День, когда я сошел с ума

      Если бы Аластора спросили, что такое любовь, он бы, не раздумывая, ответил: наблюдать, как твой любовник убивает. От вида сильных рук, что с остервенением смыкаются на чужом горле, стискивая в смертельных объятиях, и заставляют жертву задыхаться, отчаянно хрипя из последних сил, внутри него поднимался нестерпимый жар, разливающийся в груди и приятно согревающий изнутри. Его взгляд прикипел к большим ладоням, которые продолжали смыкаться на чужой глотке, в то время как слабые пальцы убиваемого пытались их с себя снять, больше царапая кожу, чем реально помогая выбраться. Ммм, как же это заводит.       И чем дольше Винсент сжимал горло жертвы, чем дольше тот хрипел и задыхался, пытаясь вырваться из стальной хватки, тем тяжелее становилось дыхание самого Аластора. Он стоял в паре метров, прислонившись плечом к дереву и скрестив руки на груди — сама невозмутимость, если не считать приоткрытых губ и расширенных зрачков, жадно следящих за каждым движением любовника.       Аластор бессознательно облизнул пересохшие губы.       В паху тянуло и пульсировало. Член упирался в ткань брюк, требуя внимания, но Аластор не спешил к себе прикасаться — он ждал. Ждал, когда Винсент закончит, когда отпустит бездыханное тело, когда повернется к нему с этим своим особенным выражением лица — спокойным, слегка отрешенным, будто это не он только что убил человека, — которое у него всегда было после смертельного акта. Ему так нравилось это хладнокровие и жестокость. Это вызывало у него ни с чем не сравнимый восторг.       Тот самый восторг, от которого перехватывало дыхание и хотелось смеяться в голос — дико, торжествующе, довольно. Когда внутри все распирало от гордости и собственнического чувства одновременно: смотрите, какой у меня любовник. Смотрите, как он прекрасен в своей беспощадности! Как остервенело сжимает пальцы на чужом горле и как покорно потом заглядывает в глаза, ожидая похвалы.       Аластор не мог бы объяснить словами, почему вид убийства в исполнении Винсента заводит его сильнее, чем любые ласки. Почему именно в такие моменты сердце колотится где-то в горле, а член стоит камнем, хотя к нему даже не прикасались.       Восторг — это и правда было единственное слово, которое подходило. Чистый, первобытный восторг хищника, нашедшего равного. Или даже не равного — идеально дополняющего. Того, кто готов убивать по одному его слову и возвращаться к нему же, пачкая кровью пол, но смотря с такой преданностью, будто Аластор — центр его вселенной.       Винсент разжал пальцы, и тело жертвы осело на землю с глухим стуком. Не глядя на него, Винсент сделал шаг, другой — и замер, найдя глазами Аластора. Лицо его, только что застывшее маской убийцы, дрогнуло, а глаза, как морские заливы Финский и Элеутерский после шторма, когда волны уже улеглись, наполнились обожанием и безграничной любовью.       Аластор выдохнул, сам не замечая, что задерживал дыхание.       — Иди ко мне, — сказал он тихо.       Винсент послушно шагнул вперед, перешагивая через труп, даже не глядя под ноги. Остановился вплотную, позволяя Аластору взять себя за подбородок, повертеть голову так и этак, разглядывая на наличие травм.       — Молодец, — выдохнул Аластор, и голос его сел от возбуждения. — Чисто сработанно. Такой хорошенький, сильный убийца.       Винсент буквально засветился изнутри, прижимаясь щекой к его ладони. Член Аластора дернулся в брюках от этой покорности.       — Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь, — Аластор притянул его к себе, впиваясь в губы поцелуем, пока труп остывал в паре метров от них, и Винсент скулил ему в рот от счастья.       Винсент таял под чужим взглядом и ласками, ноги становились приятно ватными, словно это была первая влюбленность и объект вожделения наконец заметил его. А Аластор знал, как наградить своего рыцаря, знал, как того заводят похвала и нежные прикосновения к волосам и лицу.       Он заставил Винсента упасть на землю, прислонившись спиной к дереву для устойчивости. Сам же пятерней откинул кудрявые волосы назад и, голодно облизнувшись, сел на него сверху, нашаривая проворными пальцами чужую ширинку и высвобождая нетерпеливо рвущийся наружу член, одновременно потянувшись к своему, уже давно каменному и пульсирующему в такт сердцебиению.       Аластор обхватил их ладонью, пытаясь сжать вместе, но его пальцам не хватало размаха, чтобы удержать оба ствола сразу — они скользили, выскальзывали, никак не желая помещаться в одной руке. Он дернул углом рта, раздраженно цыкнул, но прежде чем успел что-то придумать, почувствовал, как поверх его ладони легла чужая, большая ладонь.       — Хороший мальчик, — выдохнул он, и Винсент буквально затрепетал под ним от этих слов. — Ты заслужил награду.       И так они начали двигаться.       Вдвоем это оказалось совсем иначе. Рука Винсента сжималась поверх его ладони в такт движениям, то усиливая нажим, то чуть ослабляя, подстраиваясь, дополняя, делая обхват идеальным — плотным, скользким, сводящим с ума сразу двоих. Их члены терлись друг о друга внутри общего кольца пальцев, головки сталкивались при каждом движении вверх, предэякулят смешивался, а дыхание сбивалось.       Винсент уткнулся лбом в плечо Аластора, глухо постанывая.       Аластор чувствовал, как горячее дыхание обжигает ключицу, как Винсент вздрагивает от каждого движения, как тихие стоны срываются с его губ — сдавленные, такие честные, что от них у самого Аластора перехватывало дыхание.       — О, нет, нет, нет, Винсент. Посмотри на меня, — выдохнул он, чуть замедляя темп. — Открой глаза и не закрывай.       Винсент послушно поднял тяжелые веки, с трудом фокусируя взгляд на лице Аластора. Глаза его были влажными, зрачки расширены так, что радужка утонула в черноте, а в самой глубине плескалось что-то такое обнаженное, такое доверчивое. Прелесть.       — Вот так, — выдохнул Аластор, возобновляя движения, но медленнее, позволяя Винсенту прочувствовать момент. — Не отводи взгляд. Смотри на меня.       Аластор ускорился. Ритм стал жестче, сбивчивее, пальцы скользили по мокрым головкам, смазка текла по рукам, смешиваясь с потом, и Винсент уже не стонал — он низко рычал, вцепившись свободной рукой в предплечье Аластора так, что ногти наверняка оставят следы.       — Аластор... — выдохнул он хрипло, ломающимся голосом. — Я... я сейчас...       — Знаю, — перебил Аластор, не сбавляя темпа. — Кончай. Смотри на меня и кончай.       Винсент зажмурился было по инерции, но в последний момент заставил себя открыть глаза — и встретил этот взгляд. Прожигающий, голодный, одобряющий. Тот самый, ради которого хотелось убивать и умирать.       И кончил. С хриплым, сорванным стоном, выгибаясь, заливая их руки и глядя в глаза Аластору не в силах отвести взгляд, даже когда мир поплыл и на мгновение потемнело в глазах.       Аластор кончил следом, буквально через пару движений, с рычащим выдохом впиваясь в чужие губы голодным, жадным поцелуем — глубоким, влажным, собственническим. Он целовал так, будто хотел выпить Винсента до дна, забрать себе все, до последнего вздоха.       В какой-то момент он прикусил чужую нижнюю губу, заставляя Винсента всхлипнуть ему в рот. Подержал пару секунд, наслаждаясь этим солоноватым привкусом крови и сдавленным стоном, а потом отпустил и отстранился, давая обоим перевести дыхание.       Винсент смотрел на него затуманенным, влажным взглядом, губы припухли, на нижней выступила крошечная капелька крови. Он слизал ее кончиком языка и улыбнулся — будто это было лучшим, что случалось с ним в жизни.       Аластор не сдержал довольной, сытой улыбки.

🌲🌲🌲

      Уже приведя себя в порядок и оправив одежду, Аластор бросил короткий взгляд на тело на земле, потом перевел его на Винсента, который все еще сидел у дерева.       — Закопаешь свидетеля нашего аперитива? — лениво поинтересовался Аластор, поправляя ворот рубашки. — Мне нужно еще подготовиться к утреннему эфиру, а после...       Он наклонился и прошептал окончание фразы прямо на ухо Винсенту. Что именно он сказал, осталось между ними, но эффект был мгновенным: Винсент вспыхнул так, что красные пятна пошли даже по шее, резко встал на ноги и схватился за лопату, воткнутую неподалеку в землю, с невиданным прежде энтузиазмом принимаясь за работу.