Red flag

***

Он не думал о нём. Совсем. Илья Малинин вообще ни о ком не думал, кроме себя. Это было не то чтобы осознанное решение — просто так складывалась жизнь. Когда ты в двадцать два года стоишь на вершине мира, когда у тебя есть золото Олимпиады, миллионы фанатов по всему глобусу, контракты с лучшими брендами и тренер, который носит тебя на руках, — зачем тебе думать о ком-то ещё? Мир вращается вокруг тебя. Остальные — просто статисты, декорации, необходимые для того, чтобы твоя жизнь была яркой и полной. Поэтому Илья не думал о Пётре Гуменнике. Он просто замечал его. Это было странное, липкое чувство, похожее на занозу, которую не видно, но которая постоянно напоминает о себе, когда задеваешь рукой край стола. Илья замечал его везде. Замечал, как Пётр входит в раздевалку — тихо, стараясь не привлекать внимания, но при этом его появление всегда меняло атмосферу в комнате. Воздух будто бы становился плотнее, тяжелее. Или это только Илье казалось? Замечал, как Пётр стоит у борта во время чужих тренировок, дожидаясь своего времени. Он никогда не сидел на скамейке, как все нормальные люди, не листал телефон, не болтал с другими. Он просто стоял, сложив руки на бортике, и смотрел на лёд. Иногда его губы шевелились — наверное, молился, мать его. Это было так... неестественно. Так неправильно для двадцатипятилетнего парня. Замечал, как Пётр падает. Илья ловил себя на том, что его взгляд сам собой находит эту долбаную длинноволосую фигуру в чёрном свитере каждый раз, когда они оказывались на катке одновременно. И каждый раз, когда Пётр падал — а в последнее время он падал всё чаще, — Илья чувствовал странное, неприятное сокращение где-то в груди. Он говорил себе, что это удовлетворение. Что это радость от того, что «святой» не так уж идеален, что у него тоже всё сыплется. Но почему-то радости не было. Замечал, как Пётр не отвечает. Это было самое бесячее. Илья привык к реакциям. Когда он шутил — люди смеялись. Когда он язвил — люди злились или обижались. Когда он давил — люди прогибались или начинали огрызаться. Это был закон природы, такой же незыблемый, как гравитация. Ты нажимаешь кнопку — получаешь результат. А этот... этот просто не работал. Илья нажимал на все кнопки, какие только мог придумать. Он унижал его публично — Пётр молчал. Он подставлял его на льду — Пётр терпел. Он вторгся в его личное пространство в душевой, перекрыл воду, вырубил свет — и что? На следующее утро Пётр просто вышел на лёд, бледный, с тёмными кругами под глазами, и начал кататься, будто ничего не случилось. Это было ненормально. —Did you see his face? — спросил Илья у Эмили на следующий день после инцидента в душевой. Они сидели в кафетерии, и Илья крутил в руках стакан с кофе, делая вид, что ему всё равно. — After we turned off the lights? Was he really standing there and praying? — Is he weird at all, — Эмили пожала плечами, откусывая кусок круассана. — Maybe he's worth it... — она покрутила пальцем у виска. — Is everyone like that in Russia? — I don't know, — Илья нахмурился. —I thought he'd freak out for once. You know, he'll come to Rafa with a complaint, or yell at someone, or just pack up his things and go back to his Russia. And he is... He's like a robot. — Or as a saint, — засмеялась Эмили. — We didn't call him that for nothing. — What a saint he is, — Илья поморщился. — Saints are sitting in churches, but this one goes out on the ice. He's simple... simply... Он не договорил. Не мог подобрать слово. Просто бесит, — закончил он про себя. Но это было не совсем точно. Дело было не только в бешенстве. Дело было в том, что Илья не понимал. Он не понимал этого человека. А Илья Малинин ненавидел то, чего не мог понять. Это нарушало его картину мира, где всё было просто и понятно: он — центр, остальные — по орбитам. А этот Пётр словно существовал в какой-то другой вселенной, где гравитация Ильи не работала. И это задевало. Глубоко, въедливо, как та самая заноза.

***

Прошло ещё несколько дней. Травля продолжалась, но теперь она стала рутинной, почти скучной. Конфетти на льду, «случайные» столкновения, испорченные вещи в раздевалке. Илья отдавал распоряжения, его свита исполняла. Он смотрел на результаты и не чувствовал ровным счётом ничего. Кроме одного — любопытства. Как долго он продержится? Что должно случиться, чтобы эта маска спокойствия треснула? Чтобы эти зелёные глаза, которые смотрели сквозь него, наконец-то посмотрели на него по-настоящему — с гневом, с болью, с ненавистью, с чем угодно? Илья поймал себя на том, что ждёт этого. Ждёт реакции. Как наркоман ждёт дозу. Это пугало. Но признаваться себе в страхе Илья не умел. Однажды вечером, после особенно напряжённого дня, когда Пётр упал с тройного акселя — попытался, идиот, кто же в его состоянии лезет на тройной аксель? — и долго лежал на льду, не вставая, Илья почувствовал что-то острое под рёбрами. Он стоял у борта и смотрел, как Пётр лежит. Секунду, две, три. Свита Ильи за спиной перешёптывалась и хихикала. А Илья смотрел и не мог отвести взгляд. Пётр лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в потолок. Его грудь тяжело вздымалась. Длинные волосы разметались по льду тёмным веером. Он был похож на... Илья не знал, на кого. На ангела, упавшего с неба? На распятого мученика с церковных картинок, которые Илья видел только в кино? А потом Пётр медленно сел. Посидел так секунду, восстанавливая дыхание. Перекрестился. И встал. Илья сглотнул. Во рту пересохло. — Holy shit, — выдохнул кто-то сзади. — He really prays. Right on the ice. Илья ничего не сказал. Он развернулся и пошёл к выходу со льда, бросив на ходу: — I'm done for today. Он не закончил. У него была запланирована ещё часовая отработка дорожек. Но оставаться здесь, смотреть, как этот русский поднимается после каждого падения, как крестится, как продолжает — он больше не мог. В раздевалке он сел на скамейку и уставился в одну точку. В голове было пусто и шумно одновременно. Мысли роились, как потревоженные осы. Почему он не сдаётся? Почему не уезжает? Здесь же всё против него. Мы, лёд, Раф, который вечно занят, даже погода здесь против него — этот бесконечный долбаный дождь. Что его держит? Илья вспомнил свой первый год в группе Рафаэля. Как ему было страшно. Как он сомневался в себе. Как хотел всё бросить и вернуться в Вирджинию, к маме, в свою старую школу, где всё было привычно и безопасно. Но он не бросил. Он стиснул зубы и работал. И стал тем, кем стал. Но у него была причина. У него была цель. А у этого? У этого Пети? Что у него есть? Только его дурацкая библия и этот спокойный, бесячий взгляд. Или это и есть его сила? Мысль пришла неожиданно и была настолько чужеродной, что Илья мотнул головой, отгоняя её. Нет. Нет, нет и нет. Никакая это не сила. Это слабость. Это неумение дать сдачи. Это трусость, прикрытая религией. Он так решил. И успокоился.

***

Той ночью Илья не спал. Он лежал в своей квартире — роскошной, с панорамными окнами, выходящими на горы, — и смотрел в потолок. Телефон валялся где-то на полу, зарядка кончилась ещё вечером, но Илье было лень вставать. Он просто лежал и думал. Думал о Петре. Это бесило больше всего. Почему он думает о каком-то ноунейме из России, когда у него полно своих проблем? Контракт с «Найком» на пересмотре, мама опять пилит из-за того, что он редко звонит, Раф намекает, что пора работать над четверным акселем, потому что японцы дышат в спину. А он лежит и думает о том, какого цвета глаза у этого... у этого... Зелёные. Как молодая трава весной. Или как бутылочное стекло. Или как... — Shut up, — сказал Илья вслух пустой комнате. Но мысли не заткнулись. Они текли дальше, вязкие и липкие. О том, как Пётр смотрел на него сегодня после падения. Не с ненавистью. Не с обидой. Он просто посмотрел — и отвернулся. Как будто Илья был пустым местом. Как будто всё, что Илья делал, все его попытки достучаться, продавить, сломать — были просто мушиным жужжанием, на которое не стоит обращать внимания. Илья сел на кровати, включил свет. Сердце колотилось где-то в горле. — No, — сказал он громко. — That won't do. Он решил. Завтра он поговорит с ним. Наедине. Без свидетелей, без свиты, без дурацких шуток. Он просто подойдёт и спросит. Спросит напрямую: «Чего ты добиваешься? Почему ты не уходишь? Что тебе здесь надо?» Может быть, прямой вопрос выбьет его из колеи. Может быть, эта долбаная маска наконец треснет. Илья снова лёг, но сон не шёл. Он смотрел в окно на тёмные горы и ждал утра.

***

Утро было серым и мокрым, как и все предыдущие дни. Илья приехал на каток раньше обычного. Он знал расписание Петра наизусть — это получилось как-то само собой, без усилий. Утренняя тренировка, с шести до восьми. Сейчас было без двадцати шесть. Илья сел в своей машине на парковке и стал ждать. Он увидел, как Пётр вышел из здания через дорогу. Всё в том же чёрном свитере, с сумкой через плечо. Длинные волосы стянуты в хвост. Он шёл не спеша, глядя под ноги, обходя лужи. В руке у него была маленькая книжка — библия, наверное. Илья смотрел, как он идёт, и чувствовал странное стеснение в груди. Что-то среднее между раздражением и... чем-то ещё. Он подождал, пока Пётр скроется в здании, отсчитал пять минут и вышел из машины. Внутри было тихо. Администратор Том дремал за стойкой. Илья прошмыгнул мимо него к раздевалкам, стараясь не шуметь. Он не знал, зачем крадётся — он здесь хозяин, может ходить где хочет. Но что-то заставляло его двигаться тихо. Мужская раздевалка была пуста. Вещи Петра лежали на скамейке — аккуратно сложенные, будто их готовили к выставке в музее. Илья поморщился. Эта педантичность тоже бесила. Он прошёл дальше, к выходу на лёд. Приоткрыл тяжёлую дверь и замер. Пётр был на льду один. Арена тонула в полумраке, горели только дежурные огни, и в этом сумраке фигура Петра казалась, нереальной. Он не катался. Он стоял в центре катка, опустив голову, и его губы шевелились. Молится. Опять молится. Илья смотрел на него и не мог отвести взгляд. В этой тишине, в этом сером свете, Пётр казался не просто чужим — он казался инопланетным. Пришельцем из другого мира, где были другие законы, другие ценности, другая жизнь. Илья резко толкнул дверь. Она с грохотом ударилась о стену, звук эхом разнёсся под сводами арены. Пётр вздрогнул и обернулся. На его лице мелькнуло удивление — всего на секунду, — а потом снова вернулось то самое спокойное выражение, от которого Илья готов был лезть на стену. — Илья, — сказал Петр. — Ты рано. — А ты всегда здесь в это время, — Илья вышел на лёд, не снимая чехлов с коньков. Он прошёл несколько шагов, остановился на расстоянии. — Святой. Пётр не отреагировал на прозвище. Он просто смотрел на Илью своими зелёными глазами, и в них не было ничего, такого что ожидал увидеть Илья. Только какое-то святое принятие. — Чего ты хочешь? — спросил Пётр. Илья усмехнулся. Прямой вопрос. Неожиданно. — Я хочу поговорить, — сказал он. — Наедине. Без всей этой... — он повёл рукой, — комедии. Пётр молчал, ожидая продолжения. Илья сделал ещё шаг вперёд. Теперь они стояли очень близко. — Слушай, — начал Илья, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Что ты здесь делаешь? Серьёзно. Ты же видишь, что здесь происходит. Мы тебя не хотим. Ты нам не нужен. Зачем ты терпишь? Почему не уедешь? Пётр смотрел на него. Долго, внимательно, будто читал что-то у Ильи на лице, чего сам Илья не видел. — А ты зачем спрашиваешь? — тихо ответил Пётр. — Тебе правда интересно? Или ты просто хочешь, чтобы я сказал то, что подтвердит твою правоту? Илья опешил. Он не ожидал такого поворота. Он ожидал жалоб, оправданий, может быть, даже слёз. А получил вопрос. — Я... — он запнулся. — Я просто не понимаю. — Чего ты не понимаешь? — Пётр говорил всё так же тихо. — Ты не понимаешь, почему я не убегаю? Или ты не понимаешь, почему я не ненавижу тебя? Илья дёрнулся, будто его ударили. — А ты не ненавидишь? — вырвалось у него. Пётр покачал головой. — Нет. Не ненавижу. — Почему? — Илья шагнул ещё ближе, почти вплотную. — Я же... Мы же... — он не мог подобрать слов. — Мы издеваемся над тобой каждый день. Мы сделали твою жизнь здесь невыносимой. Почему ты не ненавидишь нас? Почему ты не ненавидишь меня? В голосе Ильи впервые за долгое время проскользнуло что-то настоящее. Не наигранная весёлость, не показная самоуверенность. Растерянность. Почти детская. Пётр смотрел на него. — Потому что ненависть ничего не меняет, — сказал Пётр. — Если я начну ненавидеть тебя, я стану таким же, как ты. А я не хочу. — Таким, как я? — Илья усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — И какой я? Пётр помолчал. Потом сказал тихо, почти шёпотом. — Ты одинокий, Илья. Очень одинокий. Ты окружён людьми, но ты один. И ты злишься на весь мир, потому что не знаешь, как это — быть не одному. Илья замер. Эти слова упали в тишину арены, как камни в глубокий колодец. И оттуда, из глубины, не донеслось ни звука. Он хотел засмеяться. Хотел сказать что-то язвительное, уничтожающее, что-то, что вернуло бы контроль в его руки. Но слова застряли в горле. Он смотрел в зелёные глаза Петра и видел в них что-то, чего никогда не видел в глазах других людей. Не восхищение, не страх, не желание угодить. А просто... внимание. Настоящее, живое внимание к нему, к Илье, а не к его медалям, не к его славе, не к его деньгам. Это было страшно. — Ты... — выдавил Илья. Голос сел, пришлось откашляться. — Ты ничего не знаешь обо мне. — Я знаю, — Пётр говорил мягко, но твёрдо. — Я вижу. — Что ты видишь? — почти выкрикнул Илья. — Что ты можешь видеть, Святой? Ты же всё время в своих молитвах, в своей библии, ты даже не смотришь на людей! — Я просто вижу, — Пётр не повышал голоса. Илья отвернулся. Он не мог больше выносить этот взгляд. Он отошёл на несколько шагов, провёл рукой по лицу. Пальцы дрожали. — Зачем ты мне это говоришь? — спросил он, не оборачиваясь. — Ты думаешь, я пожалею тебя? Перестану? Ничего не изменится, понял? Ты здесь чужой. Ты всегда будешь чужим. — Я знаю, — ответил Пётр. Илья резко обернулся. — И ты всё равно останешься? — Останусь. — Почему?! Пётр улыбнулся. Впервые за всё время, что Илья его знал, он улыбнулся. Улыбка была тихая, грустная. — Потому что я верю, — сказал Пётр. — Верю, что всё это не просто так. Верю, что даже в самых тёмных людях есть свет. И верю, что ты... что ты не такой плохой, каким хочешь казаться. Илья смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то ломается. — Ты сумасшедший, — выдохнул он. — Может быть, — Пётр пожал плечами. — Но я здесь. И я никуда не уйду. Хочешь ты этого или нет. Илья смотрел на Петра и не знал, что делать дальше. Всё, что он планировал сказать, все вопросы, которые хотел задать, — всё рассыпалось в прах. Этот человек вывернул его наизнанку тремя простыми фразами, и теперь Илья стоял голый, без защиты, без своей привычной брони из наглости и цинизма. — Я пойду, — сказал наконец Илья. Голос прозвучал хрипло, чужо. — У меня тренировка. — Я знаю, — Пётр кивнул. — Увидимся. Илья развернулся и пошёл к выходу. Он шёл медленно, чувствуя спиной взгляд зелёных глаз. У самой двери он остановился, обернулся. Пётр стоял на том же месте. — Ты правда не боишься? — спросил Илья. — Совсем? Пётр посмотрел на него. И в его глазах Илья увидел то, чего не ожидал увидеть никогда. Принятие. — Боюсь, — тихо сказал Пётр. — Каждый день. Но страх — это не причина останавливаться. Илья вышел, не сказав больше ни слова. Он шёл по коридору, не видя дороги. В голове гудело. Мысли путались, натыкались друг на друга, разбивались вдребезги. «Ты одинокий, Илья». «Я верю, что ты не такой плохой, каким хочешь казаться». «Страх — это не причина останавливаться». Он зашёл в раздевалку, сел на скамейку и уставился в стену. Руки не переставали дрожали. — Чёрт, — прошептал он одними губами. — Чёрт, чёрт, чёрт. Он не знал, что это было. Не знал, что теперь делать. Он посмотрел на свои руки. Внутри, глубоко под рёбрами, что-то дрожало до сих пор. Илья Малинин, золотой мальчик американского фигурного катания, кумир миллионов, впервые в жизни не знал, что делать дальше.