Red flag

***

Январь в Лейк-Эрроухеде был сырым и промозглым. Дожди сменились мокрым снегом, который падал на землю и тут же таял, превращая всё вокруг в серую кашу. Горы прятались в низких облаках, и казалось, что мир сжался до размеров катка, пансиона и узкой дороги между ними. Пётр привык к этой дороге. Он знал на ней каждую выбоину, каждую лужу, которая не высыхала даже после трёх дней без дождя. Он ходил по ней два раза в день, утром и вечером, и за эти полтора месяца она стала для него чем-то большим, чем просто путь. Она стала его личным пространством, единственным местом, где он мог побыть один. Здесь никто не кричал ему вслед «Святой». Здесь никто не толкал его плечом. Здесь никто не прятал его вещи и не сыпал конфетти на лёд. Здесь был только он, мокрый асфальт и шум воды в горной речушке. Изменилось ли что-то после того утреннего разговора на льду? И да, и нет. Издевательства не прекратились. Но они стали другими. Тише. Рутиннее. Конфетти на льду больше не появлялись — видимо, Илья понял, что это слишком по-детски, или просто потерял интерес. Но «случайные» столкновения в коридорах продолжались. Вещи Петра по-прежнему пропадали из раздевалки, чтобы обнаружиться через час в душевой, мокрые и грязные. Кто-то продолжал «по ошибке» занимать его время на льду, хотя теперь это делали не так нагло — скорее, с ленивой уверенностью в своей безнаказанности. Но главное изменение было в другом. Илья перестал говорить в его сторону. Совсем. Раньше, проходя мимо, Илья обязательно отпускал какую-нибудь шутку — ядовитую, громкую, чтобы все слышали. Раньше он находил способ напомнить Петру о его месте, о его «святости», о его чужеродности. Теперь он просто проходил мимо. Смотрел сквозь. Как будто Петра не существовало. Это было странно. Это было почти страшнее, чем открытая травля. Потому что в этом молчании чувствовалось что-то другое. Что-то, чего Пётр не мог понять. Илья не просто игнорировал его — он избегал его. Отводил взгляд, если их глаза случайно встречались. Ускорял шаг, если видел Петра в коридоре. Садился на трибуне так, чтобы не оказаться в поле его зрения. Свита Ильи, конечно, ничего не замечала. Для них всё шло по-прежнему. Они продолжали мелкие пакости, продолжали хихикать за спиной Петра, продолжали называть его «Святым». Но без Ильи, без его одобрительного смеха, без его лидерского примера, всё это стало каким-то... механическим. Бездушным. Как будто они делали это по привычке, не вкладывая настоящей злости. Пётр не знал, что об этом думать. Он просто продолжал работать.

***

В середине января начался чемпионат мира. Для Петра эти дни были странными. Он не участвовал — не прошёл отбор, да и вообще только-только осваивался в новой стране. Но чемпионат мира был у всех на устах. На катке только и говорили, что о шансах Ильи, о его главных соперниках — японце Шоме Уно, который в прошлом году взял серебро, и французе Кевине, который в этом сезоне выдал феноменальные прокаты. Пётр слушал эти разговоры краем уха. Он старался не думать об Илье, но это было невозможно. Илья был везде. Его лицо смотрело с плакатов на стенах арены. Его имя повторяли в каждом интервью. Его тренировки собирали толпы зрителей, и даже Рафаэль, обычно сдержанный, заметно нервничал в те дни. Пётр видел, как Илья готовится. Он старался не смотреть, но глаза сами находили его на льду. Илья был великолепен. Это невозможно было отрицать. В его катании была та лёгкость, которая даётся только настоящим гениям — когда прыжки кажутся не результатом изнурительного труда, а естественным продолжением движения, когда дорожки шагов текут, как вода, когда каждое движение наполнено смыслом и музыкой. Пётр смотрел и учился. Даже сквозь боль, сквозь унижения, сквозь всё, что Илья сделал ему, он не мог не видеть этого совершенства. И где-то в глубине души, там, где не было места обиде, он восхищался.

***

Чемпионат мира проходил в Бостоне. За несколько дней до старта группа Рафаэля улетела туда почти в полном составе. Пётр остался один. Три дня каток был пуст. Три дня Пётр катался в полной тишине, и это было почти счастье. Никто не мешал, никто не толкал, никто не шептал за спиной. Только он, лёд и его программы. Он работал как одержимый, вкладывая в каждое движение всю душу. Рафаэль оставил ему программу занятий, и Пётр выполнял её с маниакальной точностью. Но по ночам он включал трансляции. Он не хотел смотреть. Он говорил себе, что ему всё равно. Но руки сами находили пульт, глаза сами искали в толпе фигуристов знакомую фигуру с платиновыми волосами. Первый день, короткая программа. Пётр сидел на кровати в своей комнате, прижимая к груди библию, и смотрел, как Илья выходит на лёд. Бостонская арена была забита до отказа, трибуны ревели. Американский флаг, плакаты с именем Ильи, восторженные крики — всё это обрушилось на Петра даже через экран. Илья стоял в центре катка, и в его позе не было ни капли сомнения. Он был рождён для этого. Для этого света, для этих криков, для этого всеобщего обожания. Музыка началась. Пётр затаил дыхание. То, что Илья делал на льду, невозможно было описать словами. Это нужно было видеть. Четверной лутц — взлёт, вращение, приземление, и всё это с такой лёгкостью, будто он просто шагнул вверх по лестнице. Четверной тулуп в каскаде — идеально. Дорожка шагов, от которой у Петра перехватило дыхание, — Илья летел надо льдом, касаясь его только кончиками коньков, и каждое движение попадало в музыку, в каждую ноту, в каждую паузу. Пётр смотрел и забывал дышать. Он видел перед собой не того Илью, который травил его в раздевалках и коридорах. Не того самовлюблённого мальчишку, который считал себя центром вселенной. Он видел художника. Гения. Человека, который на льду становился чем-то большим, чем просто спортсмен. Когда Илья закончил программу и замер в финальной позе, арена взорвалась. Пётр слышал этот рёв даже через экран, даже за сотни миль от Бостона. Илья стоял, тяжело дыша, и улыбался той самой своей улыбкой — ослепительной, победоносной, но сейчас в ней не было наглости. Было счастье. Чистое, детское счастье человека, который сделал то, что любит, идеально. Пётр выключил телевизор. Он сидел в темноте и смотрел на погасший экран. В груди было странно — пусто и полно одновременно. Он не знал, что чувствовать. Восхищение? Зависть? Боль от того, что этот человек, такой прекрасный на льду, в жизни оказался способен на такую жестокость? Он опустил голову и начал молиться. За Илью. За себя. За то, чтобы найти в себе силы простить.

***

Произвольная программа была через два дня. Пётр снова включил трансляцию. Он знал, что не должен, что это только бередит душу, но не мог остановиться. Илья выходил на лёд под оглушительный рёв трибун. Он был первым после короткой программы, и всё, что ему нужно было сделать — не ошибиться. Он не ошибся. Пётр смотрел, как Илья делает четверной аксель — тот самый прыжок, который до него никто не делал стабильно. Взлёт, четыре с половиной оборота, приземление на одну ногу — и арена взрывается так, что, кажется, дрожат стены. Пётр прижимает руку к груди и чувствует, как бешено колотится сердце. Он гениален. Он просто гениален. Дальше — каскады, дорожки, вращения. Илья не просто катается — он живёт на льду, дышит им, растворяется в нём. И когда музыка заканчивается, когда он замирает, подняв руки к небу, Пётр понимает, что по его щекам текут слёзы. Он плачет. Плачет от красоты того, что только что увидел. Плачет от боли, что этот светлый гений оказался таким тёмным человеком. Плачет от отчаяния, потому что не знает, как совместить эти две правды в одной душе. Илья Малинин — двукратный чемпион мира. Снова золото. Снова вершина. Снова весь мир у его ног. Пётр выключает телевизор, ложится на кровать и долго смотрит в потолок. В голове пусто. Только эхо музыки и образ Ильи, летящего надо льдом. «Господи, — шепчет он в темноту. — Почему ты дал ему такой талант? И почему он использует его не во благо?» Ответа нет. Только шум дождя за окном.

***

Илья вернулся через три дня. Пётр узнал об этом ещё до того, как увидел его. Атмосфера на катке изменилась в одночасье. Снова появились громкие голоса, смех, суета. Снова все куда-то бежали, что-то обсуждали, кого-то поздравляли. Пётр старался держаться в тени. Он пришёл на свою обычную вечернюю тренировку, надеясь, что после чемпионата все будут слишком заняты празднованием, чтобы обращать на него внимание. Он ошибся. Компания Ильи была на месте. Они сидели на трибуне, громко обсуждая прошедший чемпионат, пересматривая какие-то видео на телефоне, хохоча. Увидев Петра, они на секунду замолчали, а потом кто-то — кажется, тот самый парень, который толкал его в коридоре, — крикнул: — Oh! Why don't you congratulate our champion? Or is it not customary for you in Russia to be happy for others? Пётр остановился у борта. Он посмотрел на компанию, потом перевёл взгляд на Илью. Илья сидел в центре, окружённый своей свитой, и смотрел куда-то в сторону. На нём была та самая красная толстовка, волосы растрёпаны, на лице — усталая, но довольная улыбка чемпиона. Он выглядел так, будто только что вернулся с войны и выиграл её. И он не смотрел на Петра. — Поздравляю, — тихо сказал Пётр. Он говорил в пространство, не обращаясь ни к кому конкретно. — It was great. I saw. В компании засмеялись. — Oh, the Holy TV was watching! — захихикала Эмили. — I wonder if he prayed for Ilya to fall? — Нет, — Пётр посмотрел прямо на неё. — I prayed that he would win. Смех оборвался. Все уставились на него с недоумением. Даже Илья, кажется, на мгновение повернул голову, но тут же отвернулся. — What? — переспросил парень. — Are you sick? Did you pray for him? He's for you... — I know, — перебил Пётр. — But that has nothing to do with what he did on the ice. He was great on the ice. And it deserves respect. Regardless of everything else. Тишина повисла в воздухе, густая и неловкая. Компания переглядывалась, не зная, как реагировать. Эта была не та реакция, которую они ожидали. Не обида, не злость, не попытка оправдаться. А что-то другое. Что-то, что не вписывалось в их картину мира. Илья встал. Он медленно подошёл к борту, отделявшему трибуну ото льда. Остановился в паре метров от Петра. Посмотрел на него. Впервые за долгое время — прямо, в глаза. — Ты правда за меня молился? — спросил он. Голос был тихий, без обычной насмешки. Пётр кивнул. — Правда. — Зачем? Пётр помолчал. Потом ответил: — Потому что талант — это дар. А за дары нужно благодарить. Даже если тебе не нравится тот, кому они даны. Илья смотрел на него. В его голубых глазах было что-то, чего Пётр раньше не видел. Не злость, не презрение, не высокомерие. А... растерянность. И возможно маленький, едва заметный проблеск чего-то, похожего на благодарность. — Ты странный, — сказал наконец Илья. — Реально странный. — Я знаю, — Пётр улыбнулся. — Мне уже говорили. Илья хмыкнул, развернулся и пошёл обратно к своей компании. Но на полпути остановился, обернулся через плечо. — Эй, Святой, — бросил он. — Выходи завтра в шесть. Лёд будет свободен. Я скажу ребятам, чтобы не мешали. И ушёл. Пётр смотрел ему вслед, и сердце его билось где-то в горле. Это было мало. Совсем мало. Это ничего не значило. Завтра всё могло вернуться на круги своя. Но это было. Первый маленький шаг в никуда. Или в куда-то. Он перекрестился, оттолкнулся ото льда и поехал делать свою программу. Лёд слушался. Впервые за долгое время — слушался.

***

Та ночь была странной. Пётр лежал в своей комнате, слушал дождь и думал об Илье. О том, как он летел надо льдом в Бостоне. О том, как стоял на пьедестале, слушая гимн. О том, как смотрел на Петра через борт, и в его глазах было что-то человеческое. «Ты странный», — сказал Илья. Может быть. Может быть, он и правда странный. Но странность — это не грех. Грех — это ненавидеть. Грех — это мстить. Грех — это становиться таким же, как те, кто делает тебе больно. Он не станет. Он не имеет права. Потому что там, за океаном, есть семья, которая верит в него. Есть маленькая церковь, где за него молятся. Есть Бог, который видит всё и прощает всех. Даже Илью. Особенно Илью. Пётр закрыл глаза и уснул. Впервые за долгое время — без кошмаров.

***

Утро встретило его чистым небом. Дождь кончился. Горы, наконец-то освободившись от облаков, стояли в снежных шапках, чёткие и прекрасные. Солнце, робкое, зимнее, но всё-таки солнце, золотило верхушки сосен. Пётр вышел из здания, глубоко вдохнул морозный воздух и улыбнулся. Сегодня будет хороший день. Он не знал, что принесёт будущее. Не знал, останется ли Илья таким же жестоким или изменится. Не знал, сможет ли он сам выдержать всё это до конца. Но сегодня было утро. Солнце. И лёд, который ждал его. А всё остальное — в руках Божьих.