Red flag

***

Ключ поворачивался в замке с каким-то неестественно громким скрежетом. Каждый звук — лязг металла, щелчок язычка, скрип петель — отдавался в висках Пети пульсирующей болью. Дверь в его маленькую комнату наконец открылась, и он переступил порог, даже не снимая обуви. Сделал два шага внутрь. Остановился. И медленно, будто в замедленной съёмке, сполз по двери спиной вниз. Холод крашеного дерева чувствовался даже сквозь толстовку — ту самую, серую, подаренную Ильёй. Петя прислонился затылком к двери, закрыл глаза и попытался выровнять дыхание. Но оно не выравнивалось. Лёгкие отказывались работать правильно, вдыхали рвано, со всхлипами, которые Петя не мог контролировать. В ушах всё ещё стояла тишина того коридора. Тяжёлая, свинцовая тишина после того, как отец Ильи сказал первое слово. Петя открыл глаза и уставился в потолок. Комната тонула в сумерках — он не стал включать свет. Только серая пелена за окном, только тени по углам, только он сам, прижатый к двери, как будто пытающийся спрятаться от всего мира. Мысли не приходили. Сначала были только ощущения. Губы горели — там, где Илья целовал его слишком грубо, слишком требовательно. Шея саднила — там, где Илья впивался поцелуями, оставляя следы. Плечи ныли — там, где пальцы Ильи сжимали их до синяков. Петя поднял руку, коснулся шеи. Кожа была горячей. Он вспомнил взгляд матери Ильи. Этот ужас в её глазах. Эту растерянность, смешанную с отвращением. Она смотрела на него, Петю, как на прокажённого. Как на того, кто украл её сына, испортил его, совратил. — Я не крал, — прошептал Петя в пустоту комнаты. Голос прозвучал хрипло, чуждо. — Я ничего не делал. Но разве это имело значение? Отец Ильи. Его лицо, когда он сказал «замолчи». Каменное, безжизненное, но с такой яростью внутри, что её можно было трогать руками. Петя никогда не видел такой ненависти в глазах человека, который смотрел на него впервые в жизни. А Илья. Илья, который стоял между ними. Который сказал: «Я люблю его». Который смотрел на родителей с вызовом, но в глазах его была такая боль, что у Пети до сих пор сжималось сердце. Петя обхватил колени руками, уткнулся в них лицом. — Зачем? — прошептал он. — Зачем ты это сказал? Он не просил этих слов. Не просил этой войны. Он просто хотел... чего? Быть рядом? Понимать? Чувствовать, что он не один? А теперь всё стало сложно. Невозможно сложно. Мысли начали приходить постепенно. Сначала робко, крадучись, потом всё настойчивее, заполняя голову гулом, от которого хотелось закричать. Илья. Петя поднял голову, посмотрел в темноту комнаты. Перед глазами встало его лицо — не сегодняшнее, не вчерашнее, а то, первое, каким он увидел Илью в первый день на катке. Самоуверенная улыбка, голубые глаза, сияющие наглым превосходством. Король этого мира, которому было плевать на всех, кроме себя. Тогда Петя не знал, что скрывается за этой улыбкой. Не знал одиночества, которое Илья носил в себе. Не знал, что под кожей у него не броня, а открытые раны. А теперь узнал. И теперь не знал, что с этим делать. Потому что Илья менялся. Прямо на глазах. С каждым днём, с каждым часом, с каждым их поцелуем он становился другим. Более агрессивным. Более требовательным. Более собственническим. Петя провёл пальцами по губам. Они всё ещё болели. Сегодня Илья целовал его так, что было почти больно. Сжимал плечи так, что останутся синяки. Смотрел так, будто хотел поглотить, растворить в себе, сделать частью себя. Это пугало. Но хуже всего было другое. Петя понимал, что не хочет, чтобы это прекращалось. Вот в чём ужас. Он не хотел, чтобы Илья уходил. Не хотел, чтобы эти поцелуи заканчивались. Даже такие — жёсткие, требовательные, почти грубые. Потому что в них было что-то настоящее. Что-то, чего Петя никогда не знал. Одиночество. Он всю жизнь был один. Даже среди людей. Даже в церкви. Даже на льду. Всегда один. А Илья пробил эту стену. Ворвался в его жизнь ураганом, сломал все защиты и остался. И теперь Петя не знал, как жить без этого урагана. Но этот ураган разрушал не только стены. Он разрушал и самого Илью. Петя видел это. Видел, как с каждым днём Илья становится всё более нервным, всё более взвинченным. Как его взгляд темнеет, когда кто-то приближается к Пете. Как его голос становится жёстче, когда он говорит о других. Ревность. Одержимость. Страх потери. Петя знал эти чувства. Не по себе — по книгам, по разговорам с бабушкой. Она говорила: «Сильная любовь — это всегда испытание, Петенька. Она может и возвысить человека, и разрушить». А Илья разрушался.

Он сидел на полу, прислонившись к двери, и думал. Думал о том, что скажет завтра, когда увидит Илью. Думал о том, что скажут его родители, если снова увидят их вместе. Думал о том, что будет, если Рафаэль узнает — или уже узнал. Но главное — он думал об Илье. О том, какой он был раньше. Петя вспомнил тот день на пустом катке, когда Илья впервые заговорил с ним не как враг. Когда он спросил: «Почему ты не ненавидишь меня?». В его глазах тогда было столько боли, что Петя впервые увидел за маской чемпиона живого человека. Потом был вечер на смотровой площадке. Звёзды, молчание, тёплая ладонь на щеке. Илья смотрел на него тогда с таким светом, что Петя на мгновение забыл, как дышать.       Тот день на парковке, когда Илья подарил ему коробку с вещами. Как он смотрел, когда Петя примерял майку. Как его руки дрожали, когда он касался его талии. Всё это было. И всё это было настоящим. Но теперь к этому примешалось что-то тёмное. Петя вспомнил, как Илья смотрел на Марка. Как рявкнул на Эмили. Как его взгляд становился холодным, когда кто-то просто проходил мимо. И сегодня — его поцелуи. Жёсткие, почти грубые. Будто он хотел не любить, а владеть. — Ты мой, — шептал Илья ему в губы. Петя не отвечал. Он не мог сказать «твой». Потому что не знал, чей он. Не знал, принадлежит ли он вообще кому-то. Но что-то в нём откликалось на эти слова. Где-то глубоко, там, где жила его вера, там, где жило одиночество, там, где жила тоска по дому, — там эти слова находили отклик. Его хотели. Его хотели так сильно, что теряли голову. Этого никогда не было в его жизни. Петя поднялся с пола. Ноги затекли, спина болела. Он дошёл до кровати, сел на край. Посмотрел на шкаф, где висели подаренные Ильёй вещи. Толстовки. Майки. Шарф. Они пахли новым, чужим, но уже таким родным. Петя встал, подошёл к шкафу, достал ту самую тёмно-синюю майку, которую примерял на парковке. Прижал к лицу. Она пахла магазином, тканью, ничем. Но Петя закрыл глаза и представил, что это пахнет Илья. Он не знал, что ему делать. Он чувствовал, что начинает привязываться. Чувствовал, что этот человек становится для него важным. Чувствовал, что впервые в жизни ему не всё равно, что будет завтра. И это пугало. Потому что вместе с этим приходило понимание: Илья может быть опасен. Не для других — для себя. И для них двоих. Его агрессия, его ревность, его одержимость — они никуда не денутся. Они будут расти, если с ними ничего не делать. Но как с ними что-то делать? Петя не знал. Он никогда не сталкивался с таким. В его мире всё было просто: тренировки, вера, семья. А здесь — ураган по имени Илья, который нёсся по его жизни, сметая всё на своём пути. И Петя не знал, хочет ли он, чтобы этот ураган остановился. Он опустился на колени. Прямо на холодный пол, рядом с кроватью. Сложил руки, как учила бабушка. Майка Ильи лежала рядом — он не мог выпустить её из рук. — Господи, — начал он. — Я не знаю, что делать. Слова давались с трудом. Молитва не шла. Мысли путались, разбегались, возвращались к одному и тому же. Илья. — Он меняется, Господи. Он становится другим. Я вижу это. Но я не знаю, могу ли я что-то изменить. И должен ли. Тишина. — Я чувствую к нему что-то. Я не знаю, что это. Может быть, это Ты послал мне его. Может быть, это испытание. Я не знаю. Он замолчал, собираясь с мыслями. — Но я боюсь. Боюсь, что он сделает что-то, о чём пожалеет. Боюсь, что я не смогу ему помочь. Боюсь, что потеряю себя в этом. Петя закрыл глаза. Вспомнил лицо Ильи сегодня — когда тот смотрел на родителей. В этом взгляде было столько боли, что у Пети до сих пор сжималось сердце. — Дай мне сил, Господи. Дай мне мудрости. Дай мне понять, что правильно. Он долго стоял на коленях. Молился словами, которые шли из самой глубины. Просил защиты — для Ильи, для себя, для них двоих. Когда он поднялся, на улице совсем стемнело. Петя лёг на кровать, не раздеваясь. Засыпая, он думал о том, что скажет завтра. Не знал. Не знал, как начать разговор. Не знал, с какой стороны подойти. Но знал одно: он не уйдёт. Даже если Илья станет ещё агрессивнее. Даже если родители будут против. Даже если весь мир восстанет. Он не уйдёт. Потому что Илья — это не только его тёмная сторона. Илья — это свет, который Петя видел в его глазах на смотровой площадке. Илья — это руки, которые распутывали его крестик. Илья — это слова: «Ты первый, кто подбежал». Этот Илья тоже существовал. И Петя не мог его бросить.

***

Утро пришло слишком быстро. Петя открыл глаза и несколько секунд просто лежал, глядя в потолок. Воспоминания вчерашнего дня нахлынули волной, и он зажмурился, пытаясь отгородиться. Но отгородиться не получалось. Он встал, подошёл к зеркалу. Посмотрел на себя. Под глазами тени. Губы припухли. На шее — тёмные следы от поцелуев Ильи. Петя коснулся их пальцами. Кожа горела. Он долго смотрел на себя в зеркало. На этого человека, который всего несколько месяцев назад приехал сюда никому не известным фигуристом из России. Который прошел через травлю, через одиночество, через отчаяние. Который теперь стоял здесь, с засосами на шее, и думал о человеке, с которым даже не знал, как говорить.