Red flag

***

Ночь была холодной и звёздной, но Илья ничего этого не замечал. Он сидел в своей машине на парковке перед катком, уставившись в темноту за лобовым стеклом. Двигатель работал на холостом ходу, обогреватель гнал тёплый воздух, но Илья всё равно дрожал. Не от холода. Он не мог выкинуть из головы то, что только что видел. Белая фигура на льду. Длинные волосы, развевающиеся на ветру. Слёзы, текущие по щекам, и этот взгляд... этот чёртов взгляд, которым Пётр смотрел прямо на него в конце программы. Будто видел насквозь. Будто знал о нём всё — всё то, что Илья сам в себе ненавидел и тщательно скрывал даже от себя. Одиночество. Слова Петра, сказанные неделю назад, вдруг всплыли в памяти с ужасающей ясностью: «Ты одинокий, Илья. Очень одинокий». Тогда Илья отмахнулся. Сейчас эти слова впивались в него, как тысячи мелких игл. Он провёл рукой по лицу. Ладонь была мокрой. Слёзы? С каких пор он вообще плачет? Он не плакал с тех пор, как в двенадцать лет проиграл свой первый серьёзный турнир. И то — уткнулся в подушку, чтобы никто не видел. А сейчас сидит в машине и ревёт, как девчонка, из-за какого-то проката какого-то русского ноунейма. — Твою мать, — выдохнул он и со всей силы ударил кулаком по рулю. — Твою мать, твою мать, твою... Боль в костяшках немного привела в чувство. Он откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. Дышал глубоко, стараясь успокоиться. Надо ехать домой. Завтра тренировка. Рано вставать. Надо выкинуть всё это из головы. Он уже потянулся к рычагу переключения передач, когда заметил, что в салоне холодно. Обогреватель работал, но шею тянуло сквозняком. Илья опустил взгляд и выругался снова. Кофта. Он оставил кофту в раздевалке. Ту самую, красную, любимую, которую мама подарила на прошлое Рождество. — What is it, — простонал он. Возвращаться обратно в каток не хотелось до чёртиков. Там, в раздевалке, этот... Пётр. Мокрый, со слезами на глазах, со своей библией и этим долбаным светом, от которого Илье становилось физически больно. Но кофту было жалко. И потом, он же Илья Малинин. Он здесь хозяин. Кого ему бояться? Какого-то русского Святого? Он заглушил двигатель, вылез из машины и быстро, почти бегом, направился обратно ко входу. Ключ-карта всё ещё была с ним — он не успел сдать её после тренировки. Хорошо. Внутри каток уже погрузился в ночной режим. Горели только дежурные лампы, было тихо, только гудели холодильные установки где-то в недрах здания. Илья прошёл через турникет, свернул в коридор, ведущий к раздевалкам. Сердце почему-то колотилось. Он злился на себя за это. — I don't care, — прошептал он. — I'll come in, take my jacket and leave. I won't even look in his direction. Дверь в мужскую раздевалку была приоткрыта, изнутри пробивался тусклый свет. Илья толкнул её и вошёл. И замер. Пётр стоял у длинного зеркала в углу. Он был уже одет — те самые чёрные джинсы и простая футболка, в которых обычно ходил. Но волосы, длинные чёрные волосы, которые на льду казались таким красивым нимбом, сейчас были в полном беспорядке. Мокрые после душа, они спутались в колтуны и... и в них что-то запуталось. Крестик. Тонкая серебряная цепочка, которую Пётр носил на шее, каким-то образом закрутилась вокруг пряди волос, и теперь он стоял перед зеркалом, неестественно вывернув шею, и пытался распутать это безобразие. Пальцы скользили по мокрым волосам, цепочка не поддавалась, и на лице Петра было написано такое отчаяние, такое беспомощное, почти детское выражение, что у Ильи перехватило дыхание. Он хотел уйти. Действительно хотел. Развернуться и выйти, пока его не заметили. Но Пётр поднял глаза и увидел его в зеркале. Их взгляды встретились в отражении. На секунду Илье показалось, что время остановилось. Пётр смотрел на него с тем же выражением, что и на льду — уставшим, заплаканным, но при этом каким-то пугающе спокойным. Без страха. Без злости. Просто смотрел. Илья открыл рот, чтобы сказать что-нибудь язвительное. Что-то вроде «Запутался, Святой?» или «Молиться надо было меньше, волосы бы не спутались». Но слова застряли в горле. Потому что Пётр вдруг дёрнул головой, пытаясь высвободить цепочку, и на его лице появилась гримаса боли. Цепочка впилась в шею, оставляя красный след. — Чёрт, — выдохнул Пётр еле слышно. И это простое, человеческое, земное слово, сорвавшееся с губ того, кого все вокруг называли Святым, почему-то ударило Илью сильнее всего. Не нимб, не слёзы на льду, не молитвы. А это вот: «Чёрт». Сказанное с досадой и болью, как сказал бы любой нормальный человек на его месте. Илья сам не заметил, как сделал шаг вперёд. Потом ещё один. — Стой, — сказал он. Голос прозвучал хрипло, непривычно. — Don't move. You'll only tighten it up more. Пётр замер. Он смотрел на Илью через зеркало, и в его зелёных глазах было что-то, чему Илья не мог подобрать названия. Удивление? Недоверие? Надежда? Илья подошёл ближе. Остановился у него за спиной. Теперь они оба смотрели в зеркало: Илья — красивый, светловолосый, с растерянным выражением на лице, Пётр — высокий, в мокрой футболке, с мокрыми волосами и запутавшимся крестиком. — Let me take a look, — сказал Илья. Пётр молча кивнул. Илья протянул руки. Пальцы дрожали, и он злился на себя за это. Он осторожно коснулся мокрых волос Петра — они были мягкими, прохладными, пахли каким-то простым, недорогим шампунем. Не теми дорогими средствами, которыми пользовались все вокруг, а чем-то домашним, уютным, чужим. — Damn, how did you manage that? — пробормотал Илья, пытаясь распутать узел. Цепочка была тонкой, почти невесомой, но запуталась намертво. — Не знаю, — голос Петра был тихим. — Я просто... надел её после душа, а волосы мокрые... и как-то... Он замолчал. Илья чувствовал, как напряжены его плечи. Как он замер, боясь пошевелиться, боясь спугнуть этот странный, невозможный момент. — Сейчас, — бормотал Илья, распутывая. — Почти... почти... Его пальцы то и дело касались шеи Петра. Тёплая кожа, пульс под пальцами. И крестик — маленький, простой, совсем не похожий на те золотые цепи с бриллиантами, которые носили его друзья. Обычное серебро, чуть потускневшее от времени. — Готово, — выдохнул Илья, когда последний узел наконец поддался. Он расправил цепочку и, сам не зная зачем, аккуратно поправил крестик, положив его на грудь Петра, поверх футболки. И замер. Они стояли так — Илья сзади, его руки всё ещё у плеч Петра, Пётр перед зеркалом, и оба смотрели друг на друга в отражении. Расстояние между ними было меньше шага. Илья чувствовал запах его шампуня, видел каждую ресницу, каждую капельку воды, оставшуюся на виске. Пётр смотрел на него. В его глазах больше не было удивления. Было что-то другое. Что-то, от чего у Ильи перехватило дыхание. Тёплое. Живое. Настоящее. — Спасибо, — сказал Пётр тихо. Это слово прозвучало так просто и так искренне, что Илья почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Он резко отдёрнул руки, сделал шаг назад. — Я за кофтой пришёл, — сказал он грубо, почти зло. — Забыл тут. Он заметался по раздевалке, нашёл свою красную толстовку на скамейке, схватил её и уже направился к выходу. Но у двери остановился. Замер. Не оборачиваясь. — Твой прокат, — сказал он в пустоту. — Он был... — Илья запнулся, подбирая слово. — Good. Very. Пётр молчал. Илья обернулся. Пётр стоял у зеркала, прижимая крестик к груди. На его лице была та самая тихая улыбка — без горечи, без обиды, просто улыбка. — Спасибо, Илья, — повторил он. Илья кивнул и выскочил за дверь. Он бежал по коридору, как будто за ним гнались черти. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, в голове был полный хаос. «Твой прокат был хороший. Очень». Он это сказал? Он действительно это сказал? Илья Малинин, золотой мальчик, двукратный чемпион мира, сделал комплимент этому... этому русскому? Он вылетел на парковку, запрыгнул в машину, захлопнул дверь и уставился перед собой невидящим взглядом. В ушах всё ещё стоял голос Петра: «Спасибо». Простое, тихое, искреннее спасибо. За то, что распутал крестик. За то, что сказал доброе слово. За то, что был человеком. Илья уронил голову на руль и закрыл глаза. — What are you doing to me? — прошептал он в темноту. — What the hell are you doing to me? Ответа не было. Только звёзды за лобовым стеклом горели холодным, равнодушным светом.

***

А в раздевалке Пётр всё ещё стоял у зеркала. Он смотрел на своё отражение, на крестик, который теперь лежал ровно, на волосы, которые Илья так бережно распутывал, и не мог поверить в то, что только что произошло. Илья Малинин. Человек, который сделал его жизнь здесь адом. Который травил его, унижал, насмехался. Пришёл, помог, не попросив ничего взамен. И сказал, что его прокат был хорошим. Не «святой на льду», не очередная насмешка. Просто — хороший. Пётр провёл пальцами по крестику. Металл был тёплым. — Господи, — прошептал он. — Что это было? Ответа не было. Но на душе стало светло. Впервые за долгое время — по-настоящему светло. Он собрал сумку, выключил свет и вышел из раздевалки. Ночь встретила его холодом и звёздами. Пётр поднял голову к небу, перекрестился и пошёл к зданию. Он не знал, что будет завтра. Не знал, изменится ли что-то между ними. Но сегодня случилось маленькое чудо.