Семь нот блаженства

По прошествии ужина, который по ощущениям Мелиссы длился больше вечности, они с Дюком наконец вернулись в их личный райский уголок. Невзирая на усталость, ознаменованную концом дня, Мелисса решительно спешила к их постели и в итоге плюхнулась на мягкие подушки, раскованно, в безусловном доверии отдаваясь его прикосновениям: она ждала слишком долго, даже вытерпела его безжалостные поддразнивания, лишь бы снова почувствовать это внеземное ощущение восхождения на облако седьмого неба. Дюк, не теряя более времени, мигом навис над девушкой и принялся стягивать сшитое когда-то им самим платье, но медленно — отчасти от не дающего покоя чувства собственного достоинства, а отчасти от невыносимого трепета к своей возлюбленной. Как бы Дюк ни старался сохранить свои стойкость и равнодушие за извечно напряжёнными чертами лица или ставшим его личной визитной карточкой мрачным образом, Мелисса всегда оставалась в его глазах нежным цветком, что мог закрыться от любой резкости в свою сторону; хотя, забегая вперёд, стоит сказать, что этой ночью он планировал вдоволь исследовать границы её робости. Мелисса поймала себя на том, что в определённый момент отреклась от реальности и вместо того, чтобы осмысленно реагировать на жаркие следы, уже оставленные его проворными ладонями на её плечах, груди, талии, животе и бёдрах — словом, повсюду, — заворожённо смотрела, как Дюк, разобравшись с её платьем и нижним бельём и отбросив их куда подальше, вперил в неё свой взгляд карих глаз, которые ещё полчаса назад искрились смесью ревности и злобы, стоило особо угодливому мужчине-хостесу, признав в Дюке наследника фамилии Силафф, поцеловать ладонь Мелиссы и улыбнуться ей во все тридцать два зуба при входе в ресторан. Однако всякий раз, когда границы их личного мира сужались до них двоих, лёд в глазах Дюка незамедлительно оттаивал, словно позволяя своей возлюбленной окунуться с головой в его скрытые ото всех озёра под названиями «Любовь» и «Нежность». Но желанный ожог, вызванный на сей раз касанием его губ, вновь пробудил Мелиссу от сладких грёз. Такой же жаркий рот касался всего, что успели изучить руки: Дюк неторопливо и мягко намечал дорожку из почтительных поцелуев на теле девушки, пока его пальцы, предвкушая сладостное продолжение, оглаживали внутреннюю сторону бёдер. Безусловно, прикосновения Дюка, такие родные, такие знающие, такие обескураживающие, и без того заставляли Мелиссу таять; только его ловкий и подкованный язык мог превзойти их и поднять её температуру внизу живота до схожей с той, при которой свистит чайник на плите. Рука вновь возвратилась к подбородку Мелиссы и обхватила его в безмолвном призыве обратить девушку внимание на него. Продолжая начатое, парень с лёгкостью пера провёл большим пальцем по её персиковым приоткрытым губам, а затем им же еле ощутимо коснулся кончика носика Мелиссы. — Тебе бы не помешало быть чуть раскрепощённее, не думаешь? Для меня это важно, знаешь ли, — последняя фраза Дюка прозвучала чуть тише, ведь содержала в себе уязвимость, к проявлению которой до сих пор не мог окончательно привыкнуть. Его задумчивость, однако, моментально сменилась ехидством, нашедшее своё выражение в ухмылке. — Я к тому, что ты получишь желаемое, если будешь со мной откровенна. Щёки Мелиссы сделались пунцовыми. Сказать что-либо своему любимому в подобный момент слабости всегда было для неё невыносимой пыткой, а все грязные фразочки, которые только доводилось произносить Дюку, проходили мимо её чувствительных ушей, ибо она от нестерпимого смущения закрывала уши; сейчас же Дюк требовал от неё невозможного — пасть перед ним ещё на несколько ступеней ниже. Завидев волнение на лице девушки, парень лишь подлил лишнего масла в огонь — даже сказанные им слова не были в состоянии умалить то откровенное возбуждение, вызываемое его же кончиками пальцев на коже её бёдер: — Просто говори, что приходит тебе в голову. Не парься лишний раз. «Легко ему говорить», — наверняка подумала бы Мелисса, если бы не прохладное дуновение ветерка, коснувшееся её разгорячённой промежности и сумевшее выкрасть из её горла жалобный стон. Дюк нарочно дул в сторону её клитора, точно дожидаясь первых пошлых фразочек, которые она скажет своим обычно непорочным ртом. — Прекрати! — лишь вырвалось из неё, когда она в хилом протесте забарабанила ногами по его спине. И Дюк прекратил, но отнюдь не скрасил ситуацию: вместо горячо ожидаемых ею ласк парень просто отстранился и посмотрел на задыхающуюся от желания Мелиссу самым невинным взглядом, который он только мог воспроизвести. — А ты чего-то хочешь? — по его наигранному соответствующему тону девушка могла только убедиться в том, что её возлюбленный всего-то издевался над ней. И тогда былому терпению Мелиссы пришёл закономерный конец. Она наплевала на свой собственный стыд, рамки приличия и выпалила всё, что думала в этот момент. — Я хочу, чтобы ты трахнул меня своим языком. Да-да, господин Силафф, именно что трахнул! И трахал до тех пор, пока из моих глаз искры со слезами не полетят, до тех пор, пока я не буду достаточно дрожать, чтобы ты засунул в меня свои невъебически длинные пальцы и отфингерил до пиздецки обильного оргазма, прям как в порнухе! А теперь затыкайся и приступай к действиям, идиот. Понятно? После подобного монолога даже Дюк на миг обомлел и в редкой для себя растерянности размышлял о дальнейших своих действиях. — Ух ты, какая дерзкая малышка. А ты могла бы потягаться со мной в грязных разговорах, не находишь? — проговорил в искреннем восхищении парень. Он хотел сказать что-то ещё, но рука Мелиссы, обхватившая его затылок и стремительно приблизившая его к своему истекающему лону, заткнула Дюка полностью. — Ага-ага, это всё потом. На эту ночь ты услышал мои пожелания. Дюк решил не медлить, потому его язык начал немедленную атаку на её сверхчувствительный клитор. Характер его прикосновений разительно отличался от начальной и размеренной прелюдии: сейчас парень стремился как можно быстрее доставить свою возлюбленную на вершины оргазма, возмещая чуть ранее оказанные им поддразнивания без подведения к удовлетворению. После многочисленных вздохов и всхлипов отчаянного ожидания в спальне раздался умоляющий стон. В порыве страсти Мелисса изогнулась, прикрыла глаза и сжала свободной рукой простынь так крепко, как никогда не держала. Успевшие вспотеть бёдра толкнулись навстречу быстрым, ловко меняющим своё направление движениям языка Дюка. Задрожавшие пальцы девушки потянулись к лону, дабы подвести себя к оргазму ещё скорее, но парень строго отвёл её ладонь, даже не поддавшись на жалобный скулёж. — Вставь их сейчас же, молю, — простонала она уже не так твёрдо, раздвигая ноги ещё шире. На кратковременное удивление Мелиссы (ведь позже ей уже некогда более удивляться), Дюк послушался её; чувственных стонов стало намного больше, стоило девушке ощутить, как два его пальца целиком проникли внутрь её лона и с жестоко интенсивными толчками вынуждали её кричать всё громче. Умопомрачительный оргазм обрушился на Мелиссу вместе с потоком прозрачной жидкости, пролившимся не хуже дождя спустя месяцы засухи; звонкие стоны девушки ещё несколько секунд отдавались от белоснежных стен спальни. Лишь замолкнув и приподняв голову, девушка с неловкостью обнаружила, что кончила на его одежду, и залилась новым слоем румянца. — Это всё твоя вина, балбес ты эдакий, — сумела она возразить, невзирая на умеренную дрожь в своём теле. — Ну и пусть, — удовлетворённо вздохнул Дюк и, сняв покрытую сквиртом рубашку, устроился рядом с ней на постели и расслабился в ласковых объятиях.