День, когда я сошел с ума

      Люцифер прожил так долго, что давно перестал различать столетия и эпохи. Для бессмертного время всегда было тягучей, податливой субстанцией, но после того как Лилит ушла, оно стало чем-то вязким и бесформенным, словно густой туман, в котором невозможно разглядеть ни начала, ни конца. Он заперся в замке, отгородившись от всех — от подданных, от самих Грехов, и даже от собственной дочери. Тяжелые двери захлопнулись, и вместе с ними захлопнулась последняя возможность дышать полной грудью.       В залах воцарилась тишина. Пыль медленно оседала на позолоченных перилах, паутина тянулась от колонн к высоким сводам. Огромные окна, прежде заливаемые багровым светом Ада, теперь были зашторены. Время внутри замка перестало подчиняться привычным законам. Порой Люциферу казалось, что он лишь ненадолго прикрыл глаза — всего на пару дней, — но это оказывались жалкие часы. А иногда годы проходили, словно один небрежный вдох, оставляя после себя лишь смутное ощущение утраты.       Он почти не поднимался с постели. Простыни давно смялись и потускнели, пропитанные застоявшимся воздухом. Он не ел — еда оставалась нетронутой и портилась на серебряных подносах. Он не мылся, не приводил себя в порядок; когда-то безупречный облик Короля Ада превратился в бледную тень прежнего величия. Лишь изредка он открывал глаза, глядя в потолок пустым, стеклянным взглядом, а затем снова проваливался в тяжелый, липкий сон, полный кошмаров и отрывочных воспоминаний.       Гордость — та самая, что когда-то вознесла его над небесами и позволила бросить вызов самому Творцу, — теперь медленно разъедала его изнутри. Она не позволяла признать слабость, не позволяла выйти к дочери, не позволяла попросить прощения или хотя бы объясниться. И никакие другие Грехи — ни Гнев, ни Похоть, ни Алчность — не могли встряхнуть его, не могли вернуть Короля Ада к трону. Они ждали, проводили собрания, но их Властелин оставался неподвижен и отрешен.       Люцифер был жалок в своей беспомощности. Величайший из падших, некогда сияющий и несокрушимый, теперь утонул в собственном самоотвращении. Он ощущал, как его дух крошится, словно древний мрамор, тронутый временем. И, быть может, страшнее всего было не одиночество, не покинутость, а то, что он сам выбрал эту темницу — замкнулся в ней и выбросил ключ.       Иногда, в редкие мгновения полусна, ему слышались шаги в коридоре. Тихие — будто кто-то подходил к его двери и замирал. Он не знал, кто это. Ему не было до этого дела.       В камине давно погас огонь. Холод, непривычный даже для Ада, медленно просачивался в кости. Но Люциферу было все равно. Внутри было холоднее. Хотелось укрыться всеми одеялами в замке. Утопиться в кипятке, лишь бы согреться.       Время продолжало расплываться. Иногда ему казалось, что стены медленно подступают ближе. Что потолок опускается. Что замок становится его гробницей.       Но однажды что-то изменилось.       Своим острым нюхом Люцифер учуял запах выпечки, горячей еды, пищи. Он сначала даже не понял, что именно его разбудило — просто в плотной, затхлой тишине комнаты появился теплый, чуждый этому месту аромат. Свежая выпечка, сладковатое тесто, масло, что еще не успело растаять, жареное мясо, густой соус, что-то пряное.       Это не было воспоминанием. Это готовили сейчас.       Бессмертное тело не нуждалось в еде для поддержания жизни. Оно не истощалось, не слабело, не умирало от голода. Но желудок функционировал почти так же, как и у всех других существ — и, судя по всему, терпеть такой беспредел и пренебрежение больше не собирался.       Сначала раздалось тихое урчание.       Потом громче.       А затем желудок издал протяжный, низкий звук, больше похожий на китовий вопль. Вслед за этим по животу прошла ощутимая вибрация — словно кто-то действительно поставил телефон на беззвучный режим прямо ему под кожу и теперь настойчиво названивал.       Люцифер скривился.       Ужасное сравнение. Иу.       Он попытался проигнорировать это. Перевернулся на другой бок, уткнувшись лицом в подушку, но запах не исчезал. Наоборот — становился отчетливее, желаннее, настойчивее.       С усилием, будто поднимая чужое тело, Люцифер отлепился от простыни. Ткань была влажной, неприятно липкой, пропитанной потом и затхлостью. Подушка пахла не лучше. Кожа ощущалась грязной, отросшие волосы спутались, прилипли к вискам, лбу и шее. Он поморщился — от отвращения к самому себе или от резкого возвращения к ощущениям, он и сам не понял.       Поднявшись, он на мгновение покачнулся. Мышцы отозвались слабым тянущим чувством — не болью, но явным напоминанием о долгом бездействии. Пол под босыми ступнями показался ледяным.       Не заботясь ни о халате, ни о внешнем виде, Люцифер вышел в коридор третьего этажа в старой желто-белой майке и шортах. Когда-то он бы не позволил себе появиться перед кем-либо в таком виде. Теперь это казалось несущественным.       Коридор встретил его неожиданной… жизнью.       Воздух больше не был тяжелым и застоявшимся. Он не пах пылью и сыростью.       Люцифер остановился, медленно оглядываясь.       Он сделал несколько шагов вперед, босыми ступнями ощущая приятный ворс чистого ковра. Пыль не оседала на мебели толстым слоем. Перила были чистыми. Подоконники — протерты. Картины не скрывались под серым налетом. Даже шторы были расправлены, пропуская тусклый красноватый свет.       В замке было… убрано.       Люцифер нахмурился и медленно направился к лестнице.       Запах еды усиливался с каждым шагом вниз. С первого этажа доносился приглушенный звон посуды и едва слышные цокающие по плитке шаги.

🥩🥩🥩

      Любопытство сгубило кошку. Про оленя в пословице, конечно, не было ни слова, но, если уж быть честными, его оно сгубило ничуть не меньше.       Наслушавшись от других Оверлордов об их Великом Повелителе, что заперся у себя в замке и не показывается уже слишком долго, Аластор поначалу лишь снисходительно улыбался.       Потом к слухам добавилось нытье Принцессы, что никак не могла дозвониться ни до матери, ни до отца.       В какой-то момент раздражение перевесило.       И Аластор решил разведать обстановку лично.       Подошел он к этому делу, разумеется, с максимальной ответственностью.       Сначала он зашел в ателье. Новый костюм, идеально сидящий по фигуре: темный, с алым отливом в ткани, подчеркивающий его вытянутый силуэт. Жилет без единой складки, лакированные туфли, кожаные черные перчатки. Идеально.       Затем отправился в город каннибалов и купил лучшие пальчики — аккуратно уложенные в красивую коробочку с бантом. Свежие, аппетитные, достойные подарка. Нельзя же являться в гости с пустыми руками, так ведь?       Даже букетик приобрел — небольшой, но вполне уместный.       Словом, Аластор подготовился быть лучшим гостем замка.       Добираться до отдаленного огромного здания пришлось через тень.       Материализовавшись прямо перед массивными воротами, Аластор заметил щель между ними. Входить без стука и приглашения было невежливо, но он не святой, чтобы ждать затворника, который даже если и услышит его, вряд ли пойдет встречать. Пройдя на территорию замка, радиодемон огляделся.       Вид был ужасен. И это вовсе не комплимент. Голые деревья и кусты тянулись к небу словно скелеты, сгнившая листва лежала тяжелым ковром под ними, а грязь смешалась с землей, покрывая заросшую тропинку к крыльцу. Стараясь не ругаться под нос, когда туфли скользили по перегною, Аластор осторожно стал продвигаться ко входу.       Неожиданно начал накрапывать кислотный дождь. Не желая испортить новый костюм, демон с помощью щупалец преодолел последние метры и встал под маркизой.       Проникнув внутрь, Аластор, пусть и не ждал радушного приема, все равно неприятно удивился. На улице по сравнению с этим было почти как в саду Эдема. Пол был покрыт слоем пыли и старой грязи, мебель облупилась, а паутина тянулась от угла к углу. Не разуваясь и кривя нос от грязи и сырости, он прошел в гостиную, оставляя за собой следы на полу, чтобы аккуратно поставить подарки — коробочку с пальчиками и букетик цветов.       Король не спешил объявляться и выгонять нежданного гостя, поэтому радиодемон безнаказанно прошелся по замку, оглядывая потрепанные временем ковры, сломанные стулья и пыльные полки с давно забытыми книгами. Чихая от пыли, что поднималась при каждом шаге, он все же наконец наткнулся на заветную комнату, где обитал владелец замка.       Аластор пару раз осторожно позвал Повелителя, но тот даже не шелохнулся. Вздохнув и переборов собственный страх, радиодемон ступил в комнату, продвигаясь к кровати, но при этом не выпускал из поля зрения открытую дверь — на всякий случай, чтобы вовремя ретироваться.       Ему повезло, что он приобрел печатки: отвращение к грязному телу на постели превышало самосохранение, и касаться его голой рукой совсем не хотелось. Осторожно, кончиками пальцев, он дотронулся до чужого плеча и слегка потормошил Люцифера, внимательно наблюдая за реакцией.       Ничего не произошло. Повелитель спал, даже дыхание осталось ровным. Хотя бы живой, подумал Аластор, немного изменившись в лице.       Что ж, он попытался. Нет — так нет.       Собираясь покинуть замок, как только ливень прекратится, Аластор аккуратно прикрыл дверь в чужие покои и спустился вниз. Расчистив себе небольшое пространство у журнального столика с креслом и зажегши свечу, он взял с полки первую попавшуюся книгу. Стряхнув с нее толстый слой пыли, радиодемон устроился поудобнее и погрузился в чтение, иногда прерываясь, чтобы положить в рот один из очаровательных, вкусных пальчиков, которые он принес.       Время за чтением пролетело незаметно. Уже была глубокая ночь, а стук капель дождя по окнам был слышен даже сквозь тяжелые шторы. Утомившись, Аластор сам не заметил, когда глаза прикрылись на очередном предложении. Он уснул, устроив голову и согнутые колени на подлокотниках кресла.       Утром его ждала не только боль в спине и шее, но и разочарование. Во время вчерашнего ливня поднялся сильный ветер, и щель между воротами перестала ей быть — выход из королевского сада был наглухо закрыт. Он оказался в ловушке. В замок туда и обратно могли заходить только королевская чета и их чадо. Остальные же были вынуждены уповать на милость правящих господ. А раз Король спал беспробудным сном, а Принцесса вряд ли станет искать его здесь, оставалось лишь одно — ждать, пока одна из переменных изменится. Аластор искренне надеялся на Шарлотту.       Так и начались его будни в роли отчаянной домохозяйки. Сначала он обжился в небольшой гостевой комнатке, убрав ее в первую очередь. Затем, достав из теневого пространства более простую одежду, он спрятал новенький костюм в шкаф до лучших времен. Переодевшись, он повязал на голову платок, а еще один — на нижнюю половину лица, почти до переносицы, желая защитить уши и нос от избытка пыли и грязи, которые царили в замке.       Откопав в кладовой веник, швабру, пару ведер и несколько бутылочек с сомнительными моющими средствами, Аластор наконец приступил к наведению порядка. Сначала он взялся за кухню — там в раковине горой валялась старая, засохшая и вонючая посуда, на столе и в холодильнике лежали продукты, что давно успели сгнить. Отвратительно; не замок, а настоящий свинарник. Хотя, нет, даже свиньи не стали бы тут жить.       Собрав все, что вот-вот должно было превратиться в пенициллин, в мусорные мешки и вынеся их к порогу, Аластор наконец смог сделать первый облегченный вдох. Еле приоткрыв ставни для проветривания, радиодемон принялся мыть сначала кухонную утварь и шкафы, чтобы после можно было аккуратно убрать вымытую посуду на свои места.       Аластор подмел пол, стряхивая толстый слой пыли и мусора, затем залил его водой и принялся тереть щеткой, упорно оттирая въевшуюся грязь и старые пятна. После нескольких повторных проходов шваброй с хлорированной водой, когда пол наконец начал светлеть и пахнуть чистотой, он с облегчением присел на край кресла, тяжело выдохнув и позволив себе ненадолго перевести дух.       Основательно осмотрев помещение взглядом, Аластор наконец заметил дверь, ведущую в погреб. Он больше напоминал огромную морозильную камеру: холодный воздух бил в лицо, а внутри хранилось множество животных туш и других продуктов, которые, по сути, оставалось лишь разморозить перед употреблением.       Аластор не знал, насколько ему придется задержаться в замке, поэтому морить себя голодом он не планировал.       Так он и жил: каждый день прибирался, понемногу возвращая комнатам прежнее великолепие, и готовил скромные блюда на одну персону. За два месяца он успел привести в порядок практически все, что мог — и комнаты, и кухню, и даже забытые уголки, где пыль собиралась столетиями. Кажется, за это время он даже пару раз сорвался, пытаясь разбудить Люцифера, и стучал половником по кастрюле, надетой на голову Короля, но Аластор уже и не помнил, сколько раз предпринимал тщетные попытки поднять падшего с постели.       Таким образом, почти год Аластор провел в замке, развлекая себя книгами из библиотеки, игрой на пианино, что он нашел в одном из залов во время тщательной уборки, и приготовлением блюд, наловчившись пользоваться печью и плитой в совершенстве. Порой скука одолевала его, и временами отчаянно хотелось мяса из города каннибалов. У него был припасен пальчик из подарочной коробки, но он хранил его на черный день — когда даже отвращение к грязной коже перестанет его смущать, а внутренний голод возьмет верх. Вряд ли Король, когда очнется, обрадуется отсутствию пары конечностей.

🥩🥩🥩

      Аластор не любил выпечку и сладкое, но попавшая к нему в руки кулинарная книга была слишком хороша, и он решил попрактиковаться.       Он замесил тесто, оставил его отдохнуть и подняться, пока занимался приготовлением гамбо. Потом раскатал его, сдобрив корицей и сахаром, скрутил в рулет и разрезал на ровненькие кружочки, которые после, запеченные в горячей духовке, приобрели вид аппетитных булочек.       Утро было бы и дальше неплохим, если бы краем глаза он не приметил проснувшегося Люцифера, стоявшего в проеме и, видимо, уже некоторое время наблюдавшего за ним.       Что ж, если бы его хотели убить — уже бы убили, поэтому Аластору оставалось лишь не показывать страха и притворяться, что чужого присутствия он не замечает.       Радиодемон помешивал наваристый гамбо, когда зазвенел кухонный таймер. Он быстро надел прихватки и вытащил из духовки ароматные булочки, аккуратно поставив противень на заранее подготовленную деревянную доску, чтобы не повредить поверхность стола. Теплый, сладковатый запах корицы сразу заполнил кухню, смешиваясь с пряным ароматом готовящегося гамбо.       И если до этого падший оставался неподвижным, словно статуя, то при виде выпечки его зрачки внезапно расширились, став опасно большими, как у кошки, готовящейся накинуться на добычу. Он сделал несколько шагов к столу и уже протянул руку, чтобы взять одну булочку, как по ней прилетело кухонным полотенцем. Аластор ошалело посмотрел на свою конечность, мысленно отрекаясь от нее. Возможно, рука хотела как лучше, но инстинкт самосохранения выл пожарной сиреной, веля немедленно бежать и прятаться.       — Его Величеству сначала стоит привести себя в порядок, а уже потом накидываться на еду, — на автомате выпалил Аластор, не веря собственным ушам. Что он, черт возьми, вообще творит!?       Когда Люцифер попытался возмутиться, у него ничего не вышло — в горле жутко першило, и вместо слов вырвался лишь сиплый, надломленный звук.       Аластор среагировал быстрее, чем успел подумать: налил воды и поставил перед ним стакан, чуть подтолкнув по столу в его сторону.       Люцифер несколькими жадными глотками осушил стакан. Его кадык дернулся, пальцы крепче сжали стекло, а затем он медленно опустил пустой стакан на стол, все еще ощущая, как неприятно саднит пересохшее горло.       — А теперь, будьте так добры, примите ванну, купальня ждет Вас, — Аластор забрал стакан, отнес его к раковине и, поставив внутрь, снова бросил взгляд на озадаченного падшего. — Идите же. Я за это время приготовлю Вам завтрак.       Люцифер почему-то не стал спорить и неожиданно легко подчинился. Он лишь бросил на булочки короткий, почти скорбный взгляд — так смотрят на несбывшуюся мечту — и, так ничего и не сказав, развернулся и молча удалился в купальню.

🥩🥩🥩

      Пережив внутреннюю бурю чувств — от запоздалого страха до странного, почти азартного возбуждения от того, что одно из сильнейших существ в Аду без лишних слов подчинилось его тону, — Аластор заставил себя сосредоточиться на более приземленных вещах и принялся готовить кашу для Его Величества.       После столь долгого перерыва в еде вряд ли Люцифер смог бы съесть что-то тяжелое — желудок просто вернул бы это обратно. Аластор прекрасно понимал, что падшего, скорее всего, стошнит от любой пищи, что тот сейчас попробует, но привычку питаться нужно было восстанавливать постепенно.       Он выбрал крупу помельче, залил ее водой, добавил щепотку соли и поставил на медленный огонь. Никаких специй, никакого масла — пока рано. Пусть сначала организм вспомнит, каково это — принимать еду.       Аластор продолжил медленно и сосредоточенно помешивать кашу, следя, чтобы она не пригорела и не пошла комками. Вода постепенно мутнела, крупа разбухала, становясь мягче. Аластор убавил огонь еще сильнее — пусть томится. Спешить было некуда.       Мысли то и дело возвращались к произошедшему. Внутри все еще слегка звенело от осознания. Король подчинился. Не иначе, как недоразумение.       Радиодемон уже успел налить кашу в тарелку и даже поставить чай завариваться, но Люцифер все не появлялся. Вода в чайнике давно перестала шуметь, пар лениво поднимался из носика, а каша начинала понемногу густеть.       Аластор бросил взгляд в сторону коридора, ведущего к купальне.       Он искренне надеялся, что помещение останется в порядке. Когда он оттирал купальню, то позволил себе пару бранных слов — редкость для него. Но комната их заслуживала. Точнее, их заслуживал тот, кто довел ее до такого состояния. Скопившаяся на плитке известь, темные разводы, застоявшаяся вода в стоках — все это он выводил почти с фанатичным упорством, пока помещение не перестало напоминать заброшенный склеп.       Если Люцифер сейчас устроит там невесть что…       Аластор медленно выдохнул и постучал ложкой по краю тарелки. Нет. Не стоит накручивать себя раньше времени.       Он пододвинул тарелку ближе к краю стола и выпрямился, прислушиваясь к звукам из глубины замка.

🥩🥩🥩

      Когда Люцифер все же соизволил вновь порадовать его своим присутствием, каша уже слегка остыла, но все еще сохраняла тепло и аромат.       Аластор невольно отметил, что в этот раз мужчина выглядел куда приличнее: чистая одежда, влажные, аккуратно убранные назад волосы, ни следа утренней небрежности. За одно это радиодемон был ему в некотором роде благодарен.       Падший молча сел за стол и без лишних церемоний принялся есть. Быстро. Слишком быстро!       Ложка стучала о керамику, дыхание становилось шумнее, движения — резкими и жадными. Будто его и впрямь держали в темнице и морили голодом долгие годы.       — Не… — Аластор едва успел приподнять руку в останавливающем жесте, но было поздно.       Тарелка уже оказалась пуста.       — …торопитесь, — закончил он с запоздалой вежливостью, медленно опуская ладонь.       Люцифер замер на мгновение, словно только сейчас осознал, что сделал, и перевел на него взгляд. В глазах — все тот же голод, но уже не столько физиологический, сколько какой-то глубинный.       Аластор тонко улыбнулся, хотя внутри неприятно кольнуло.       — Ваше Величество, — мягко продолжил он, — желудок после долгого перерыва может не оценить подобного энтузиазма.       И он, как и всегда, оказался прав. Люцифер резко побледнел от болезненного спазма, и его стошнило прямо в заранее подставленный Аластором медный таз.       Отвратительно — но естественно. А что естественно, то не безобразно. В конце концов, они в Аду. Хуже разве что небытие.       — Я сварю куриный бульон, — сказал Аластор, уже успев заскучать от вида Люцифера, отплевывающегося от желчи.       Он отвернулся к плите, поставил воду на огонь и спустился в погреб за тушкой.       Пока варился бульон, Аластор потягивал свой гамбо, игнорируя голодный взгляд падшего, который так и не произнес ни слова.       Удивительно: такое могущественное существо, способное одним движением свернуть ему шею, запустило себя до такого состояния, что на него было жалко смотреть, и теперь ждало от него своеобразной милости. Хотя душа Аластора не принадлежала ему, да и слугой радиодемон вовсе не был. Некоторая власть над падшим Серафимом все же заводила, но куда меньше, чем убийства, поэтому радиодемон вернулся к готовке: выключил плиту и налил для Люцифера небольшую порцию, которую тот не стал есть столь поспешно и еда смогла улечься в желудке.

🥩🥩🥩

      С того дня почти ничего не изменилось: Люцифер по-прежнему молчал, выходя из приведенных в порядок Аластором покоев лишь к приемам пищи. Порой он, впрочем, предпочитал не одиночество, а компанию радиодемона, который большую часть дня проводил в зале за чтением.       На просьбы Аластора отворить ворота Люцифер не реагировал, прикидываясь глухим. Зато другим распоряжениям повиновался — без споров и с пугающей покорностью, что выглядело довольно странно. Зачем ему держать грешника в своих владениях? Разве не разумнее избавиться от того, кто видел тебя в уязвимом положении?       От скуки Аластор начал экспериментировать: приказы варьировались от банального «помой за собой посуду и принеси книгу, которую я еще не читал» до «сделай мне массаж спины».       Чем не ручной пес?       Мысль была дерзкой. И опасной. Но слишком уж соблазнительной, чтобы от нее отказаться.       Поэтому, когда Принцесса все же решила наведаться в отчий дом в поисках своего советника, удивление охватило не только ее. Аластор же не собирался больше задерживаться в этом месте. Он вежливо попросил девушку подождать, вернулся в комнату и открыл шкаф, доставая свой совершенно еще непоношенный костюм.       Он быстро переоделся, поправил воротник, выпрямил рубашку и вернулся к Принцессе. Они уже подходили к самым воротам, когда внезапно на Аластора налетел Люцифер — буквально.       Король появился из-за угла с расправленными крыльями, заметно торопясь. Его босые ноги почти касались земли при каждом шаге, а взгляд был полон странной, неожиданной нужды. Он схватился за Аластора, словно утопающий за соломинку, крепко сжимая его руки, и почти умоляюще, с едва скрытой уязвимостью, попросил остаться.       — Нет, Ваше Величество, — усмехнулся Аластор, наблюдая, как лицо Люцифера становится почти опустошенным. Казалось, если радиодемон чуть сильнее надавит, по бледным щекам потекут слезы. Какая прелесть.       Шарлотта молча стояла в стороне, нервно сжимая руки за спиной, не решаясь вмешиваться в их разговор.       — Но и Вам здесь оставаться не стоит. Замок мертв, пора его покинуть, — сказал Аластор, глядя на падшего, чьи глаза выражали полное непонимание.       Что ж, настроение у Аластора было прекрасным, так что он решил оказать честь и пояснить:       — Думаю, в нашем отеле найдется подходящая комната для Вас.