Red flag

***

Илья не помнил, как доехал до дома. Это было странное, пугающее ощущение — провал в памяти, словно кто-то вырезал кусок времени ножницами. Он помнил только одно: Петра, сидящего на пассажирском сиденье. Его профиль, освещённый слабым светом приборной панели. Его руки, сложенные на коленях. Его тихое дыхание, почти неслышное, но Илья слышал его даже сквозь шум двигателя. И запах. Тот самый простой, дешёвый шампунь, которым пахли волосы Петра. Обычный, ничего особенного — Илья мог бы купить ящик такого за пять минут, даже не заметив траты. Но сейчас этот запах казался ему самым прекрасным ароматом в мире. Он въелся в одежду, в кожу, в сиденье машины. Илья вдыхал его снова и снова, боясь, что он исчезнет. Он въехал в подземный паркинг своего элитного комплекса, припарковал машину на обычном месте и выключил двигатель. Тишина обрушилась на него, как удар. Только сердце колотилось где-то в горле, напоминая, что он всё ещё жив. Илья сидел в машине, не в силах пошевелиться. В голове крутились слова Петра. Каждое слово, каждая пауза, каждый вздох. «Я не знаю, что я чувствую». «Я никогда не думал о мужчинах». «Я не обещаю, что смогу дать тебе то, чего ты хочешь». Рациональная часть Ильи, та самая, которая помогала ему выигрывать чемпионаты и справляться с давлением прессы и тренеров, включилась автоматически. Холодный, расчётливый голос в голове говорил: это не ответ. Это ничего не значит. Он не сказал «да». Он сказал «может быть», а «может быть» в таких ситуациях — это почти всегда «нет». Ты должен быть готов к худшему. Ты должен защитить себя. Илья сжал руль так, что побелели костяшки. — Заткнись, — прошептал он этому голосу. — Заткнись. Потому что другая часть, та, которую он никогда не знал до встречи с Петром, та, что родилась в тот момент, когда русский мальчик с длинными волосами впервые посмотрел на него своими зелёными глазами без страха, — эта часть цеплялась за каждое слово Петра, как утопающий за спасательный круг. «Я обещаю, что не уйду». «Я здесь». Эти слова грели, как огонь в холодную ночь. Они проникали под кожу, в самую глубину, туда, где Илья всегда чувствовал только холод и пустоту. И там, в этой глубине, что-то оттаивало. Медленно, болезненно, но оттаивало. Он провёл рукой по лицу. Ладони всё ещё пахли Петром — когда они стояли на смотровой, Илья касался его щеки, и этот запах въелся в кожу. Он поднёс руку к лицу, вдохнул, закрыл глаза. Перед внутренним взором возникло лицо Петра. Его зелёные глаза, в которых отражались звёзды. Его тихая улыбка. Его длинные волосы, падающие на плечи. — Fuck, — выдохнул он в пустоту машины. Голос прозвучал хрипло, чуждо. Илья не узнавал сам себя. Нужно было выходить. Идти в квартиру. Пытаться уснуть. Завтра тренировка, Рафаэль и так уже на взводе из-за его недельного отсутствия. Надо было собраться, взять себя в руки, быть тем Ильёй Малининым, которого знает мир. Но Илья не мог заставить себя открыть дверь. Он сидел и смотрел на пустой паркинг, слушая, как тикает остывающий двигатель. И думал. О том, что теперь всё изменилось. Бесповоротно. Необратимо. Он сказал. Он признался. Он открылся так, как не открывался никому и никогда. Стоял на коленях на льду, рыдал, как ребёнок, выворачивал душу наизнанку — и Пётр не убежал. Не отшатнулся. Не сказал, что это мерзко и неправильно. Не посмотрел с отвращением, которого Илья так боялся. Он остался. Он смотрел на Илью своими глазами, полными света, и говорил, что не уйдёт. Значит, есть шанс. Илья вцепился в эту мысль, как утопающий в спасательный круг. Шанс. Маленький, крошечный, почти нереальный — но есть. Он существовал. И пока он существовал, Илья мог дышать. Он выдохнул — долго, прерывисто — и заставил себя выйти из машины. Ноги были ватными, когда он шёл к лифту. В отражении зеркальных дверей лифта он увидел себя — бледного, с тёмными кругами под глазами, с каким-то затравленным выражением лица. — You psychopath, — сказал он своему отражению. — crazy psychopath. Отражение не ответило. Только смотрело пустыми глазами.

***

Дома было пусто и темно. Илья не включал свет — прошёл в гостиную, опустился на диван и уставился в потолок. Осколки разбитой посуды он так и не убрал — они всё ещё лежали в углу, поблёскивая в лунном свете. Напоминание о той ночи, когда он впервые осознал, что происходит. Той ночи, когда он разнёс половину квартиры, потому что не мог справиться с тем, что чувствует к мужчине. К Петру. Илья усмехнулся в темноте. Усмешка вышла горькой, почти болезненной. Забавно. Он до сих пор не мог назвать себя геем. Это слово не подходило. Не описывало того, что с ним происходило. Оно было чужим, навязанным, неправильным. Он не смотрел на других мужчин. Не думал о них. Ему не нравились мужчины. Ему нравился один конкретный человек, которому просто случилось родиться мужчиной. Может быть, это и есть любовь? Не про ориентацию, не про ярлыки, не про то, как это называется в учебниках по психологии или в проповедях. А про человека. Про конкретного человека с зелёными глазами и тихой улыбкой, который умеет прощать то, что прощать невозможно. Илья не знал. И, честно говоря, ему было плевать. Потому что Пётр согласился не уходить. Потому что Пётр позволил ему прикоснуться. Потому что Пётр сказал, что попробует понять. Этого было достаточно. На сегодня. Он лёг на диван, даже не раздеваясь, и закрыл глаза. В голове всё ещё крутились слова, образы, ощущения. Тёплая щека под пальцами. Тихий голос: «Я здесь». Запах шампуня, въевшийся в одежду. Илья заснул с улыбкой.

***

Следующие дни Илья жил как в тумане. Он приходил на тренировки, отрабатывал программы, разговаривал с Рафаэлем, отвечал на вопросы друзей — но всё это было механически, на автопилоте. Тело делало то, что должно, а мысли находились в другом месте. Настоящий Илья — тот, который существовал внутри, под всей этой бронёй из золота и славы, — находился в другом месте. Он искал Петра глазами. Каждую секунду, каждую минуту, каждый час. Если Пётр был на катке, Илья знал, где он находится, даже не глядя. Чувствовал кожей. Как будто между ними протянулась невидимая нить, и каждое движение Петра отдавалось вибрацией где-то в груди. Если Петра не было, внутри поселялась такая тоска, что хотелось выть. Он ловил себя на том, что смотрит на дверь раздевалки чаще, чем на лёд. Что прислушивается к шагам в коридоре. Что специально задерживается после тренировок, находит любые предлоги, лишь бы увеличить шанс случайно столкнуться. И когда это случалось — когда они встречались взглядами, — сердце Ильи пропускало удар. Пётр смотрел на него иначе. Не как на врага. Не как на мучителя. Не как на того, кто сделал его жизнь невыносимой. Как на... человека. С интересом. С теплом. С тем самым светом, который Илья видел в нём с самого первого дня, но тогда ненавидел за это. Теперь он жил этим светом. Иногда Пётр улыбался. Редко, но Илья научился ловить эти улыбки, как падающие звёзды. Они были мимолётными, почти незаметными, но для Ильи они стоили всех оваций мира. — Привет, — говорил Пётр, проходя мимо. — Привет, — отвечал Илья, и это слово, простое и обычное, наполняло его такой радостью, что хотелось смеяться. Они почти не разговаривали. Не было времени, не было места, не было повода. Но эти короткие встречи, эти взгляды, эти редкие слова — они были топливом, которое держало Илью на плаву. Он не решался подойти. Боялся спугнуть. Боялся, что если начнёт говорить, не сможет остановиться, выплеснет всё, что накопилось, и снова увидит в этих глазах боль. Или, хуже того, пустоту. Поэтому он ждал. Смотрел. Дышал одним воздухом с Петром. И медленно, незаметно для себя самого, сходил с ума.

***

Но внутри росло что-то тёмное. Илья замечал это по ночам, когда лежал без сна и думал о Пётре. Думал слишком много. Слишком глубоко. Слишком отчаянно. Он хотел быть рядом. Не просто видеть — быть. Говорить. Слышать его голос. Смеяться с ним. Злиться на него. Сидеть в тишине, как тогда на смотровой, и чувствовать тепло его плеча. Всё, что угодно, лишь бы не это расстояние, не эта тишина, не это мучительное ожидание. Он боялся. Боялся так, как не боялся никогда в жизни. Даже перед самыми важными стартами. Даже когда ошибался и думал, что всё кончено. Даже когда в детстве родители впервые сказали ему: «Ты должен быть лучшим». Тот страх был ничем по сравнению с этим. Потому что сейчас на кону стояло не золото. Не слава. Не признание. Сейчас на кону стоял он сам. Его душа. Его право дышать. Илья боялся, что Пётр передумает. Что однажды придёт и скажет: «Извини, я пытался, но не могу». Что этот свет погаснет и Илья снова останется в темноте. А в темноте было холодно. Илья знал это. Он прожил в ней всю свою жизнь. И от этого страха в глазах появлялась темнота. Он видел их сам, когда случайно смотрелся в зеркало в раздевалке или в лифте. Под глазами залегли синеватые круги, которые не скрывал даже тональный крем, которым иногда пользовались для фотосессий. Взгляд стал глубже, тяжелее. В нём появилось что-то, чего раньше не было — голод. Не физический, нет. Другой. Голод по человеку. По конкретному человеку с длинными волосами и зелёными глазами. Эмили заметила первой. Она всегда была наблюдательной. — Ilya, what are you doing? — спросила она как-то в раздевалке, когда они остались вдвоём. — It's like you're not sleeping at all. — Sleep, — отрезал он, завязывая шнурки. — It doesn't look like it. You're something... strange. Он дёрнулся от этого слова, будто от удара током. — I'm normal. — Ilya, — Эмили подошла ближе, понизила голос. — We're friends. If something has happened, you can tell me. Он поднял на неё глаза. В них было столько боли, что Эмили отшатнулась. — Nothing happened, — сказал он жёстко. — Everything is under control. Эмили пожала плечами, но в её глазах мелькнуло что-то — кажется, понимание. Или подозрение. Илья отвернулся. Ему было всё равно, что она думает. В его мире существовал только один человек. Пётр.

***

Очередная тренировка подходила к концу. Илья уже собирался уходить — отработал программу, сделал всё, что требовал Рафаэль, даже больше, — когда увидел Петра. Тот сидел на трибуне, на самом верхнем ряду, уткнувшись в свою библию. Перематывал ногу — видимо, опять то же растяжение. Один. Все остальные уже разошлись. Сердце Ильи забилось чаще. Он подошёл. Медленно, стараясь не спугнуть. Каждый шаг отдавался эхом в пустой арене. — Is it the leg again? — спросил он, останавливаясь рядом. Пётр поднял голову. В его зелёных глазах мелькнуло удивление, потом тепло. Это тепло ударило Илью под дых сильнее любого удара. — А, Илья. Да, немного. Ничего серьёзного. — Дай посмотрю. Пётр замер. Его пальцы застыли на бинте. — Ты уже смотрел. В прошлый раз. — И ещё посмотрю. Илья опустился на корточки прямо на бетонный пол, даже не думая о том, что это выглядит странно, что это не подобает чемпиону. Плевать. Всё плевать. Он протянул руку. Пётр смотрел на него несколько долгих секунд. В его взгляде было что-то, чему Илья не мог подобрать названия — удивление, благодарность, может быть, даже нежность или это он сам себе придумал. Потом, вздохнув, Пётр снял бинт и протянул ногу. Илья взял её так осторожно, будто держал хрусталь. Пальцы прошлись по лодыжке, проверяя, нет ли отёка. Кожа была тёплой, гладкой. У Ильи перехватило дыхание. — Вроде нормально, — сказал он хрипло. — Но ты береги себя. — Я берегу, — тихо ответил Пётр. Илья поднял голову. Они сидели так — Пётр на трибуне, Илья на корточках перед ним, его рука всё ещё лежала на лодыжке Петра. Взгляд Ильи встретился с зелёными глазами. Внутри что-то оборвалось. Тонкая нить, которую Илья так старательно удерживал все эти дни, лопнула. Вся боль, все страхи, всё отчаяние хлынули наружу. — I can't live without you, — выдохнул Илья. — Do you know? – сказал он с нажимом в голосе. Пётр молчал. Его глаза расширились, но в них не было страха. — Я пытаюсь держать дистанцию. Дать тебе время. Я говорю себе: будь умным, не дави, не пугай. Но с каждым днём мне всё труднее. Я просыпаюсь — и первая мысль о тебе. Засыпаю — и последняя о тебе. Я вижу тебя во сне. Я слышу твой голос, когда тебя нет рядом. Я... я схожу с ума. Слова лились потоком, который невозможно было остановить. — Я никогда не думал, что такое бывает. What can be done like this... так сильно хотеть быть с кем-то. Не спать, не есть, не жить — просто быть рядом. Смотреть, как ты катаешься. Слушать, как ты говоришь. Чувствовать твой запах. Он провёл свободной рукой по лицу, стирая непрошеную влагу. — Ты не представляешь, что для меня значат эти секунды, когда мы просто рядом. Когда ты говоришь «привет». Когда улыбаешься. Это для меня больше, чем все мои медали. Больше, чем вся моя жизнь. Пётр смотрел на него, и в его глазах было столько боли, сколько Илья не видел никогда. Боль за него. За Илью. — Илья, — сказал он тихо. — Я не хочу делать тебе больно. — Ты не делаешь. Это я сам с собой делаю. Ты тут ни при чём. — Но я причина. Илья покачал головой. — Ты не причина. Ты... ты лекарство. Понимаешь? Ты единственное, что помогает мне не развалиться на куски. Пётр моргнул. В его глазах блеснуло что-то — слёзы? — Я не знаю, как быть, — признался Пётр. — Я молюсь каждый день. Прошу Бога направить меня. Я читаю библию, ищу ответы. И пока... пока я слышу только одно: будь рядом. Не уходи. Илья сжал его лодыжку чуть сильнее. — Тогда будь. — Я здесь. Эти слова прозвучали как клятва. Торжественная и нерушимая. Илья медленно поднялся. Стоял, глядя на Петра сверху вниз. В его глазах горел тот самый тёмный огонь — голод, страсть, отчаяние. Но сейчас к этому примешивалось что-то ещё. Что-то похожее на надежду. — Можно? — спросил он хрипло. Пётр кивнул. Илья опустился рядом с ним на трибуну. Просто сел, оставив между ними несколько сантиметров. Расстояние, которое можно было преодолеть одним движением. Но он не преодолевал. Этого было достаточно. Пока. Они сидели в тишине, глядя на пустой лёд, залитый холодным светом прожекторов. Иногда их плечи соприкасались, и от этих крошечных прикосновений по телу Ильи пробегала дрожь. Не от холода — от того, что Пётр был рядом. Настоящий. Живой. Тёплый. — Расскажи мне что-нибудь, — попросил Илья. — Всё равно что. Просто говори. Пётр повернул голову, посмотрел на него. — О чём? — О чём хочешь. О России. О своей церкви. О музыке. Я хочу слышать твой голос. Пётр улыбнулся той самой тихой улыбкой. — Ты странный, Илья. — Знаю. И Пётр начал рассказывать. О Санкт-Петербурге, о снежных зимах и коротком лете. О бабушке, которая научила его молиться. О фортепиано, на котором он учился играть в музыкальной школе при церкви. О том, как впервые вышел на лёд и упал, и мама смеялась, а он плакал. Илья слушал, не перебивая. Впитывал каждое слово, каждый жест, каждую интонацию. И внутри, в той самой глубине, где всегда было холодно и пусто, разгорался свет. Свет, который звали Петром.