Покой нам только снится

             Девушка с вьющимися светлыми волосами по ту сторону стойки ресепшена методично пробивает ID-карты их группы высадки. Доктор Маккой, облачённый в тёмно-синий стандартный дождевик Звёздного Флота, без особенного энтузиазма рассматривает чёрно-белые городские пейзажи на стенах.              Город Сторейдж, в котором команде "Энтерпрайз" выпадает очередная увольнительная, больше всего ассоциируется с нуарными фильмами о Великой Депрессии двадцатого века. Нет, конечно, Федерация старается поддерживать здесь порядок, и фактический уровень безработицы и преступности ненамного превышает средние показатели. Просто, как и на многих далёких шахтёрских планетах с единственным городком-базой, жизнь здесь размеренна, сера и довольно уныла.              Природа за городом тоже не радует разнообразием. Молодая планетка с огромным богатством недр и пригодной для дыхания атмосферой была обнаружена Федерацией на стадии самого начала зарождения жизни. Переход к многоклеточности здесь ещё не состоялся. Так что любителей-натуралистов ожидают не особенно живописные горы-холмы-равнины, кое-где залитые водой и заросшие бактериальными матами. Из развлечений помимо столь увлекательных пеших прогулок (под почти постоянным дождём, конечно – какой же это нуарный город без вечного дождя?) в Сторейдже и округе есть какое-то количество баров, игорных домов, где местные работяги тасуют зарплаты между собой, библиотека и грустный кинотеатр. Глянув в программу кинопроката ещё на борту "Энтерпрайз", доктор Маккой разочаровался в предстоящей передышке заранее.              Вообще, увольнительные в Звёздном Флоте обычно давали в крупных портах и закладывали их в планы маршрутов загодя, чтобы семьи и друзья бравых космонавтов при желании могли оказаться там тоже. Но на этот раз благодарное за безопасную доставку орионского оборудования командование расщедрилось на разрешение провисеть на орбите конечной точки лишнюю пару дней, чтобы дать успешным курьерам "нормально размять ноги".              Нормально разминаться доктор Маккой не хотел. Честно говоря, он подумывал остаться на корабле вместе с остальными ребятами из команды, не видящими смысла в спусках на землю, если там их не ждут знакомые. Не так давно доктор имел привычку не вылезать из родного медотсека даже в крупных портах. В конце концов, вне зависимости от величины города его некому было ждать на земле, а выпить с лучшим другом Боунс мог и на "Энтерпрайз". Не было никакого резона временно сдавать кому-нибудь главенство над медицинским отделом и куда-то тащиться...              Новые грани в его размеренной жизни добавили памятные посиделки с Мириам, участников которых нежданно-негаданно оказалось трое. Признание Хана: "Я добиваюсь вас". Джим, который подсел к ним за столик сразу после этого, но не сдал ни одного из них руководству. А потом... Доктор затрудняется хоть как-нибудь описать, что сложилось потом.              Если бы доктора Маккоя спросили, можно ли считать отношениями такое взаимодействие, когда один вдруг появляется из ниоткуда и сразу же исчезает в никуда, а у второго нет с ним даже связи, Боунс едва ли дал бы положительный ответ. Но с тех пор, как их с Ханом случайные встречи раз в два-три месяца прошли проверку Джимом, это, вроде бы, стало можно называть... отношениями.              По крайней мере, Хан прилагал некоторые усилия, отслеживая перемещения "Энтерпрайз", чтобы в случайном порту опять сказать доктору: "Я ждал вас". По крайней мере, в каждом спуске на поверхность доктор Маккой совсем-не-искал взглядом знакомую спину.              По крайней мере, как и прошлые отношения доктора Маккоя, то, что бы ни происходило между ним и Ханом, со временем начало пить из него душу.              Что бы не происходило, если точнее. Потому что вот уже пять месяцев и четыре увольнительных Боунс спускается на планету только для того, чтобы провести выходные в одиночестве. И это – ещё не считая высадок по делу, в которых медик такого уровня вообще-то не всегда нужен. Что поделать: у первого парня из федерального розыска не возьмёшь номер коммуникатора, если не хочешь однажды случайно подставить ни его, ни себя.              А ведь первый парень из федерального розыска ой как не привык скучно жить...              Доктор слишком хорошо знает, что бесполезно пытаться вытравить по-прежнему цветные картинки из любимой коллекции Памяти: неудавшийся брак преследовал Маккоя семь лет, пока не сменился на кое-что ещё более сомнительное. Нет никаких шансов, что ему удастся чем-нибудь перебить это. Да и не хочется. Только вот чем дальше, тем чаще перебрать цветные картинки былого вместе с Памятью садится Тревожность.              А следом за ней подтягивается и Раздражение. Боунс сжимает зубы в попытке взять себя в руки каждый раз, когда зависает в звёздах на обзорном экране кают-компании взглядом и чувствует, как невысказанное: "Где ты? В порядке?" – встаёт комом в горле. В конце концов, Хан ему не муж и даже не постоянный любовник. Если так подумать, они ничего не обещали друг другу. Не должно быть никаких причин у его сердца быть не на месте.              Когда в медотсеке больше нечего делать, Боунс строчит бесполезные отчёты, читает статьи и с головой уходит в собственные эксперименты. Потому что в первую очередь он доктор, а не кто угодно ещё. Вот уже около трети жизни – доктор. Он привык к этой роли больше, чем к имени. И тот факт, что не так давно для кого-то он снова стал "Леонард", этого так просто не изменит.              Так что нет, разминать ноги на планете, безуспешно стараясь не искать мистера Я-Вас-Ждал среди случайных прохожих, доктор Маккой не хотел. И в конце последней смены честно подумывал по старой привычке так и провести увольнительную в медотсеке: что за смысл сходить на планету, если кого-то там ждёшь только ты? За последние четыре отпуска доктор Маккой успел сполна насладиться одиночеством в шумной толпе. Если Хан всё-таки сгинул в безбрежном космосе – что же теперь, ждать его, пока смерть не сведёт их снова? Пять месяцев молчания – срок немалый. Если бы мистер Лучше-Во-Всём действительно хотел пообщаться, уж он-то нашёл бы способ. Так что доктор поставил на зарядку трикодер, погасил экран падда и отправился спать с мыслью, что с него хватит.                            – Да, всё в порядке. Комнаты с двести первой по двести двенадцатую, верно?              Как же так вышло, что следующим днём доктор Маккой уже скучает в единственной на весь Сторейдж гостинице, пока светловолосая девушка пробивает их карты по базе? Боунс хочет думать, что всё просто. Если однажды мистер Вижу-Цель-Не-Вижу-Препятствий заявился во плоти на встречу с его бывшей женой, то – если он жив – в своём желании пообщаться может дойти и до "Энтерпрайз". В прошлый раз его визит туда плохо закончился. Проще дать ему возможность встретиться на более "нейтральной" территории.              – Хм-м-м... У нас написано, что со сто одиннадцатой по сто двадцать первую плюс сто двадцать третья, – сверяется с паддом Джим. – Это должно быть в части, где базируется Звёздный Флот.              Бесшумно стуча пальцами по стойке, доктор Маккой действительно думает так. Думать так проще, чем жить со знанием, что в гибель Хана он верить не хочет. И что, пока не констатирует его смерть так же, как когда-то констатировал успешный вход в криосон, доктор будет проводить увольнительные на земле.              Может быть, однажды Боунс больше не станет ожидать встречи, как с годами бросил искать в каждой брюнетке Мириам. Может быть, однажды Тревога перестанет, глядя на цветные картинки, нервно царапать душу и гнать его с корабля.              А пока остаётся учиться не ждать, просто наслаждаясь земным отпуском и в одиночестве...              Ещё минут десять уходит у Джима и менеджера на то, чтобы разобраться, какие же номера правильные. Оказывается, на первом этаже вчера прорвало трубу, и система автоматически переопределила комнаты. Дальше идёт длинное объяснение от менеджера про разницу в их статусе и качестве – Боунс не слушает, ему абсолютно плевать. Наконец, получив заветный ключ с номером двести двенадцать, он прощается с остальной частью команды и выходит под мелкий дождь.                                   В роли тренажёра на тему "как не разочароваться в одинокой увольнительной" Сторейдж на поверку оказывается не так уж плох. По крайней мере, мрачные улочки, в которых так и кажется, что за поворотом наткнёшься на сцену убийства, а из любой двери вот-вот выйдут какой-нибудь циничный детектив и его пока не побитый жизнью помощник, с подходящим местом для романтического свидания ассоциируются меньше всего. Стряхивая крупные капли с капюшона дождевика, доктор Маккой думает даже, что одиночная прогулка здесь позволяет как следует выдержать стиль. И – имеет практический смысл, позволяя как следует посмотреть на имеющиеся в городе бары в надежде одновременно найти что-то приятное и при беглом взгляде на публику не чувствовать, будто он и не уходил с "Энтерпрайз". Два часа блужданий по мокрым улицам вознаграждают Боунса сполна: из обшарпанной двери в обрамлении толпы курящих местных в очередном тупике слышится ненавязчивый блюз, вдруг оказывающийся живой музыкой. Затерявшись за дальним столиком в серо-чёрной толпе без примеси звёзднофлотовского триколора, доктор Маккой долго тянет единственный стакан с виски. Никто не обращает внимания на него. Никто его не трогает. Только он, лёд, потрескивающий в крепком напитке, шуршащее передвижение безликих силуэтов толпы и затейливые импровизации саксофониста.              В общем, когда часа через три доктор отпирает ключом гостиничный номер, так до конца и не напившись, он считает, что по его до-Хановским меркам вечер удался. Не желая портить впечатление, он скидывает мокрый дождевик сохнуть на стул, раздевается, падает на кровать...              ...только чтобы с сожалением обнаружить, что у кого-то ещё не вечер. И у него теперь – видимо, тоже.              – Ах! Робин!.. – дребезжит женский голос со стороны двести тринадцатой комнаты. – Сильнее!              И Робин действительно делает сильнее, судя по ритмичному скрипу и стуку у Маккоя прямо за стенкой.              – Кто моя славная девочка? Ох, Элис... Так туго...              Доктор Маккой обречённо утыкается лицом в подушку.              Возможно, разглагольствуя о качестве номеров сегодня днём, менеджер гостиницы предупреждала, что стены здесь из картона. Возможно, если бы доктор Маккой не витал тогда в грозовых тучах, он был бы морально готов к такому исходу и раздобыл бы себе беруши. Но – увы! – избалованному рассчитанными на безумные нагрузки стенами "Энтерпрайз", самому Боунсу это в голову не пришло.              Доктор Маккой утешает себя мыслью, что беруши тоже не были бы панацеей. В безуспешной попытке вжать одно ухо в матрас, а второе приплющить подушкой он доходит до мысли, что, должно быть, типовые комнаты соответствуют здесь зеркальной симметрии. Так, что кровати стоят вплотную к одной и той же стене – и чем крепче Маккой вжимается в свою, тем сильнее он чувствует стук другой в стену. Наверное, Спок бы мог прочитать сейчас целую лекцию о передаче вибраций по твёрдым телам. Возможно, Боунс бы даже был этому рад.              Однако Спок, получивший ключ с номером двести одиннадцать, если и находится в гостинице, то пребывает с капитаном в комнате двести два, и потому залить вульгарность момента занудством не может. Тёмный потолок, в который доктор устремляет испытующий взгляд, тоже не подаёт идей. Без особой надежды Боунс пытается постучать в стену, но этот звук теряется в общем потоке. Всё свидетельствует о том, что единственный выход – вставать, одеваться опять и стучать шумной парочке в дверь.              – Ну вот кто так строит?! – ворчит доктор, пока пытается нашарить выключатель среди абстрактных узоров на стене.              Комнату за спиной озаряет синеватый свет. Выключатель проявляется в сумраке, окантованный глубокими тенями. Жаль, что Боунсу уже не до него.              На самовольно вспыхнувшем настенном экране сам собой разворачивается базовый текстовый редактор.              "Проснись, Нео".              "Ага – проснуться... Заснёшь тут с вами!", – мысленно ворчит Боунс первым делом, разобрав текст. И уже потом ему в голову приходят стандартные для такой ситуации "Что за чёрт?" и "Ну, и чья это глупая шутка?".              Курсор тем временем прыгает ниже и резво бежит вперёд, оставляя за собой буквенный след.              "Ты в матрице".              – Ох, Робин, ты просто космос!.. – стонет томный голос за стеной. Доктор Маккой вспоминает, зачем вообще вставал, и по-быстрому подтягивает к себе клавиатуру.              "Нео живёт по соседству. А я за белым кроликом не пойду", – печатает он строчкой ниже и жмёт пальцем на кнопку "Выкл.".              Когда он уже почти натягивает штаны в темноте (чёртов выключатель снова канул в ничто), холодный свет экрана вспыхивает опять.              Курсор рвано перепрыгивает в начало. Заглавная "Н" меняется на заглавную "Л".              Леонард Маккой сглатывает ком в горле.              Впрочем, стоит ли удивляться, что у кого-то, кто смог организовать себе путь к терминалу отдельного номера, есть доступ и к базе данных гостиницы?              Только вот зачем кому-то понадобилось электронно докапываться до простого сельского доктора с паршивым прошлым и неясным будущим, без денег и связей? Есть же комната двести два, в конце-то концов... Или...              Доктор Маккой тянется за коммом.              "Джим, у вас всё в порядке?"       "Спок, Джим с тобой?"              Боунс отправляет сообщения, готовясь убеждать себя в том, что нет ничего страшного, если ему не ответят. Тоже глянув в программу кинотеатра, Джим твёрдо решил потащить Спока на какую-то древнюю мелодраму, чтобы сполна повеселиться, глядя на реакцию. Они всё ещё могут быть на сеансе. А если нет – могут не заметить сигналов комма, занимаясь примерно тем же, чем и пара за стенкой.              Боунс садится на пол перед экраном и устраивает клавиатуру на журнальном столике. Может статься, печатать придётся долго... Мысли о том, как можно аккуратно выяснить у хакера, какого ему адского чёрта надо, прерывает сигнал комма.              "Ещё как! Ты многое упустил, решив не идти. Видел бы ты сейчас лицо Спока!"              Что ж, по крайней мере, у товарищей всё хорошо.              "Тук-тук, Лео", – напоминает экран о себе. Память услужливо подкидывает кадр из фильма, и доктор резко оборачивается на дверь.              Ни девушка с татуировкой, ни кто бы то ни был ещё, впрочем, не появляется. Только из комнаты двести тринадцать раздаются удары кровати в стену и скабрёзные реплики.              Тук-тук, ага...              "Кто вы?" – печатает доктор, плюнув на банальность вопроса.              Курсор какое-то время мигает в нерешительности.              "Голос из прошлого".       И, спустя пару мгновений, которые доктор успевает потратить только на мысленное ворчание: "О, ну это же всё объясняет!" – сдвигается снова:       "Тот, который по-прежнему добивается вас".              Вот так вот просто.              Доктор Маккой снова возвращается в день, когда чуть не трахнул мистера Разве-Мне-Нельзя-На-Вашу-Семейную-Встречу прямо в зале грёбаного бара. Стоны и скрипы за стенкой перестают раздражать, растворяясь в шуме в ушах. И только верная Осторожность, которая всегда начеку, тихо шепчет:              – Или член руководства, для которого это как-нибудь всплыло и который пытается вывести тебя на чистую воду.              Что ж. Паранойя, может, и не бывает здоровой. Но и влечение к парню с плакатов "их разыскивает полиция" – пожалуй, тоже.              "Ну, скажи мне что-нибудь запоминающееся, тайный поклонник", – печатает Боунс, надеясь, что суд, если что, всё ещё сможет счесть это флиртом со случайным незнакомцем.              Блокнот сворачивается в маленькое окно и отъезжает на правую половину экрана. Какое-то время ничего не происходит. Наконец, словно прилипший к экрану курсор сдвигается снова.              "Такой ли уж тайный?       Это глицерин, доктор".              На второй половине экрана сама собой открывается фотография левой руки от локтя до ладони. И сердце доктора пропускает удар второй раз за вечер.              Потому что эти руки Боунс узнает всегда, и мистер Как-Вы-Это-Сделали, похоже, допетрил.              Потому что – живой.              Потому что – пишет ему на встроенный в стену терминал гостиницы, у которой явные проблемы с IT-безопасностью.              "Какого чёрта ты творишь?!"              "Я занят проектом, который требует моего участия. Я не смог скоординировать свои перемещения с маршрутом "Энтерпрайз" и вряд ли сделаю это в ближайшее время. Но это не отменяет того, что общение с вами дорого мне, и я ищу варианты решения".              Ругаться через текст – задача со звёздочкой, потому что ни один выбор слов не заменит ему интонаций. Но доктор Маккой, по крайней мере, старается.              "Варианты решения? Ты подумал, что будет, если твой сигнал перехватят? Отследят его источник и цель? Есть же всякие man in the middle и прочие техники!"              "Я man in the middle. Сигнал от вашей гостиницы проходит через систему ретрансляторов, к одному из которых у меня есть доступ, и уже потом – в мировую Сеть. Сигнал удалённого доступа к вашему терминалу я получаю из ретранслятора, минуя её, и умею проверять, что других посторонних узлов в нашей цепочке нет. Не оскорбляйте меня предположением, что я не подумал о безопасности".              "Не оскорбляйте, вот же!" – в сердцах думает Боунс. Но технологическая отповедь немного успокаивает. Доктор, правда, мало в ней понимает – кроме того, что Хан – неплохой инженер и, вероятно, знает, что делает.              "Ладно-ладно, я верю, что ты сам себе не враг, – повторяет он давешнюю фразу, навеянную воспоминаниями о глицерине. – Так о чём ты хотел поговорить?"              "К примеру – о том, что я создал способ делать это чаще".              Картинка с рукой отодвигается тоже, пока в нижней панели экрана мигает загрузкой смутно знакомая иконка. Пока доктор вспоминает, где же он её видел, приложение разворачивается.              – Ох, Робин, да ты шутишь?! М-м-м!.. – раздаётся из-за стены вместе с утробным рычанием.              Надо отдать моменту должное – это очень подходящее программе звуковое сопровождение.              Доктор уже упоминал, что проституция в Федерации вне закона? Что же, время сказать и о том, что сервисы формата "секс по переписке" по причине использования литературных способностей, а не (только) физического тела участников проституцией не считаются.              "В поле поиска – номер 68a5492f13".              Доктору слишком интересно, чтобы не попробовать. Но запрос выводит на обыкновенную страничку с фотографией какой-то дельтанки и сине-фиолетовой надписью "All you want is here".              Доктор Маккой невольно вспоминает, что массажистка в почти-борделе, к которой его почти насильно отправил Джим, тоже была дельтанкой.              "У тебя какая-то нездоровая страсть отбирать у девушек из интимной сферы рабочее место. Надеюсь, хотя бы эта не лежит сейчас где-нибудь в отключке... Ну и как, хорошо у тебя получается?"              Доктор Маккой кусает губы, не зная, почему ему так противно, что хочется злобно язвить. Едва ли Хан действительно тратит своё время на это. Да и даже если бы тратил – они никогда не договаривались о верности. А если бы и договаривались – с настоящим сексом это не имеет ничего общего... Так почему, чёрт возьми, всё это так выводит его из себя?              Курсор мигает с десяток раз.              "Вы раздражены?" – вопрошает текст.              И Боунс не выдерживает.              "Раздражён? О, нисколько. Всегда мечтал месяцами ждать вестей от парня, на которого мне не плевать, не зная, жив ли он вообще, но принимая отсутствие связи в качестве меры безопасности как должное. И, конечно, в полном восторге, когда этот парень как ни в чём не бывало взламывает ретранслятор только для того, чтобы скинуть мне ссылку на профиль в распространённой сети для интимных переписок. Что ты, высший класс!"              Когда доктор глубоко выдыхает и снова смотрит на свои реплики, ему стоит больших усилий не стереть эту запись тут же, надеясь, что Хан не успел прочитать. Останавливает только мысль, что в обратном случае всё это будет выглядеть ещё хуже.              На этот раз курсор молчит целую вечность, за которую Боунс успевает тридцать три раза пожалеть о своей вспыльчивости. И даже приписать ещё ниже:              "Впрочем, знаешь, что? За..."              И стереть это "за" вместо того, чтобы дописать "бей".              Когда доктор начинает стирать и своё "знаешь, что?", курсор вырывается из-под его контроля.              "Доктор", – оставляет за собой он, стирает и начинает снова. – "Леонард. В случае моей гибели вы бы узнали о ней. У меня есть немного настроек на этот счёт, и, поверьте, у моего трупа не будет причины скрываться. Но я искренне не ожидал, что информация о том, что этого ещё не случилось, будет для вас так важна... Я счастлив слышать, что дорог вам, и мне жаль, что я заставил вас волноваться. Простите меня".              Пока Боунс по третьему разу перечитывает текст – и в третий раз обнаруживает, что нет, извинение от мистера Все-Мне-Должны ему не привиделось – курсор оживает снова.              "Насчёт программы: я изменил основной код. Её наличие на личном компьютере одинокого космонавта не вызовет вопросов. Если кто-то попробует написать любому реальному пользователю, она будет работать обычным образом. Но нужная последовательность знаков в окне поиска запускает написанную мной подпрограмму, вместо серверов сети отсылающую ко мне. Через цепочку периодически меняющихся промежуточных узлов, естественно. Сейчас я могу гарантировать безопасность соединения, потому что сам жил в этой комнате и вмешивался оттуда в трафик с планеты Сторейджа месяцев восемь назад. Но "Энтерпрайз" использует другие каналы. Программа, которую я создал, позволит оставаться на связи и там. Вы можете скопировать установщик из терминала".              Взгляд Маккоя цепляется за "в той же комнате". Глюк системы, из-за которого Джим и менеджер спорили сегодня, вдруг сразу становится понятен. А курсор тем временем перескакивает на строчку ниже.              "Что же до моих способностей доставлять удовольствие через текст... Мы можем их проверить".              На этом предохранитель в голове доктора сдаётся. Слишком много всего для пятнадцати секунд. Ему нужно выпить. Или хотя бы – посидеть спокойно ещё пару минут, чтобы всё уложить в голове.              С утра он готов был смириться с тем, что пойдёт по стопам пресловутого Хатико и будет вечно ждать мёртвого человека. Вечером мистер Я-Не-Предполагал-Что-Всё-Так-Серьёзно дарит ему способ связи через крякнутую программу для текстового порно и долго объясняет, что это не то, что он подумал. И так, между делом, предлагает использовать её по назначению.              – Ох, ну пожа-а-а-алуйста... – раздаётся за стенкой высокий женский стон. Доктор Маккой отмечает, что в прошлые разы голос был другим, и смиряется с мыслью, что спокойно посидеть ему не дадут.              "Только не говори, что ты сейчас серьёзно".              "Почему нет? Я скучал по вам, Леонард".              На этом доктор Маккой выпадает в осадок окончательно. Интонация обычного "я ждал вас" охотно наслаивается на новое признание.              Фотография левого предплечья снова выходит на передний план.              "Вы узнали меня по рукам? Тогда, на Танаане?"              Что ж, доктор должен признать, это выглядит как неплохой перевод темы. Он не видит смысла врать.              "Догадался-таки".              "Всего лишь вспомнил, что именно вам было видно, прежде чем вы вскочили со стула. Но почему вы запомнили их, Леонард? Вам нравятся руки?"              Ну вот, теперь они говорят о фетишах.              Снова.              И доктор Маккой по-прежнему не имеет никакого понятия, что отвечать.              Эти руки занимают одно из центральных мест в коллекции его Памяти. Воображение то и дело в мельчайших подробностях рисует их во снах. Они касались Боунса так бережно, как будто боялись сломать – и они могли. Они держали его на грани между желанием и экстазом, бросали за эту грань и поднимали обратно. Но запомнил их доктор Маккой не поэтому. И ему совсем не хочется напоминать о временах, ставших тому причиной.              Сложность в том, что доктор не любит лукавить. Не только с мистером Я-Честен-С-Теми-Кто-Честен-Со-Мной. Ни с кем.              "В принципе – нет, не думаю, – осторожно печатает он. – Это профессиональное. Невольно запоминаешь то, с чем часто работаешь. Пропорции, травмы. Рисунок вен".              Боунс готов к тому, что эти слова всколыхнут волну неприятных эмоций. К агрессии в ответ. К отсутствию оного. К чему доктор Маккой не готов – так это к появившемуся на экране:              "Нравятся ли вам мои руки, Леонард?"              Боги. Доктору даже не нужно смотреть на фотографию, чтобы предплечья Хана встали перед глазами. Волна жара окатывает тело, но одновременно почему-то мурашки бегут по коже.              "Да. Да, мне они нравятся".              Голодный рык за стеной так легко спутать с ответным. Или – со своим.              "Что они делают? Тогда, когда нравятся вам больше всего?"              Доктор Маккой падает лицом в ладони.              "Боги, парень, тебе правда хочется это зна"...              Курсор вырывается из-под контроля Боунса раньше, чем он успевает закончить.              "Да, Леонард".              Грудь заполняет тяжесть, а в паху созревает ком. О, доктор слишком хорошо знает это чувство – оно не в первый раз возникает с мистером Я-Вас-Услышал. Тело в огне, а дышать тяжело от протеста. Тонкая грань между "Да пошёл ты к чёрту!" и "Боги, ещё!"...              В этот раз чашу весов склоняет курсор, медленно добавляющий: "Я правда хочу это знать". И вот уже резкий приказ становится больше похожим на просьбу...              Пока Боунс, глядя в пространство, безуспешно пытается выбрать лучшую картинку из множества, строка становится на слово длиннее.              "Пожалуйста".              Доктор, заметив, захлёбывается воздухом. Хан просит.              Хан его просит...              "Боги, да я сам не знаю! Мне нравится, когда"...              Доктор зависает, пытаясь найти слова. Не находит. Стирает "когда".              ..."что угодно".              "Вам нравится, когда я провожу ими по вашим плечам?"              Плечи Боунса тянет от воспоминаний. Только тут до него доходит, что рубашку он так и не надел. Доктору совершенно плевать.              "Чёрт возьми. Да".              "А когда я спускаюсь на грудь? Что приятнее: когда я с нажимом глажу ладонью или когда тихонько трогаю пальцами только соски?"              Боунс зажмуривается, тихо замычав. Обнимает себя руками.              Прижимает скрещенные предплечья к груди – чтобы не так горело от ощущения прикосновений, которых не было.              "Да, Хан. Не знаю. Всё – хорошо".              "Ох, Леонард, называйте меня так почаще. Вам нравится, когда я провожу пальцами вдоль ваших рёбер и веду ими ниже, чтобы погладить пресс? У вас замечательный пресс, доктор".              А ещё у доктора горят щёки и впечатляюще стоит между ног, и он не может изгнать из-под век картинку о том, как выглядел в синем свете экрана пресс мистера Древнегреческого Изваяния. Боунс глубоко выдыхает, отчаянно пытаясь сосредоточиться и вытянуть из потока мысленных образов хоть что-нибудь, чтобы не повторять одни междометия...              "Твой тоже, Хан, – печатает он слегка невпопад. – Да, мне нравится это. И как ты идёшь ещё ниже и дразнишь меня, прежде чем коснуться. И как обхватываешь ствол. И как водишь рукой, почти не сжимая. И тяжело дышать, сжимаясь на твоих пальцах, мне тоже очень нравится!"              Боунс и сейчас тяжело дышит, выбирая слова. Потом ему будет стыдно за каждое. Но это будет потом.              Ритмичный женский визг за стеной, похоже, подходит к крещендо, но доктор почти не слышит его, ожидая движения курсора.              Ничего, кроме собственного дыхания в этой жаркой картинке, не слышит.              "Вы нетерпеливы, Леонард. Я польщён, но не хочу торопиться. Как вам нравится, чтобы я дразнил вас? Не хотите предложить что-нибудь?"              Боунс теряется в образах и ощущениях, вспоминая то, что было, и не отличая это от того, чего не было. Ему бы хотелось многого – очень многого! – но выразить это словами...              "Чёрт, Хан, это слишком. Прости, – печатает он. Выдыхает. Вдыхает опять. – Чего бы ты сам хотел?"              "Всё в порядке. Как вы на то, чтобы, спускаясь, я провёл рукой мимо, погладил по внутренней стороне бедра?"              Доктор борется с первой пришедшей в голову мыслью: "И это всё?" Подумав ещё, бороться перестаёт.              "Это – то, чего ты хочешь?.."              "Я хочу, чтобы вам нравилось. Это единственное, чего я действительно хочу. Остальное взаимозаменимо. Вы можете сказать мне "нет", если что-то идёт не так. Вы можете предложить что-то своё. Только не терпите. Никогда не терпите со мной".              Жар с лица доктора перетекает ещё и на шею. Удивительно, но это признание не только распаляет, но и здорово успокаивает. Доктор Маккой даже не подозревал, что трясёт его не только от возбуждения.              Но об этом он тоже подумает потом.              "Были бы мы рядом, я бы тебя обнял. Ладно, парень, тогда вперёд. Мне нравится".              "То, как я медленно поднимаюсь по бедру?"              "Да".              "А если я перейду на перинеум? Поглажу пальцами?"              "Будет отлично".              "Стоит ли мне сделать это, едва касаясь? Нравится ли вам щекотка? В этом чувствительном месте она останется с вами надолго. И, если я сижу между ваших ног, вы не сможете там почесаться. Разве только попросить меня... Или лучше, напротив, нажать посильнее?"              Это что-то новое – ни того, ни другого они раньше не делали. Хан фантазирует. И от этих фантазий у Маккоя бешено колотится сердце. Он может представить себе ощущения. Идея с нажатием кажется приятной: доктор понимает, что опосредовано это может воздействовать на простату. Но то, что мистер Заболтаю-Кого-Угодно описывал до этого... Боунс никогда не думал о щекотке как о чём-то возбуждающем. Доктор не знает, как она бы воздействовала на него в реальности. Но теперь он уверен, что так просто от этой мысли не отвяжется.              Он, полностью открытый перед Ханом. Хан, изводящий его прикосновениями, которых и слишком много, и слишком мало. Широкие ладони с музыкальными пальцами, от которых зависит, сколько продлится кусачее послевкусие...              "Щекотка. Я не знаю, понравится ли. Но мне интересно попробовать".              "Вы бы хотели, чтобы я проверил вашу чувствительность к ней и в других местах? На внутренней стороне бёдер? Коленях? Сосках?"              Стоит ли говорить, что по мере проявления на экране названий, все области тела начинали зудеть? Боунс неосознанно проводит по плотным брюкам, прогоняя первое ощущение, но... не трогает остальные. Ему и правда интересно, что будет. Когда одно возбуждение смешается с другим... Только штаны всё-таки расстёгивает. На поверхности планеты они у него одни.              Становится несколько легче. Достаточно, чтобы доктор вспомнил, что надо бы что-то ответить.              "Да. Я хотел бы. А ты"...              Доктор Маккой замирает, по-прежнему не решаясь выдать хоть что-то из области "никогда не было, но не давало спать". Хотя после памятной лекции по технике безопасности подобных картинок набралось множество. Хотя Хан, судя по всему, это делает...              "Да, Леонард?" – оживает курсор, так и не дождавшись продолжения.              И до Боунса доходит, что поздно идти назад. Он выхватывает из яркого вороха случайную идею и пытается записать её раньше, чем снова споткнётся о нерешительность.              "Тебе бы хотелось проверить щекотку на коже ствола? Или немногим ниже головки?"              Что ж, дописать Боунс успевает. Вопрос – хорошо это или плохо.              Он боится смотреть на эту фразу, но при этом не может оторвать от курсора глаз.              "Конечно", – являет он без всяких вопросов.              И, пока Боунс в очередной раз выдыхает, добавляет чуть ниже:              "Вам бы понравилось, если бы я при этом намочил кожу? Если бы от движения воздуха это касание заявляло о себе снова и снова? Как думаете, у меня к тому времени была бы возможность собрать влагу с вашей головки?"              Текст плывёт перед глазами доктора, растворяясь в мареве представлений о том, как бы это выглядело. Как бы это чувствовалось... Боунс стонет, изо всех сил сжимая колени.              "Издеваешься? Я с тобой здесь сейчас не касаясь себя закончу!" – печатает Боунс. А потом перечитывает, что написал.              Ужаснуться не успевает.              "Вы на самом деле так близко, доктор?"              Боунс горько усмехается. Об этом он врать точно не станет.              Сопротивление бесполезно. Конечная станция. Фьють.              "Да".              "Тогда коснитесь себя, – не то требует, не то просит, не то просто советует экран. – Проведите по стволу, не сжимая. Как вам нравится, чтобы делал я".              У доктора Маккоя сердце пускается вскачь, жар крови стучит в ушах, а по спине несутся мурашки.              Останавливает одно.              "Неудобно же будет печатать".              "Вам и не нужно. Говорить буду я. А вы постарайтесь следовать. Хотите?"              "Дьявол. Да".              "Сделайте, как я сказал. Потом двиньтесь назад, оттягивая крайнюю плоть. Потрите большим пальцем под головкой. Я помню, вам нравится это... Проведите ладонью вверх снова, сжимая сильнее. Должна была выступить капля – разотрите её. Спускайтесь спирально большим пальцем"...              Хан меняет скорость письма, явно подстраиваясь под своё понимание темпа. И, хотя он не предлагает ничего сложного, ничего, чего бы Боунс не делал бы сам, – доктору сложно не кусать губы. Слишком горячо. Слишком остро...              ..."Сожмите головку в кулак. Ждите, не двигайтесь... Теперь подайтесь глубже"...              Боунс тяжело дышит и жмурится, смаргивая слёзы. До него с ноткой паники доходит: Хан не видит его. Не видит, какой эти действия производят эффект. Как он узнает, когда надо остановиться?              Чёрт возьми, на сколько ещё доктора хватит?..              ..."Откройте снова головку. Готов поспорить, она сейчас очень яркая... Указательным пальцем коснитесь уретры. Проведите плоскостью ногтя вниз по уздечке, и"...              Дьявол. Ни на сколько.              Боунс жмёт ладонью левой руки по случайным кнопкам клавиатуры, надеясь, что хоть какой-то сигнал пройдёт, Хан заметит и перестанет печатать. Следующую инструкцию благополучно забивает поток абракадабры, и доктор стучит по клавишам, наплевав на заглавные, знаки и всё остальное...              ..."хпн не мгу болбше".              "Дввайте", – приходит ответ.              И доктор, упёршись лбом в столик, толкается и толкается в кулак, всё крупнее вздрагивая от остроты тактильных сигналов, пока скрутившийся в животе узел не лопается, не разлетается рывками в разные стороны, не сбивает с дыхания – и Боунс не сползает без сил на паркетный пол.              Жёлтые полосы света от фонарей, пробивающиеся между плотных штор, едва заметно качаются на потолке. Кроме стука в ушах и своего тяжёлого, хриплого дыхания доктор не слышит ничего. Может, у парочки (троечки?) за стеной тоже уже всё закончилось. Может, он просто оглох.              Когда он садится снова, на экране – новый вопрос.              "Как вы, Леонард?"              Не желая заставлять Хана нервничать, Боунс дотягивается до рубашки, чтобы по-быстрому протереть руку и пол ей. Удобнее подтягивает клавиатуру.              "Я всё. Как ты сам? Должен ли я сказать тебе ещё что-нибудь, чтобы"...              Боунс зависает, пытаясь подобрать слова. Обнаруживает, что не в курсе, действовало ли это всё на мистера Чтобы-Вам-Нравилось в принципе...              "Не стоит, я тоже закончил".              О как.              "Давно?"              "Примерно в момент, когда вы спросили у меня разрешения".              Боунс поражённо застывает.              Правда, спросил. Какого чёрта он это сделал?!              Но... разве не предполагалось, что...              Нет – озаряет доктора вдруг – не предполагалось. Хан просто собирался вести его, пока так или иначе бы всё не закончилось, и доктор бы не дал ему понять, что руководство больше не требуется. Он же прямо сказал, что не придётся печатать...              И... всё произошло так, как произошло. Не только для доктора. Для них обоих.              Хан совершает курсором пять пыжков вверх, чтобы исправить первую "в" на "а". Перфекционист...              "Нравится командовать?" – текстово то ли ворчит, то ли язвит Боунс, спасаясь от падения в бездну самоуничижения.              "Нравится. Но ещё больше нравится, когда инициатива – ваша".              Доктор Маккой борется с желанием снова уронить лицо в ладони.              Спасибо за уточнение, дружище, мне точно стало легче!..              Впрочем, доктор сам нарвался на честность.              "Что теперь?" – набирает он и перебирает по столу пальцами.              "Если бы вы были рядом, я бы вас обнял, – отвечает экран. – Поговорите со мной ещё?"              Если бы они были рядом, доктор Маккой не отходил бы от него ещё пару часов. Как безумно хотелось тогда, на Танаане. Теперь долг не гнал бы Боунса прочь. Теперь он мог бы сколько угодно гладить светлую спину, вспоминая смазанные узоры. Теперь у него было бы время тихо шептать глупые важные вещи. О том, как мистер Скромность нравится Боунсу. Как он уважает его за самоконтроль. Какой ценной кажется его нежность. Чтобы мистеру Я-Не-Ожидал-От-Вас-Привязанности больше даже не приходило в голову, что он может не быть дорог Маккою. Может, доктор бы даже заснул рядом с ним...              Может, когда-нибудь всё это ещё случится. А пока у них есть только общий текстовый файл на двоих. Впервые за долгое, долгое время.              "О чём ты хочешь поговорить?"              "О чём угодно. О жизни. О работе. О том, что вам интересно".              Боунс вдруг чувствует себя снова на уроках стандарта, когда приходится выбирать тему, отрабатывая лексику. Всякие там "офис", "хобби" и прочее... Он вдруг понимает, как мало они с Ханом общались. Нормально, как люди делают – без всего этого пафоса о судьбах мира...              Боунс вдруг понимает, что очень мало общается таким образом с людьми вообще. Не только с мистером Я-Вам-Расскажу-Откуда-Готовилось-Маркусово-Нападение.              Что ж, как выясняется, жизни у доктора Маккоя нет. Но и о работе говорить совершенно не хочется. Ни к чему грузить Хана рутиной, хоть медицинские вопросы он, может быть, и поймёт. Но что тогда? Не о фильмах же двадцатого века им разговаривать?              "Стоп, погоди," – вдруг осеняет Боунса. Он замечает, что написал невпопад, но мысленный порыв не стирает. – «Матрица» ведь вышла уже после Евгенических войн? Что, навёрстываешь упущенное ещё и по части популярной культуры?"              "Можно сказать и так. Я часто ставлю что-нибудь фоном, когда один. И даже мне иногда приходится отдыхать".              "Ну, и... как тебе?"              "«Матрица»?"              "Например".              "Мне понравилось. Правда, я считаю одну из оригинальных версий концовки сценария – про две "комнаты" в Матрице, одна из которых – "реальный" мир, её перезагрузку после "победы" людей и то, как Нео оказывается одной из программ, созданной давать людям надежду, – более сильной, чем то, что в итоге вышло на экран"...                     Они говорят до глубокой стандартной ночи – на планетке города Сторейджа местные сутки успевают перевалить за полдень. Обсуждают фильмы. Книги. Разницу в восприятии одних и тех же вещей с точек зрения современного землянина и индуса двадцатого века, а также тогдашних американцев, с культурой которых Хан по юношеским годам в лабораториях был знаком. Доктор Маккой сам не замечает, как расслабляется. Просто в момент, когда ему всё-таки приходится сознаться в слабости плоти человеческой и пожелать мистеру Волку-Одиночке-Пожалуйста-Поговорите-Со-Мной спокойной ночи, его уже не волнуют ни стыд за происходившее раньше, ни неуверенность, ни неясная тревога. Просто, когда он устраивается на непривычном гостиничном матрасе, в груди гнездится тёплое, радостное удовлетворение. Когда он в последний раз испытывал это чувство?              Когда ему в последний раз после секса – какого бы то ни было – вообще становилось так спокойно?              Доктор Маккой успевает вспомнить, что в его тематической лекции вывод из состояния гормонального и эмоционального всплеска через общение назывался термином "aftercare". И подумать, что если мистер Говорить-Буду-Я делал это специально, то честь ему, хвала и большое спасибо. А если нет, то честь, хвала и спасибо его скуке, заевшему одиночеству, чувству прекрасного или чему угодно ещё, что подкинуло Хану идею просто поболтать по-человечески. Видят местные боги, доктору не хватало этого.              И с этой мыслью Боунс проваливается в сон.                                          – Какой-то ты сегодня довольный, – приветствует доктора Джим, столкнувшись с ним на лестнице по дороге на точку сбора. – Что, неужели полезное ископаемое из саркофага всё-таки до тебя добралось?              – Ой, ты серьёзно? Как будто я не могу быть довольным после выходных и сам по себе! – ворчит Боунс.              – Можешь, конечно, – соглашается Джим. – Но вот бываешь ли?              Доктор предпочитает проигнорировать его комментарий. Во-первых, потому, что не любит лукавить. Во-вторых, потому, что не хочет укреплять веру Джима в то, что без мистера Вы-Всегда-Беспомощны-Передо-Мной Боунсу и увольнительная – не увольнительная. Насколько Боунс уже выяснил для себя, это не так. Если бы не ребята за стенкой, вечер и без сообщения от мистера Выберу-Каламбур-Под-Ваше-Имя можно бы было назвать удачным.              А только сейчас под дождевиком у доктора пятна на рубашке, и карман тянет флешка с программой, с которой больше не придётся гадать, встретит ли Хан Боунса в его следующий отпуск. С которой для того, чтобы мистер Полезное-Ископаемое-Из-Саркофага мог добраться до доктора, Маккою вообще больше не обязательна увольнительная.              И, терпя беззлобные подначки лучшего друга по дороге назад, к любимой работе, Боунс не может не признать: он в кои-то веки счастлив.