deliverance

      Он тихо, на цыпочках ступает по красному ковролину, ровно устланному в длинном коридоре общего здания в олимпийской деревне, где располагались разом спортсмены из всех сборных, присутствующих здесь. Шагает так, будто проносит под мышкой что-то запрещённое, но кроме спортивной куртки там ничего нет, периодически оглядывается и, кажется, еле дышит, боясь издать хоть какой-то звук в глубокой ночи.       Своя комната то давно закрыта на самый надёжный замок — ключ-карту. Коньки хорошо спрятаны, спортивный инвентарь засунут в такие разные уголки жилого помещения, что даже самому их хозяину приходилось потрудиться над их поисками. Безопасность превыше всего.       В небольшое окно, как в подъездах русских и таких родных панельных многоэтажек, пробивается бледный, но яркий лунный свет, из-за чего верно был виден путь впереди.       Хоть не врежется наотмашь громко в стену. Плюсы в этом есть. Не разбудит сладко спящих спортсменов, отдыхающих после своих произвольных сегодня. Комплект медалей на мужскую одиночку был окончательно разыгран, и дальше перед ними лишь приглашения на показательные. Петя тихо хмыкает на эту мысль: он всё ещё сомневается в том, что его хоть куда-то пригласят вообще. Но с несправедливостью и нечестным судейством в спорте он смирился и, как шутили болельщики после пройденной олимпиады в телеграм-чатах, магний отныне — его верный и самый надёжный спутник. Хоть он ничего и не пьёт из успокоительных, с ним лишь его разум, который он может успокоить в нужное для него время. Олимпиада это доказала.       Пëтр почему-то резко останавливается перед окном, в которое участливо смотрела полная луна. Её цепкие невидимые лапы будто пленили, утешая, оглаживая распущенные и непослушные волосы, руки, что сегодня творили историю и впечатывали на долгую его имя в олимпийскую сборную этих лет, тело, которое так покорно принимал лёд, откатывающее на максимальном доверии и спокойствии программу, лицо… всегда безупречное и артистичное. Ноги, мощные, накачанные, что в коньках были больше времени, чем в обычной и удобной обуви. Живущие одной лишь твёрдой мечтой. Аристократ, коим успели окрестить его российские поклонники. Но холодная и пустая планета, окружённая звёздами, в этот миг стала роднее, чем его собственная мама. Успокоила, погладила, отметила его сильнейшие стороны своим светом и неосязаемо будто кивнула, намекая на то, чтобы проходящий мимо спортсмен шёл туда, куда изначально хотел.       У Луны такой долг. Поддержать, чтобы на душе не было так больно и разбито, хотя бы на мнимую секунду, но успокоить. Пётр послушался и пошёл дальше по коридору, который больше не казался таким пугающим в темноте, а, наоборот, светлым, настолько, что на дверях теперь были видны номерки.       И он шёл, перебирая внимательным взглядом каждый из них, пока не зацепился глазами за самый ему сейчас нужный.       Тихонько постучался одними костяшками пальцев. В ответ — ничего, как казалось, пустота, но еле уловимое слухом копошение выдавало то, что хозяин комнаты не спит в столь поздний час. И даже не собирался, как понимает Гуменник.       — Илюша? — шепчет Петя, утыкаясь губами в белую дверь. Не получив в ответ никакого результата, тот нажимает на ручку, и дверь открывается, стоит лишь немного надавить.       — Илюша? — всё также тихо повторяет, прикрывая за собой дверь. Облизывает от волнения и кусает передними зубами губы в попытках их смочить. Вредная привычка.       Ответом ему служит сгорбленная мускулистая спина человека, сидящего на холодном полу. Затылком к двери, лицом к своей кровати с окном сверху, где в небе еле-еле виднелись звёзды, и Петя впервые видит его настолько слабым и уязвимым. Будто подставляет себя под незримый удар. Только — чего?       — Зачем? — Илья явно пытается подавить дрожь в голосе, и говорит так тихо, что в комнате отбивается эхом от стен так, будто это чьё-то тяжёлое дыхание.       — Зачем — что? — Гуменник подходит ближе, набрасывает на его плечи свою голубо-белую куртку ака форму нейтральных спортсменов, чтобы не было так холодно, и медленно усаживается на пол боком к его спине. Он понимает то, что если Малинин сидит вот так, значит, не хочет, чтобы кто-то видел его лицо. А Пëтр не из тех, кто будет заставлять.       А ещё он понимает, что сидящий рядом — по своей натуре нежный и тёплый. И об него хотелось бы долго греться, но именно сейчас Илье нужно было чужое тепло, чтобы согреться самому. И поэтому его из комнаты не попрёт с руками и ногами восвояси.       — Пришёл, — ему тяжело даются слова. — Зачем ты это сделал?       «Уже не скрывает дрожь в голосе, это хорошо», — подмечает для себя Петя и ставит галочку на одном из многочисленных пунктов в его голове. А цельный план со всеми подпунктами и случайными, мимолётными коррективами на тетрадных полях в клетку — «попытаться из такого состояния вытащить». Он не раз успокаивал своих товарищей по катку после неудачных прокатов и примерное представление имел. Но сейчас в голове почему-то перекати-поле, где нагло обосновалась обезьянка с тарелками — одна из любимых гифок Дикиджи в телеграме, когда приходила пора попыток разобраться в прокатах на сезон. Ничего, подействует по зову сердца. Оно же должно сказать что-то дельное, такое, чтобы душу цепляло. На то это и сердце.       Он — как кот. Только сейчас больше походил на брошенного и побитого мнимыми золотыми медалями от его болельщиков.       — Тебе не нужно сейчас быть одному с собой, — Гуменник придвигается ближе и начинает аккуратно массировать плечи. На первое прикосновение Илья вздрагивает, напрягается и почти агрессивно шипит, но потом, сдавшись под мягким напором тёплых рук, расслабляется.       Он хочет разделить с ним его боль и хоть как-то, но помочь. Видел же всё из раздевалки — неудачный, мягко говоря, прокат с несколькими падениями и сорванными прыжками в бабочки, руки, что закрыли лицо человека после проката, который решил сдаться и проиграть самому себе и его жалкий, брошенный взгляд в КиКе на своего же отца и по совместительству тренера, в котором так и читалось: «прости, что не оправдал надежды всего мира». Где просто собралась вся боль.       Четвертной аксель пока был не для Олимпийских игр, как начали считать фанаты сразу же после прокатов. Даже не в представлении великого фигуриста, у которого не было конкурентов, который был на голову выше… был. А сейчас, в эту ночь, мир обсуждал позорное восьмое место в его карьере, когда все болельщики в мире фигурного катания знали его, как бесспорного олимпийского чемпиона. Но даже здесь сработало жестокое, выгравированное позолоченное правило: фаворит никогда не выигрывает.       Илья чëтко помнил Олимпиаду 2022 года. Серебряную, но великую Александру, нервный срыв и её несбывшуюся мечту о золоте Олимпиады, четвёртую, сломанную Камилу с невероятным по масштабом допинг-скандалом, утончённую новую олимпийскую чемпионку Анну с грустными глазами, обнимающую салфетницу — но медаль, сокровенная и самая драгоценная была, к сожалению, всего лишь одна на пьедестал. Помнил и то, как искренне не хотел её повторения в этом турнире. Всегда покорный, тёплый лёд международных соревнований его с радостью принимал. Сегодня решил, что его пора отвергнуть. Чудеса в современном спортивном мире, конечно же, не случаются. Только спокойные, собранные нервы в нужный момент. И у него это не получилось.       Он всего лишь хотел вписать себя в историю фигурного катания. Заявил семиквадку, в которой был его фирменный четвертной аксель, и в короткой программе всё шло как по маслу — от себя он ждал лишь медали, личной, не той, что уже была получена в командном турнире, пусть и золотая. Личная — это другая. Это было бы победой над самим собой, над пределами человеческого тела. Его имя вписали бы в книгу рекордов Гинесса, и оно осталось бы там надолго, как то самое напоминание о творце невозможного. Был этот коронный прыжок выигрышным — а стал его самой большой ошибкой.       Но грезить об олимпийском золоте это одно. А упасть с высокой, проложенной в гору дорожки тогда, когда много лет с самого детства усердно работал ради неё, было невыносимо больно и тяжело. Будто на каждое плечо одним резким взмахом закинули по два мешка кирпичей и заставили нести это в гору.       Петя думает, что пора бы перестать молчать. На самом деле, пора было бы на том моменте, когда на его TikTok странице появились первые депрессивные репосты. Но они тогда не были даже знакомы, в чëм он точно уверен.       — Боги ведь тоже падают с небес, верно? — надломленным, заплаканным голосом тишину первым разрезал мелко дрожащий и выбравшийся из тëмного болота своих мыслей Илья.       Гуменник только сейчас осознаёт то, что он всё это время беззвучно плакал. Желание его обнять, прижать к себе и оградить от всего жестокого мира где-то под пледом с горячим чаем и итальянской пиццей в геометрической прогрессии лишь усиливалось.       — Ты, в первую очередь, — человек. Всё ещё имеющий право на то, чтобы проиграть, даже олимпийскую медаль.       — Я подвёл всех, — Малинин роняет лицо на поджатые к груди колени. — Они верили в меня. Я был их надеждой. Олимпийской.       — Это было их ожиданиями, — Петя всё ещё спокойно и здраво рассуждает, продолжая пальцами пробегать по спине, плечам и шее, понимая, как тому сейчас необходим хоть какой-то тактильный контакт, ловя чувствительными подушечками чужую дрожь. — Тебя ещё ждёт Франция. И там ты покоришь семиквадку. И аксель свой любимый. А может, к тому времени и пятерной крутанëшь.       — К тому времени возрастёт конкуренция. Непобедимого бога квадов победили сегодня, победят и через четыре года, — горько и тяжело усмехается, — олимпиада — это единственный шанс на единственную жизнь.       Петя понимает, что он прав. Но готов даже поспорить — а как же Юдзуру? Двукратный олимпийский чемпион, рекордсмен, и этот список можно было продолжать до бесконечности. А русская ракета, Александра, которая после родов покорила её фирменный четвертной лутц? Уголки губ предательски ползут вверх, когда он вспоминает её первую пятиквадку среди женской одиночки, но он быстро осекается, вспоминая средний возраст завершения карьеры у фигуристок на родине. Как же Нейтан Чен с золотой медалью лишь на его второй Олимпиаде, у которого не получилось на первой?       — Моя уверенность в тебе непоколебима.       Пальцы сползают с чужой спины и Гуменник разминает вращательными движениями вперёд-назад свои, уже ноющие от усталости, плечи, тут же слышит чужие всхлипы, загнанное тяжёлое дыхание и нутром чувствует подступающую истерику, понимая, что надо срочно сейчас что-то делать.       «Не стыдится плакать при мне, это тоже хорошо», — ещё один пункт в голове вырисовывается зелёным цветом. Доверие — важная часть успокоения чужой души, как считает сам Гуменник.       Обхватывает его руками со спины, загребает и подтягивает к себе, в результате чего Илья скользит по полу, но всё ещё сидящий лицом к кровати. Открытую шею щекочат распущенные, длинные волосы Пети, вьющиеся волнами. Слëзы текут по щëкам всё сильнее, превращаясь в истерику. Он плотно закрывает себе рот рукой, чтобы не разбудить спящих в ночи соседей-спортсменов, и дрожит, захлебываясь в рыданиях. У Пети сердце щемит, когда он видит его таким… непривычно слабым. Каждый его старт он претендовал на место и признание великого спортсмена, исполняя всё больше и больше по сложности четвертные прыжки, но сегодня будто что-то перемкнуло в голове и в теле.       В один миг сломался.       И сейчас, абсолютно разбитый, Малинин сидит на полу своего номера, еле ловит ртом воздух и пытается совладать с эмоциями лишь потому, что напротив сидит его бывший соперник, учтиво накинувший на плечи ему свою олимпийскую куртку и обнимающий его со спины так, будто хотел защитить от внешнего мира, подставляя под ненависть болельщиков своё тело. Он чувствует, что, как бы не нуждался в помощи, должен дать её себе лишь сам, никак не другой человек. Перед другими он быть таким раскрепощенным не может, и, как не странно, эта мысль отрезвляет и Илья чувствует, как очередная за эту ночь истерика отступает.       — У тебя есть вода? — на одном выдохе говорит Петя.       Илья кивает, указывает пальцем в сторону тумбочки, нагроможденной всяким хламом, где совсем на краю стояла наполовину полная бутылка. Гуменник, разомкнув объятия, кое-как дотягивается до неё, а Малинин едва заметно ëжится от резко окутавшего его тело холода. И где-то в груди начинает прорастать очень странное для него чувство: он не хочет, чтобы его переставали сегодня обнимать. Но, к своему счастью, он этого чувства не страшится, наоборот, тянется ближе, чтобы понять его природу и согреться о так ему необходимое тепло снова.       Потому что груз медали с золотым отливом, заранее повешенный на его шею, ещё и, кроме своей тяжести, оказался слишком холодным. Как и лëд под лезвиями его коньков.       — Выпьешь сам или покажешь мне своё лицо? — в голосе слышится то, что Петя сейчас немного вымученно улыбается. Но это не было каким-то унизительным ощущением, а даже заразительным. Хотелось вслед за ним улыбнуться тоже, ущипнуть себя за бок, и понять, что он в своём кошмаре, но это сегодня был не сон. А жестокая реальность.       Илья плюёт на всё. Не в буквальном смысле, конечно же. Всё равно в комнате темно, и его позорно опухшего лица он не будет видеть. Разворачивается к нему, скользнув по полу, берёт из рук бутылку, случайно коснувшись своими пальцами чужих и тело от мимолетного прикосновения прошибает током. Благодарно отпивает воду, постепенно приходя в себя и успокаиваясь.       — Может, в другой жизни, — говорит сам себе Малинин осипшим голосом, и не чувствует внутри ничего, кроме бездонной пустоты. Зияющая дыра в груди, которую, по его ощущениям, пока что не заполнить ничем.       Петя почти что поднимается с пола, и тут же слышит слабое: — Пëтр, не включай, пожалуйста, свет. И впервые из уст атлета он слышит своё имя, хоть и с сильным американским акцентом, из-за чего на секунду цепенеет. А потом по телу разливается приятная нега, хоть и Илья не сделал ничего такого, кроме как просто назвал его по имени.       — Хорошо, — он усаживается снова, ëрзая в поиске удобной позы. Малинин, сидящий напротив, кажется тëмным, пустым силуэтом. Казалось, что из него просто высосали всю жизненную энергию — уставший физически, тот пытался утихомирить жестокую боль внутри. «Are we too young for this?» — вспоминает Илья строчку из полюбившейся в последнее время песни группы The Neighbourhood. Спокойствие Гуменника его и удивляет, и восхищает. Тот еле-еле, зацепившись зубами за топ-10, остался на шестом месте с чистой пятиквадкой в произвольной, но после проката улыбался журналистам так, словно попал на пьедестал и стал призёром. Но разум подсказывал, что это просто его тихое, личное смирение и осознанная взрослость. А сам Илья думает, что он характером смахивает больше на подростка. Взлетевший своим непосильным трудом так высоко, выигравший подряд четырнадцать стартов и вознесшийся с помощью публики выше небес — пал прямо в свой личный ад. Как сатана.       Да чтоб его, этот долбанный четвертной олимпиадный аксель. Больно и пусто до чëртиков одновременно, и ему очень хочется, чтобы в его мире существовала машина времени.       — Не вини себя, — будто читает мысли сейчас Петя.       А Илья винит. Вообще во всех грехах, в том, что разочаровал тренеров, родителей, сборную, страну, тех, кто ставил на него, и так до бесконечности. Он найдёт, до какого изъяна, даже малозаметного, докопаться, не понимает, почему судьи баллов ему приписали больше, чем заслуживает на самом деле. Он перебирает в голове сказанные недавно Гуменником слова о том, что «это было их ожиданиями», но легче не становится, потому что он боролся не с соперниками. С самим собой, и, как позорно бы это не звучало, признаёт то, что проиграл он тоже только себе. Каплю утешения приносила медаль за командный турнир. Но она была бы ничем по сравнению с самой драгоценной — той, что была бы в личном зачёте. Несомненен тот факт, что он рад за Михаила и за его родной Казахстан, но треклятая вина всё ещё грызла под ложечкой. Будет, как он понимает, так ещё долго.       — Тебя сломали. Ты не виноват.       Илья об этом знает. В руках сжимает до белых костяшек мокрую бумажную салфетку. Ничего, сдался в первый раз, можно сдаться и во второй.       — Можно тебя обнять? — и сам удивляется своему жалобно просящему голосу. На подкорке сознания кроется вязкое «слабый», но он отмахивается от этой мысли. Объятия ему сейчас куда нужнее, а себя сожрать с грязью он всегда успеет. Петя без слов протягивает руку и прижимает его к себе, чувствуя кожей, как напряжённое тело вмиг расслабляется в чужих объятиях. Обвивает за талию, позволяя улечься боком на его бëдра, гладит по волосам, запускает туда руку и массирует подушечками пальцев кожу головы, успокаивая. Илья глубоко вдыхает свежий аромат его ментолового шампуня с шоколадным гелем для душа и со спокойствием понимает: от чувства, которое зарождается где-то глубоко в груди, всё-таки не хочется убегать. Оно ему даже нравится. Кажется, это люди называют симпатией. Правда, он не уверен, чувствует ли Пëтр то же самое.       В номере тихо. Так, что в ушах громко отбивают стрелки настенных механических часов, на которых, скорее всего, время перевалило за четыре часа утра. Они вместе сидят здесь уже точно больше получаса.       — Почему ты здесь? — нарушает тишину Илья. Шепчет так, будто боится разрушить то хрупкое доверие, что искрило между ними.       — А я должен был сидеть в своей комнате, зная, что ты где-то недалеко от меня давишься в собственной истерике? — Петя всё время, что находится в его комнате, отвечает так, будто весь из себя само спокойствие. Будто ничего и не случилось, и не было тех позорных прокатов. Был только страшный сон.       — Нет, но-       — Ты не обязан оправдывать чужие надежды, даже если все восемь миллиардов человек на нашей планете поставили бы на тебя части органов из своих тел. Ты не робот, не бог, ты всё ещё живой, имеющий право на ошибку. И ты всё ещё не сделал ничего плохого, — нагло перебивает, о чëм не жалеет, и пожимает плечами.       Ангел, только без крыльев. Илья в пропахшей Гуменником куртке жмётся сильнее, устраивается поудобнее, полусгибает ноги в коленях и смотрит Пете прямо в глаза. Часы на фоне пробивают очередную минуту.       — У тебя пятиквадка в произвольной, один из самых чистых прокатов здесь, и ты даже не в топ-5. Разве тебе не должно быть обиднее, чем мне? Ты спокойный, как удав, — теперь его очередь. Как ему из раза в раз говорили родители — отвечай своим добром на чужое, особенно проявленное в такой тяжёлый момент. Воспитали и правда эмпатичного, доброго человека. Но ему кажется, что идея успокаивать его не несёт за собой никакого смысла.       — Я летел сюда, зная об этом. Поэтому нет, мне не обидно, наоборот, радостно просто от участия вообще в Играх, — он, не разрывая зрительного контакта, продолжает гладить Малинина по светлым и мягким волосам. — Я не преследую цели выиграть что-то, я лишь приехал откатывать на великом льду чистые программы.       — Ты всё больше и больше меня восхищаешь.       — Рад стараться.       — Спасибо, что не пытаешься выдавить из себя жалость, — разомлевший Илья шмыгает носом, окончательно успокоившись.       — Профессиональные спортсмены ненавидят жалость, и я это знаю, как никто другой. Куда важнее — чужая холодная голова.       — Спасибо. Мне легче.       — Всегда пожалуйста.       У Малинина в голове будто щëлкает какой-то рычаг. И он готов поклясться, что то, что он сейчас сказал, за него говорила слишком «детская версия себя». Но сегодня он разрешает себе быть слабым. Он почему-то доверяет что-то очень личное своему же сопернику.       — Может, ты никуда не пойдёшь? Останешься на ночь? — на одном выдохе произносит. Не хочет говорить так открыто вслух, но ему просто необходимо чужое тепло под боком, чтобы не околеть в своей ненависти к себе окончательно.       — Здесь одна кровать, типа того. Тебя это не смущает? — интересуется Петя.       — Нет, — качает головой в отрицании, — здесь ещё одна есть, пустая, — и за дверным проёмом он действительно замечает пустующую, застеленную кровать, как и во всех комнатах, «экологически чистую», как преподносили их организаторы Олимпиады.       Гуменник только сейчас понимает, что он, также как и он, живёт один. И пробегая глазами по комнате, случайно замечает тёмную тень у двери, слишком как-то похожую на коньки.       — Что это? — спрашивает, показывая пальцем.       — Коньки мои.       Петя почти готовится что-то сказать, открывает рот, но Илья сам отвечает на немой вопрос, повисший где-то в тишине комнаты.       — Разозлился. В истерике хотел их даже сломать, но быстро понял, насколько это плохая идея. Поэтому просто кинул об пол. Теперь валяются, — он устало кивает в сторону коньков. Кое-как, опираясь на руки, поднимается с пола и уходит в сторону ванной, оставляя Петю сидеть вместе со своими копошащимися в черепной коробке мыслями. Искренне надеется, что весело журчащая вода сможет смыть всё его разочарование.       За окном начинает мелко накрапывать дождь, и звук бьющихся об крышу и оконное стекло капель умиротворяет разбитое в щепки сердце. Никто так и не включает свет в комнате, пока они готовятся ко сну, по очереди идут в душ и чистят зубы. В темноте, оказывается, ориентироваться получается достаточно просто для того, чтобы не влететь мизинцем в ножки стола. Или в тумбочку у кровати.       За сегодняшнюю ночь им — хотя бы пару часов, но поспать. Создать иллюзию отдыха, а утром разойтись по разным комнатам, долго обнимаясь у двери, прежде чем уйти. И Петя напоследок как-то слишком даже для себя нежно смотрит на то, как зевает похожий на кота Илья, сидящий на кровати и прижавшийся к его груди, обтянутой голубой футболкой.