Red flag

***

Машина Ильи пахла кожей, дорогим парфюмом и ещё чем-то едва уловимым — может быть, просто им самим. Пётр сидел на пассажирском сиденье, пристёгнутый ремнём безопасности, и смотрел в боковое окно на проплывающие мимо огни Лейк-Эрроухеда. Городок был маленьким, и через пять минут они уже выехали за его пределы, на дорогу, петляющую между гор. Это было странное ощущение — сидеть в машине человека, который ещё месяц назад был его главным врагом. Который делал его жизнь невыносимой. Который заставил его столько раз сомневаться в себе, в своей вере, в своём решении остаться здесь. Пётр поймал себя на том, что его пальцы теребят край куртки. Нервный жест, от которого он никак не мог избавиться с детства. Он заставил себя положить руки на колени и глубоко вздохнуть. Илья молчал. Он вёл машину аккуратно, не превышая скорость, хотя Пётр чувствовал, как напряжены его руки на руле. Костяшки побелели, пальцы сжимали руль так, будто от этого зависела его жизнь. Профиль Ильи в свете приборной панели казался высеченным из мрамора — чёткие линии, острые скулы, светлые волосы, падающие на лоб. Красивый. Очень красивый. Пётр никогда не отрицал этого, даже в самые тяжёлые моменты их противостояния. Но сейчас эта красота не вызывала ни страха, ни отвращения, ни даже той настороженности, которая обычно сопровождала присутствие Ильи. Только... любопытство? Сожаление? Что-то среднее. Пётр отвернулся к окну. За стеклом проплывали тёмные силуэты сосен, редкие огни домов, иногда — дорожные знаки, отражающие свет фар. Внутри машины было тепло и тихо, только мягко гудел двигатель да шуршали шины по асфальту. — Ты замёрз? — спросил Илья внезапно. Голос хриплый, будто он не говорил несколько дней. — Нет, — ответил Пётр. Илья потянулся к панели управления и прибавил тепла. Машина наполнилась тёплым воздухом, и Пётр почувствовал, как расслабляются мышцы, сам того не замечая. — Ты всегда так мало говоришь? — спросил Илья, не глядя на него. — Обычно да. — А со мной? Пётр повернул голову и посмотрел на Илью. Тот всё ещё смотрел на дорогу, но краем глаза, кажется, следил за реакцией. — С тобой я не знаю, что говорить, — честно ответил Пётр. — Ты слишком... сложный. Илья усмехнулся. Горько. — Сложный. Это мягко сказано. Он помолчал, потом добавил: — Знаешь, что мне мама говорила в детстве? «Ты, Илюша, как ёжик — снаружи колючки, а внутри мягкий». Только вот никто не хочет прокалываться об эти колючки, чтобы добраться до мягкого. Пётр посмотрел на него с новым интересом. — А ты позволял кому-то прокалываться? Илья дёрнул плечом. — Не знаю. Probably not. Я сам не знал, что у меня внутри что-то есть, кроме этих колючек. Они въехали на серпантин, поднимающийся выше в горы. Огни городка остались далеко внизу. Вокруг была только темнота, звёзды и чёрные силуэты сосен. Дорога становилась уже, фонари исчезли, и теперь их освещал только свет фар, выхватывающий из темноты куски асфальта и придорожные кусты. — Я хочу тебе кое-что показать, — сказал Илья. — Если ты не против. Пётр кивнул, хотя Илья вряд ли видел этот жест в темноте. — Хорошо. — Ты даже не спросишь куда? — Ты ведь не сделаешь мне ничего плохого, — тихо ответил Пётр. — Не сейчас. Илья резко повернул голову, посмотрел на него — быстро, но очень пристально. — Откуда ты знаешь? — Знаю. Илья ничего не ответил, но его руки на руле чуть расслабились. Они ехали ещё минут двадцать. Дорога становилась всё уже, лес — гуще. Пётр уже начал думать, что они заблудились, когда Илья свернул на неприметную грунтовку, которую без знания местности невозможно было заметить — просто разрыв в стене сосен. Машину слегка потряхивало на ухабах, но Илья вёл уверенно, явно не в первый раз здесь. Через пару минут они остановились на небольшой площадке перед чем-то, напоминающим старую смотровую. Деревянные перила, полуразрушенная лестница, ведущая в никуда — и невероятный, захватывающий дух вид на долину внизу. — Приехали, — сказал Илья и заглушил двигатель. Тишина накрыла их, как одеяло. Только ветер шумел в кронах сосен. Когда двигатель замолк, стало слышно, как где-то внизу шумит невидимая река. Они вышли из машины. Воздух был холодным, но не морозным — горный, чистый, пьянящий. Пётр глубоко вдохнул, чувствуя, как лёгкие наполняются свежестью, и поднял голову к небу. И замер. Звёзд было так много, что у него перехватило дыхание. Над горами раскинулось целое море — Млечный путь светился молочной дымкой, тысячи, миллионы огней горели в вышине, и казалось, до них можно дотянуться рукой. Никогда в жизни Пётр не видел такого звёздного неба. В Санкт-Петербурге из-за городских огней видно было от силы десяток самых ярких. А здесь... — Красиво, — выдохнул он, и это слово было слишком слабым, слишком маленьким для того, что он чувствовал. — Я часто сюда приезжаю, — сказал Илья, вставая рядом. — When I want to be alone. Пётр посмотрел на него. В темноте лицо Ильи казалось бледным, почти призрачным, но глаза горели отражённым светом звёзд. Он стоял, засунув руки в карманы куртки, и смотрел вверх, и в этот момент в нём не было ничего от того самоуверенного чемпиона, которого знал весь мир. Был просто молодой человек, такой же маленький под этим огромным небом, как и все. — Спасибо, что привёз меня сюда, — тихо сказал Пётр. Илья пожал плечами. — Ты первый, кому я показываю это место. Они стояли рядом, глядя на звёзды, и молчали. Но это молчание было другим — не тяжёлым, не давящим. Таким, в котором можно было просто быть. Не играть роли. Не защищаться. Где-то внизу, в долине, редкие огоньки говорили о том, что там ещё есть люди, но здесь, на этой высоте, они были вдвоём, и это казалось правильным. — Расскажи о себе, — попросил вдруг Илья. Пётр повернулся к нему. — Что именно? — Всё. Я ничего о тебе не знаю. Только что ты из России, что ты молишься и что у тебя длинные волосы. Пётр улыбнулся. В темноте Илья вряд ли видел эту улыбку, но, кажется, почувствовал. — Это не так мало. — Для меня мало. Я хочу знать. Если ты позволишь. Пётр посмотрел на звёзды, собираясь с мыслями. Рассказывать о себе было непривычно — он всегда больше слушал, чем говорил. Но Илья спросил, и отказать ему казалось неправильным. После всего, что случилось, после той сцены на льду, после этого приглашения сюда — он заслуживал правды. — Я родился в Санкт-Петербурге, — начал он. — Это такой город, который один раз увидишь и никогда не забудешь. Моя мама — невролог, работает в городской больнице. Папа — священник. Илья удивлённо посмотрел на него. — Серьёзно? Священник? — Да. У нас небольшая церковь на окраине города. Он там служит уже больше тридцати лет. — И поэтому ты такой... верующий? Пётр кивнул. — Наверное. Но не только поэтому. Бабушка меня водила в церковь с детства. Мама тоже верующая, хотя она врач. У нас в семье это никогда не противоречило друг другу. Он помолчал, вспоминая. — Знаешь, у нас дома всегда висели иконы, но рядом — книжные полки с медицинскими учебниками и Достоевским. Папа говорил, что Бог — это не про отрицание науки, а про полноту бытия. Что наука отвечает на вопрос «как», а вера — на вопрос «зачем». — Красиво, — тихо сказал Илья. — У нас дома никогда не говорили о Боге. Только о победах. Пётр посмотрел на него. В голосе Ильи не было горечи — скорее констатация факта. — А фигурное катание? Как ты в него попал? — Мама привела. Мне было четыре года. Врачи сказали, что у меня слабые лёгкие, нужно заниматься спортом. Она выбрала фигурное катание, потому что это красиво. — И ты сразу начал прыгать? Пётр рассмеялся — тихо, почти беззвучно. — Нет, конечно. Я вообще не умел кататься. Падал всё время. Плакал. Но тренер сказал, что у меня есть способности. И я остался. — Сколько тебе было, когда ты сделал первый тройной? — Лет двенадцать. Я поздно начал прыгать, по сравнению с другими. Но у меня всегда были проблемы с координацией из-за роста. Я быстро вытянулся, и тело не слушалось. Илья смотрел на него с каким-то новым выражением. В свете звёзд Пётр видел его лицо — и там не было ни насмешки, ни превосходства. Только интерес и, кажется, что-то похожее на уважение. — Я не знал. Думал, ты всегда таким был — спокойным, уверенным. Пётр покачал головой. — Нет. Я много лет боролся с собой. С неуверенностью, со страхом. Мне помогала музыка. — Музыка? — Я играю на фортепиано. И на гитаре немного. Бабушка настояла, чтобы я учился. Говорила, что музыка лечит душу. Илья присвистнул. — Ты ещё и играешь? My God, Peter, do you even exist? Пётр улыбнулся. — Я просто живу. Как все. — Нет, — Илья покачал головой. — Ты не как все. Ты совсем другой. Он отвернулся, посмотрел на звёзды. И после долгой паузы начал говорить сам. — Я вырос в семье фигуристов. Мама и папа — чемпионы. Мама — олимпийская чемпионка одиночница, а папа — двукратный чемпион мира в парах. С детства меня готовили к тому, что я должен быть лучшим. Пётр слушал, не перебивая. Голос Ильи был ровным, но в нём чувствовалась старая, привычная боль. — У меня не было выбора. С трёх лет на льду. С пяти — первые соревнования. Меня не спрашивали, хочу ли я. Просто говорили: ты будешь чемпионом. Ты должен. Он замолчал на секунду. — Я и стал. Но иногда думаю... what if I had chosen something else? Если бы я просто хотел кататься для себя, без этих гонок, без давления?.. — Ты бы катался, — тихо сказал Пётр. — Ты любишь это. Я вижу. Илья посмотрел на него. — Откуда ты знаешь? — Когда ты катаешься, ты другой. Свободный. Даже когда ты меня ненавидел, я видел, как ты любишь лёд. Илья долго молчал. А потом спросил: — Как ты можешь быть таким? После всего, что я сделал... как ты можешь говорить мне такие вещи? Пётр пожал плечами. — Потому что это правда. Я не умею врать. — Даже себе? Вопрос повис в воздухе. Пётр почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Он знал, что Илья имеет в виду. Знал, о чём спрашивает. О том, что произошло на льду. О признании. О чувствах, которые Илья в нём разбудил — или не разбудил, он сам ещё не разобрался. — Я стараюсь не врать себе, — осторожно ответил он. — Это трудно. Но я стараюсь. Илья сделал шаг ближе. Они стояли почти вплотную. — А сейчас? Ты врёшь себе сейчас? Пётр поднял на него глаза. В темноте глаза Ильи казались почти чёрными, но в них горел тот самый огонь, который Пётр видел на льду. Огонь жизни, страсти, желания — всего того, чего в самом Петре было так мало. — Я не знаю, — честно сказал Пётр. — Я правда не знаю, что я чувствую. — Ты боишься? — Да. — Меня? — Себя. Илья замер. — Себя? Почему? Пётр отвернулся, посмотрел на звёзды. Слова давались с трудом — он никогда не говорил о таких вещах. Ни с кем. Даже с собой. — Потому что я не знаю, кто я. Всю жизнь я думал, что знаю. Я — фигурист, я — верующий, я — сын, я — внук. У меня были чёткие границы. А теперь... теперь я смотрю на тебя и не понимаю, что происходит. Он замолчал, собираясь с мыслями. — Я никогда не думал о мужчинах. Никогда. Это было просто не в моей картине мира. У меня не было ориентации, понимаешь? Я не гей и не натурал — я просто... не думал об этом. Для меня существовали люди. Хорошие и плохие. Близкие и чужие. А любовь... я думал о ней как о чём-то абстрактном. Любви к Богу, к семье, к делу. Не к человеку. Не так. Он перевёл дыхание. — А когда ты сказал те слова на льду... я не почувствовал отвращения. Я почувствовал боль. Твою боль. И это меня испугало. Потому что я не знаю, что это значит. Может быть, я просто сочувствую. Может быть, я боюсь тебя потерять как человека. Может быть... я не знаю. Илья слушал, не перебивая. А когда Пётр замолчал, сказал: — А если я скажу, что готов ждать? Сколько угодно? Пётр посмотрел на него. — Зачем? — Потому что ты — единственное, что имеет для меня значение. Слова упали в тишину, тяжёлые, как камни. — Илья, — сказал Пётр после долгой паузы. — Можно я задам тебе один вопрос? — Конечно. — Почему я? Ты говорил, что не считаешь себя геем. Что для тебя это не про мужчин, а про меня. Но как это работает? Как можно любить человека, не думая о его поле? Илья усмехнулся. Грустно. — Думаешь, я сам знаю? Я думал об этом каждую ночь. Перебирал варианты. Может, потому что ты первый, кто не прогнулся под меня. Может, потому что ты смотрел на меня не как на иконку, а как на человека. Может, потому что ты добрый. Настоящий. Я не знаю. Он помолчал. — Но я знаю одно: я не смотрю на других мужиков. Мне не нравятся мужчины. Мне нравишься ты. Только ты. И я не знаю, как это назвать. Может, это просто любовь. Без ярлыков. Simply... love. Пётр смотрел на него, и внутри что-то таяло. Лёд, который он носил в себе годами, — лёд одиночества, лёд недоверия, лёд страха. — Я не обещаю, что смогу дать тебе то, чего ты хочешь, — сказал он. — Но я обещаю, что не уйду. Илья шагнул к нему. Ближе. Ещё ближе. — Можно? — спросил он хрипло. Пётр кивнул. Илья протянул руку и осторожно коснулся его щеки. Ладонь была тёплой, чуть шершавой. Пётр закрыл глаза. Это прикосновение не было тем, чего он боялся. Не было пошлым, не было пугающим. Оно было... успокаивающим. Как будто Илья говорил ему: «Я здесь. Я никуда не денусь. Ты в безопасности». Так они стояли долго. Илья гладил его щеку большим пальцем, а Пётр просто чувствовал это прикосновение и удивлялся, как оно может быть таким правильным. — Я отвезу тебя домой, — прошептал Илья. — Ты устал. Пётр открыл глаза. — А ты? — А я поеду и буду думать о тебе. Как всегда. Пётр улыбнулся. — Ты ненормальный. — Знаю. Они вернулись в машину. По дороге обратно почти не говорили, но молчание было тёплым, наполненным чем-то, чему Пётр не мог подобрать названия. Иногда Илья бросал на него быстрые взгляды, и Пётр чувствовал их, даже когда смотрел в окно. У здания Илья остановился, вышел вместе с Петром. Ночь была холодной, но Пётр не чувствовал холода. — Спокойной ночи, — сказал Илья. — Спокойной ночи, Илья. Пётр уже сделал шаг к двери, когда Илья окликнул его: — Петя. Он обернулся. — Я не пожалею, что сказал тебе. Что бы ни было дальше — я не пожалею. Пётр кивнул и вошёл в подъезд.

***

В своей комнате он не стал включать свет. Сел на кровать, глядя в окно на звёзды, которые здесь, внизу, были видны хуже, чем на горе, но всё равно — были. Долго сидел, перебирая в памяти каждое слово, каждое прикосновение, каждый взгляд. Потом достал библию. Старую, потрёпанную, с бабушкиными пометками на полях. Открыл наугад — так он часто делал, когда искал ответы. Первое послание к Коринфянам, глава 13. «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто. И если я раздам всё имение моё и отдам тело моё на сожжение, а любви не имею, — нет мне в том никакой пользы. Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит. Любовь никогда не перестаёт, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится». Пётр перечитал эти строки несколько раз. «Любовь не ищет своего». Илья не искал своего. Он не требовал, не настаивал, не давил. Он просто сказал — и ждал. Готов был ждать сколько угодно. «Любовь всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит». Может быть, то, что происходило между ними, и было любовью? Не той, о которой пишут в книгах и снимают фильмы. Не той, которую Пётр представлял себе, думая о будущей семье — с женой, детьми, тихим домом. А другой. Странной. Неправильной по человеческим меркам, но такой настоящей. Пётр закрыл библию и прижал её к груди. — Господи, — прошептал он. — Если это любовь... помоги мне её понять. Помоги мне не бояться. Помоги мне быть честным — с ним и с собой. Он посмотрел в окно. Звёзды всё так же мерцали в вышине, равнодушные к человеческим драмам. Но где-то там, за этими звёздами, был Тот, Кто, как верил Пётр, видел всё и понимал больше, чем любой человек. — Я не знаю, правильно ли это, — продолжал он шептать. — Я не знаю, что Ты думаешь об этом. Но я знаю, что Ты есть любовь. И если этот человек чувствует ко мне то, что чувствует... значит, в этом есть что-то от Тебя. Потому что настоящая любовь может быть только от Тебя. Он помолчал. — Помоги мне не сделать ему больно. Помоги мне разобраться в себе. И если Ты хочешь, чтобы мы были вместе... открой мне это. А если нет — закрой дверь. Он перекрестился, поцеловал крестик, который всё ещё лежал на столе (так и не надел после того случая), и лёг в кровать. Сон не шёл долго. Перед глазами стояло лицо Ильи — его глаза, его улыбка, его прикосновение. И внутри, в самой глубине, там, где Пётр обычно чувствовал тишину и покой, теперь что-то шевелилось. Что-то новое. Непонятное. Пугающее. Но не враждебное. Засыпая, Пётр поймал себя на том, что впервые за долгое время улыбается. Не потому, что всё стало ясно. А потому, что он перестал бояться неясности. И это его успокаивает.