.       — Не сдерживаюсь, — ответила она, но голос был чуть хрипловатым.       Переключился на левый — так же, языком и губами. Её пальцы нашли мои волосы, сжали. Правой рукой я провёл по её боку — почувствовал рёбра под кожей, мягкий живот, тепло. Она чуть выгнулась навстречу. Поцеловал ниже — по грудине, к животу, по нижней линии рёбер. Кожа здесь была нежной, чуть прохладной. Она дёрнулась.       — Щекотно.       — Запомню.       — Не смей.       — Посмотрим, — пообещал я и поцеловал дальше — к пупку, вдоль живота вниз.       Её дыхание изменилось — стало неровным, предвкушающим. Мои руки нашли резинку шортов. Потянул — медленно, через бёдра, через колени. Под шортами оказались белые хлопковые трусики в мелкий рисунок — простые, домашние. Я подумал снова: она не готовилась. Это было по-настоящему спонтанно. Для неё — тоже. Провёл ладонью по внутренней стороне бедра — от колена вверх, медленно. Кожа там оказалась шелковистой, горячей. Чем выше — тем горячее. Дошёл почти до края трусиков, остановился.       — Антон, — произнесла она нетерпеливо.       — М?       — Не издевайся.       Я снял с неё трусики. Она лежала передо мной. Я снова смотрел несколько секунд, позволил себе это. Потом потянулся наверх, к её лицу, поцеловал — и она потянулась к пуговицам моего поло. Её пальцы двигались уверенно — расстегнула поло снизу вверх, стянула через голову. Ладони легли на мою грудь — провела по рёбрам, по плечам, вниз по животу. Задержалась на резинке брюк.       — Здесь, — произнесла она и взялась за пряжку ремня.       Расстегнула. Пуговицу. Молнию. Потянула брюки вниз — вместе с боксерами, одним движением. Её рука вернулась, нашла меня — и она замерла.       Пауза.       — Ого, — произнесла она тихо.       — Хорошее «ого»?       — Очень, — ответила она и обхватила меня ладонью.       Её рука была тёплой. Пальцы сомкнулись уверенно — обхватили полностью, почувствовали длину, вес. Я был твёрдым, напряжённым — и она ощутила это сразу. Провела ладонью от основания к головке медленно, изучая. Большой палец прошёлся по вене снизу, и я выдохнул громче, чем хотел.       — Нравится? — спросила она тихо, не прекращая.       — Очень.       Она двигала рукой — ритмично, меняя крепость хвата. Крепче у основания, чуть свободнее к головке. Я смотрел на неё — на сосредоточенное лицо, на прикушенную губу. Молния за окном вспыхнула и погасла.       — Дай попробую, — сказала она.       Наклонилась. Взяла меня в рот медленно — обхватила губами головку, провела языком по чувствительному краю. Не торопилась — просто делала то, что хотела. Язык нашёл уздечку, сосредоточился там. Рука оставалась у основания, двигалась в такт губам.       Я смотрел на неё. На то, как рассыпанные тёмные волосы закрыли её лицо — и как она убрала их одним движением за ухо, не прерываясь. На изгиб её спины в полутьме. Поднял руку, провёл пальцами по её волосам — не управляя, просто касаясь.       Она подняла взгляд — посмотрела на меня снизу вверх, не останавливаясь. В её глазах было что-то такое — лукавое, тёплое — что у меня перехватило дыхание. Потом взяла глубже. Медленно, постепенно — тепло стало плотнее, давление языка снизу сильнее. Начала двигаться ритмично, с лёгким всасыванием. Рука в такт.       — Марина, — произнёс я. Просто чтобы произнести.       Она не остановилась. Ускорилась — и несколько минут спустя я понял, что дальше так нельзя.       — Стоп, — потянул её за плечи вверх.       Она оторвалась. Губы блестели, в глазах — вопрос.       — Хочу тебя, — сказал я.       Секунда. Потом она легла на спину, посмотрела на меня.       — Ну так бери.       Я лёг между её ног. Провёл рукой по внутренней стороне бедра — она была горячей и влажной, тело давно было готово, ждало. Коснулся пальцем — она ахнула тихо.       — Антон.       — Секунду.       — Не нужна секунда.       — Нужна.       Провёл пальцем медленно, почувствовал её — горячую, мокрую. Она прикусила губу, бёдра чуть поднялись. Я убрал руку.       — Антон, — произнесла она с нажимом.       — Ладно.       Я вошёл медленно — и остановился. Не потому что нужно было. Просто потому что первая секунда этого ощущения — горячего, тесного, живого — была такой, что я хотел её запомнить. Она выгнулась подо мной, выдохнула долго, с негромким стоном в конце. Это было впервые. После трёх недель — впервые. Я думал об этом, глядя на неё.       — Нормально? — спросил я.       — Больше чем, — ответила она. — Антон. Двигайся.       Я двигался — медленно сначала, нащупывая ритм, следя за её лицом. Прикрытые глаза, приоткрытые губы, лёгкая морщинка между бровями — которая, я уже знал, означает хорошо, а не плохо. Её руки лежали на моих плечах, ногти слегка впивались с каждым движением.       — Глубже, — попросила она.       Я изменил угол. Она застонала — не тихо, уже не сдерживаясь.       — Вот так, — выдохнула она. — Не меняй. Вот так.       Двигался в этом ритме. Слушал её — как меняется дыхание, как она начинает говорить короткими фразами. Наклонился, поцеловал её шею — почувствовал пульс под губами, быстрый, горячий. Она повернула голову, нашла мои губы. Поцелуй получился жадным, нетерпеливым. Её бёдра начали двигаться навстречу, синхронизировались с моими. Снаружи гремело, вспыхивало, дождь барабанил в окно.       — Антон, — произнесла она в поцелуй.       — Здесь.       — Не останавливайся.       — Никуда не денусь.       Её руки скользнули на мою спину, вниз, притянули ближе. Я почувствовал, как она начинает сжиматься — едва, первые признаки.       — Стоп, — сказала она вдруг.       Я замер.       — Хочу сверху.       Я лёг на спину. Она поднялась, перекинула ногу, встала на колени надо мной. Взяла меня рукой — направила, сама. Начала опускаться медленно — в своём темпе, контролируя каждый сантиметр. Её лицо в этот момент — закрытые глаза, закушенная губа, лёгкий выдох на каждом сантиметре вниз.       — Боже, — прошептала она, когда опустилась полностью.       — Да, — согласился я.       Несколько секунд она просто сидела — привыкала, дышала. Я держал её за бёдра и ждал. Чувствовал её вокруг себя — горячую, тесную, пульсирующую. Смотрел на неё: рассыпанные волосы на плечах, грудь, живот, руки, упёртые мне в грудь.       Потом она начала двигаться. Медленно сначала — нащупывала свой угол, своё ощущение. Чуть вперёд, чуть назад. Потом нашла — и темп стал увереннее. Я лежал, держал её, смотрел. Чувствовал, как двигаются мышцы её бёдер под ладонями — напрягаются и расслабляются в ритм. Она наклонилась вперёд, руки упёрлись в мою грудь. Волосы упали на лицо — мотнула головой, убрала. Прикусила губу. Темп участился — короткие, глубокие движения. Стоны стали тише, прерывистее. Я почувствовал, как она начинает сжиматься — уже серьёзно, нарастающе.       — Антон, — позвала она прерывисто.       — Здесь.       — Я...       — Знаю.       Гром ударил — долгий, раскатистый, самый мощный за вечер. Она вздрогнула всем телом, сбилась с ритма, рассмеялась коротко.       — Сговорились, — выдохнула она.       — Не останавливайся, — я сжал её бёдра, помог найти ритм снова.       Она нашла. Через минуту пальцы впились в мою грудь — больно, хорошо. Дыхание совсем сбилось.       — Не останавливайся, — повторила она — теперь уже мне, требовательно.       — Никуда не денусь.       Она кончила почти беззвучно — короткий сдавленный выдох, сжатые пальцы, всё тело напряглось. Я почувствовал её — как пульсировала вокруг меня волнами, как дрожали её бёдра под ладонями. Полыхнула молния. Она обмякла вперёд, упала на мою грудь. Тяжёлое горячее дыхание у моей шеи.       — Погоди, — сказал я тихо. — Ещё не всё.       Она приподняла голову, посмотрела на меня.       — Перевернись.       Я мягко перевернул её — она оказалась на четвереньках, я встал сзади на колени. Провёл ладонями по её спине — от лопаток вниз, по изгибу поясницы, который углублялся красиво, по бёдрам. Задержал взгляд. Потом руки.       — Антон, — произнесла она, чуть прогнувшись ниже.       — Смотрю.       — Потом посмотришь.       — Красивая спина.       — Антон.       — Что?       — Пожалуйста, — выдохнула она.       Это «пожалуйста» — тихое, нетерпеливое — что-то со мной сделало. Я взял её за бёдра и вошёл — резче, чем прежде. Она вскрикнула коротко, голова опустилась между руками.       — Да, — выдохнула она. — Вот так.       В этой позиции было глубже — ощутимо, она это чувствовала так же, как я. Двигался ритмично, держал бёдра крепко. Слышал её — уже без попыток сдержаться, непрерывно, негромко. Слышал нас — звуки, которые ни с чем не перепутать. Горячий воздух между нами.       Я наклонился вперёд. Рука обошла её тело — нашла грудь, сжала. Почувствовал твёрдый сосок в ладони. Потом рука скользнула ниже — по животу, к месту, где мы соединялись, и дальше. Нашла клитор.       — Антон, — она задохнулась. — Это слишком...       — Хочешь, чтобы я остановил?       — Нет, — немедленно. — Нет. Не останавливайся.       Я двигал рукой в такт движениям — и чувствовал, как она отвечает на каждое двойное ощущение. Её стоны стали непрерывными, она уже не контролировала их.       — Не надо, — сказал я. — Никто не слышит. Только я.       Застонала — в полный голос, без сдерживания — и этот звук прошёл по мне насквозь. Она начала дрожать раньше, чем сказала что-то. Мелко, напряжённо, бёдра подрагивали под моими руками.       — Антон, — почти прошептала. — Я снова... я не могу...       — Можешь, — сказал я.       — Это невозможно...       — Можешь, — повторил я.       Она кончила — и на этот раз не тихо. Длинный стон, прерванный коротким вскриком, пальцы скребанули по ковру. Пульсировала вокруг меня так интенсивно, так долго, что я почувствовал каждую волну отдельно. Я дал ей несколько секунд. Потом — несколько своих движений, и ощущение накрыло меня снизу вверх — горячей, тугой волной от поясницы к плечам. Я вжался в неё глубоко и замер, сжимая её бёдра.       Мы опустились на ковёр вместе. Она на живот, я рядом, рука на её спине. Оба молчали, дышали. Дождь за окном стал тише — из стены превратился в обычный летний ливень. Я лежал и смотрел в потолок. В темноте слышал её дыхание — как оно выравнивалось постепенно. Чувствовал её тепло рядом, её руку, которая нашла мою где-то на ковре.       Три недели. Три недели ждали вот этого. И потребовалась гроза, узкий диван и книга, которую никто не собирался открывать.       — Антон, — позвала она тихо.       — М?       — Ты в порядке?       — Более чем, — ответил я.       Она повернула голову, посмотрела на меня — в полутьме, растрёпанная, с ковром, оставившим след на щеке. Улыбнулась.       — Три недели, — сказала она.       — Знаю.       — Надо было раньше застрять у окна.       — Или принести другую книгу, — предложил я. — Повод найти.       Она засмеялась — тихо, в ковёр. Потом приподнялась на локте, огляделась. Её шорты были под креслом. Моё поло лежало вывернутым у дивана. Ковёр выбился из-под мебели.       — Книга, — вспомнила она.       — До сих пор в пакете.       — Я даже не спросила, какую ты принёс.       — «Мастер и Маргарита».       Она посмотрела на меня. С абсолютно серьёзным выражением лица.       — Ты принёс мне «Мастера и Маргариту», которую я не открыла, потому что мы занялись сексом на полу во время грозы.       — Именно.       Пауза.       — Это лучшее, что со мной случалось с этой книгой, — заключила она.       За окном облака начали расходиться. Сквозь серую мглу пробился розоватый закатный свет — первый за весь вечер. В комнате стало чуть светлее.       — Останешься? — спросила она. Просто. Без нажима.       Я думал про завтрашнее утро. Про то, что зашёл на пять минут.       — У тебя есть запасная зубная щётка?       — Найдём.       — Тогда остаюсь.       Она улыбнулась. Мы лежали на ковре ещё немного — потом всё-таки встали. Она поставила чайник. Я нашёл пакет в прихожей, вынул книгу, поставил на полку — нетронутую, идеальную.       — Когда читать будешь? — спросил я.       — Не скоро, — ответила она, протягивая чашку. — Теперь у неё слишком хорошие ассоциации. Жалко портить.