deliverance

      Илья думает, что написать Саше, которая посетила Милан и Игры по фигурному катанию в качестве зрительницы, является хорошей идеей. Но спрашивать совета по поводу этой мысли он ни у кого не будет — взрослый и сильный духом, всё-таки. Сам справится. Поэтому смотрит в уже погасший экран своего телефона по ощущениям добрых минут пять, если не больше. Силой воли разблокировывает его по фейс-айди, ещё с минуту смотрит на её профиль в инстаграме и нажимает на кнопку «написать». Друзья, как-никак. Просто не хочет бередить чужую старую рану, но, наверное, только она может его понять. А ему нужно только это.       Желательно ещё и поговорить где-нибудь, если представится такая возможность.              В голове при виде её фотографий с ярко-красными волосами невольно проносятся строчки песни «Pomegranate» — Hannah Bahng. Он, в целом-то, любит такой жанр, как k-pop, группу Stray Kids и их лидера, Чана. А музыку его сестры и подавно. Это у них в крови создавать невероятное, изящное и красивое, только в музыке. Не в спорте. Спорт — это другое. Даже несмотря на то, что это фигурное катание.              Рвано выдыхает, стараясь совладать с тревогой, ибо думает, что просит о многом. Да и кому он нужен сейчас такой, побитый жизнью и без золотой медали своего пятнадцатого старта. Люди в спорте нужны и приносят пользу только тогда, когда показывают хорошие результаты. А без них — ты никто. Такова жёсткая риторика, и с ней он мысленно согласен. Его тренера тоже. Успокаивает сейчас только погода на улице: здесь только начал моросить мелко дождь, колюче бьющий в лицо из-за ветра. Но Илья лицо каплям подставляет вместо того, чтобы от них прятаться под крышами — это его возможность чувствовать хоть что-то вместо всепоглощающего омута опустошения глубоко в груди. Вдруг торкнет случайно на что-то хорошее.              Плакать сейчас бессмысленно. Он уже выплакал всё, что было в объятиях у Пети и до, сейчас от него остался только пустой, грустный взгляд человека, который в этом мире познал, наверное, уже всё. Хорошо, что сейчас на нём нет никакой олимпийской куртки, только однотонная чëрная, потому что в голове и так одна олимпиада. На теле хоть что-то с её символикой он не вынесет и захочет содрать с себя всё вместе с кожей, расцарапать её и не чувствовать вообще ничего. Но судьба думает, что уж слишком много он хочет.              Снова открывает телефон, что за время его путешествия в лабиринте мыслей уже который раз успел погаснуть. Теперь он уже уверенно пишет сообщение, ибо терять ему как будто бы больше и нечего.        ilia_quadg0d_malinin: Привет. Не хочешь увидеться?              Что-то он совсем уже не квадгод, к сожалению. И даже как-то мерзко для самого себя видеть этот ник — теперь он ощущается как бесполезные понты. Только перед кем? Себе то уже проиграл, остальным тоже, и выглядит это как-то дёшево. Чем-то таким, что не является больше актуальным. Тренд прошёл и иссякли силы, прямо как в мире моды. Не зря он всё-таки в Милане.              

avtrusova:

Где?

      Ответ приходит почти мгновенно. Ну да, онлайн же. ilia_quadg0d_malilin: У Миланского собора. В кофейне, если подробно.              

avtrusova:

      Я как раз рядом. Ничего, если буду с Аней?

ilia_quadg0d_malinin: Ничего. Жду.              Приходит спустя минут пятнадцать. Анна подходит к нему, участливо обнимает, похлопав по плечу, и ретируется за дверь в кофейню. Саша кивает ей напоследок, достаёт из кармана чëрной ветровки зажигалку с пачкой сигарет Marlboro Red, выуживает оттуда одну, зажигает и блаженно затягивается. Гранатовая, даже слишком, с этим её эталонным ярко-красным пучком из длинной косы с миллионом шпилек. Как будто она с этой причёской приехала покорять Милан не в качестве зрительницы, а полноценной участницы женской одиночки, и его почему-то флешбекает на просмотр прошлой олимпиады. Не хватает только красных перчаток.              А ещё Александра никогда не обнимается при встрече, и такое ощущение, что ей чужда тактильность. Она отстранённая, серьёзная и всегда спокойная. И Илье в ней нравится именно это — она холодная. Ему сейчас нужен именно такой холод.              — Миланские, — кивает на сигарету Трусова. — Чувствую себя богатой.              — Не знал, что ты куришь, — говорит Илья, засунув руки в карманы и смотря куда-то вдаль. Ему почему-то сейчас всё равно на чужой сигаретный дым, хоть и Саша стоит чуть поодаль, стараясь выдыхать в противоположную от него сторону. За что он ей очень благодарен.              — Ты хотел поговорить?              Малинин кивает, переводя взгляд на неё. Та смотрит прямо в его голубые глаза, стоит под дождём также, как и он, не уходя под крышу. Нещадно мочит под каплями волосы, не накидывая капюшон, одежду и парадный, яркий макияж, но он, кажется, понимает, что она чувствует в данный момент.       Настолько, что аж под ложечкой засосало.              — Позвони Камиле в инсте, думаю, она с тобой опытом, — осекается на пару секунд, но тут же продолжает, — поделится.              Хоть Илья и дружит с каждой из легендарной тройки, но именно на аккаунт Валиевой он даже смотреть боится, потому что знает, что бывает, если задеть за больное, тем более, учитывая её громкий скандал и дисквалификацию. Неважно, что прошло четыре года. Навряд ли ей там прекрасно и хорошо. Хоть и общались недавно — она написала, поздравила радостно с золотом в команднике. Как и Саша с Аней, все в один день.              — Тебе бояться нечего, с ней всё хорошо, — словно читает мысли Трусова. — Отдыхает, планирует в спорт вернуться. Но я это тебе так, по дружескому секрету.              — Ты так часто онлайн в той же инсте, что периодично меня успеваешь пугать.              — Впитываю в себя жизнь без VPN, право имею, — сигарета почти что дотлевает, и она выкидывает её в рядом стоящую урну. — Ничего, Илья, я тебя понимаю.              И на душе, где всё ещё скреблись с жалобным мяуканьем кошки, становится как-то даже немного легче.              — Тяжело быть сломанным тогда, когда ты на главном старте всей своей жизни, а ещё тяжелей найти в себе силы с этим справиться. Тяжело не давиться в моменте нервным срывом на виду у камер и журналистов, ибо спортсмены не проявляют эмоции, тяжело потом после таких неудач на лёд вообще смотреть, страшно тренироваться и выходить даже на домашние старты с чувством, что ты снова совершаешь ошибку. И не одну, хотя их нет. Тяжело, работая из всех сил, смотреть на первое место, когда ты не на нём. Любим мы, такие, рисково с огнём играть. Особенно с олимпийским.              Илья покорно кивает. Она права, и он сейчас чувствует сейчас тоже самое. Он на утренней тренировке в Бергамо упорно несколько раз, обозначая прыжки, прогонял ту самую злосчастную произвольную программу, несмотря на то, что она сейчас уже бессмысленна, ведь мужская одиночка позади. Это ж в крови у спортсмена: доказать, что он стоит своих полученных титулов.              Хотя бы, в первую очередь, себе.              — А ты разве не хочешь вернуться? — он не думает, что вопрос получился аккуратным, как бы он не хотел. Испугался на секунду, вдруг косвенно, но сравнит её с Камилой.              — Хочу. Потихоньку это и делаю, посещаю каток, тренируюсь у родных тренеров, справляюсь с тем, что спорт не любит истеричек.              — Ты не истеричка, — хмурится Илья.              Трусова с секунду молчит, наблюдая за тем, как по луже расходятся круги от дождевых капель. Ей в дождливом Милане нравится сейчас куда больше, чем у себя в Москве. Дома, в России, остались за бортом самолёта крепкие, настоящие морозы и пушистый, слепящий глаза снег по самое колено. А ещё душащие новостройки, хотя очень сильно тянуло к серым панельным домам в сумеречное время суток. Там было бы куда спокойнее.              Вот бы и панельки покрасить в кроваво-красный. По всем романтизированным книжным канонам гулять там в адидасе и с бутылкой энергетика в руках. Ещё бы и шлифануть это дело мятной жвачкой, чтобы не пахло изо рта сигаретами, и было бы по-настоящему хорошо.              — Кто знает, кто знает, — она пожимает плечами, и он замечает, с каким уставшим взглядом она стоит. Готов поставить запасной конёк на то, что у неё успешно тональником скрыты синяки под глазами, так и кричащие о недосыпе.              — Не замерзни, Саш, — сзади они слышат Анин голос. Она стоит, опëршись бëдрами на перила и наклонив голову вбок, в руках держа картонную подставку с одним бумажным стаканчиком. Свой напиток она уже лениво пьёт через трубочку, и по чужому лицу, на котором чёткие эмоции выведены, Малинин понимает, что кофе даже как-то слишком горячий.              Трусова оборачивается позже, чем он, рядом стоящий. Видимо, далеко ушла в свои мысли. Смотрит на Щербакову холодным взглядом, где внимательно следящий за ними Илья распознаëт малоуловимое тепло, с которым так глаза искрят лишь в сторону близких ей друзей, и молчит, вся промокшая под непрекращающимся дождём. Она как-то такими же глазами посмотрела на него, и это стоило ощущения чего-то очень высоко достигнутого в жизни другого человека. Сашино доверие заслужить было очень тяжело.              — Твой гранатовый безалкогольный глинтвейн, всё, как ты любишь, — Аня, накинув на голову капюшон непромокаемой ветровки, спускается с лестницы к ним и протягивает ей стаканчик. Саша благодарит её маленьким кивком головы. Малинин замечает, как она смотрит на Трусову. Но думает, что чужие взаимоотношения — не его дело.              — Пойдёшь с нами? — Щербакова поворачивается к Илье. — Мы тут гуляем.              Малинин не находит в себе силы что-то сказать в ответ. Просто кивает и плетётся за двумя девушками хвостиком, выставив из карманов куртки большие пальцы, оставаясь наедине со своими мыслями и периодически что-то вставляя в диалог.              Утро, конечно, он провёл со своей сборной и другими спортсменами в олимпийской деревне. Скомкано отложил общение со СМИ, ловя ото всех сочувствующие взгляды, и к обеду стало от всего этого просто тошно. Проще стало давить из себя более живой вид, чтобы не видеть это в чужих глазах. Несмотря на это, он очень был благодарен Эмбер, Алисе и Изабо, которые первые после проката поддержали его, заобнимали и на первое время согрели своей поддержкой, пока не стало уж совсем пусто и одиноко. Прямо в толпе тех, кто был на его стороне. Они тëплые, хорошие и прекрасные. Илья их любит. Кажется, он за них и жизнь отдаст.              Нужна была просто, как говорил Гуменник, чужая холодная, спокойная и расчётливая голова. Ну и капля жалости от особенных людей тоже — он хотел верить в то, что ни в чëм не был виноват. Хотя искренностью не считал. Но позволял.                            

***

                           Илья поудобнее устраивается на кровати, скрещивая ноги в позе лотоса. Перед ним — бутылка с водой, служащая подставкой и телефон с включённым экраном, откуда высвечивалось характерное оформление Инстаграма. И профиль Камилы — к Сашиному совету он решает сегодня прислушаться.              За окном надвигаются сумерки, уже как несколько часов назад перестал моросить дождь и облака потихоньку, но рассеялись, перегоняемые ветром в другую сторону, подальше от Милана, и солнечные закатные лучи наконец-то осветили одну из столиц моды и шопинга. Для него же этот город теперь стал одним из самых трагичных — как не крути, а весёлых ассоциаций с ним больше не возникало, и он понимает, почему.              В комнате впервые за почти сутки приходится включить свет.              — Привет, — раздаётся до боли знакомый улыбающийся голос из динамика. Ему очень непривычно видеть её — не на фотографиях в замершей позе, а живую, настоящую, двигающуюся, пусть и всё ещё в экране смартфона, в видеозвонке. Главное, чтобы не потухшую. И такой, к счастью, она не казалась.              — Я скучал, — сходу выдаёт, хоть и понимает, что это как-то глупо.              Камила смеётся заразительно в жёлтом свете настольной лампы, обнажая блестящие от элайнеров зубы, чуть откидывается, складывает в замок руки и подтягивает к себе ноги. А Илья как-то стянуто, но искренне улыбается так, что ощущает эту эмоцию почти чужеродной. Хотя невозможно представить его, Малинина, без улыбки. Ощущается жизнерадостным, таким, глядя на которого, хотелось повторить и пойти покорять Эверест квады тоже.              — Я по тебе тоже, — честно.              — Как дела, Камила?              — Непривычно слышать моё имя из твоих уст, всё-таки долго не виделись. А я? Я — хорошо. Сам то как? Говори всё, что захочешь.              — Я не знаю. Ничего не чувствую, — ерзаëт на кровати, подминая под собой аккуратно застланную простынь. — Разочарование, наверное, — и он ощущает стыд за то, что выговаривается Камиле. И неважно, что она была только за этой авантюре. Ему всë равно стыдно. Обычно он не из тех, кто способен пожаловаться. Легче заслужить прощение своими стараниями, чем проговорить.              — Я тебя понимаю. Говори, не вини себя ни в чëм. Я тебя слушаю.              Да она идеальная.              — У меня ощущение, будто я заслужил более худшее место. Я же проиграл в схватке с самим собой, с нервами, да вообще со всем не совладал. Петя говорил — я сломался, но я просто считаю себя слабаком. Может быть, я вообще никто, — ещё и непривычно говорить имя Гуменника. Судьба, чертовка, подкинула ему самое неожиданное. И заставила с этим смиряться. Как говорят в качестве некой мотивации люди, жизнь на колени ставит сильнейших. Но Илья из тех, кто с удовольствием на колени встанет только перед льдом. И на нём — тоже.              — Не думаю, что ты «никто». И вообще тот, кем себя представляешь в своих глазах.              — Почему?              — Восьмое место — не провал, как бы банально сейчас это не звучало. Уверена, что тебе сказали это все, кто только мог. Оно просто есть. Да, неприятное, саднящее, но существующее на подкорке разума — определённо не повод для внутреннего самосожжения. И Петя, вообще-то, прав.              Голова потихоньку начинает охлаждаться и дышать становится легче.              — Спасибо.              — Я тебя понимаю. Говорю то, чем когда-то успокаивали и приводили в адекватное сознание меня после четвёртого места и дисквалификации. Под давлением общественности легко сломаться, на своей шкуре и это проходили. Ничего, переживем. Всё, что можно, уже случилось, Илья. Сжирать себя за это не нужно, просто дай своей голове и телу хорошо отдохнуть. И пойми, что ничего страшного в этом нет. Из-за тебя, как бы это не звучало, мир на другую сторону не перевернётся. Во всех бедах винить себя не нужно. Ты не виноват, — Камила поправляет распущенные волосы, откидывая их с плеч лёгким движением головы.              Отрезвило. Как обухом по голове после слов «ты не виноват». Илья кивает в камеру. Она ярко и солнечно улыбается в ответ. Так, что закатное светило, которое прощалось с землёй последними лучами, за окном больше становится не нужно — тут, в телефоне, есть другое, такое же доброе. Удивляется тому, что её слова не раздражают, а наоборот, голос, такой давно знакомый и весёлый, действует успокаивающе. Да даже та троица женской одиночки, которая между собой могла сплетничать о чём угодно и смеяться даже с травы, которая колыхалась на солнце, рядом с ним как-то становилась тише. Ему нужен был чужой смех, а не жалобное: «всё ли с тобой хорошо, может, помочь чем-то?» И вообще: «да, помочь, пошутить, тупо, низко, чëрно, но хоть как-то, чтобы вывело на полуулыбку», — думает Малинин.              И неважно, что он пропустил почти все слова Валиевой мимо ушей, зациклившись лишь на словосочетании про отсутствие его вины, и в голове ощутимо растекается приятная патока — ему даже хочется в это верить. Хоть и знает, что пройдёт несколько дней, и эти слова напрочь Илья забудет, затолкав сильно поглубже в закрома своего сердца. Пойдёт тренироваться снова, и, чего хуже, убиваться с квадов по накатанной. Чего б и нет, искупление совершать надо, оправдывать юзернейм в инстаграме — тоже, планку мужской одиночки, там, поднимать. Зря Гуменник про пятерной сказал. Заедет ведь, вкрутится и выедет.               «Туториал по тому, как озолотить спортивного травматолога», — чешет затылок, тяжело вздыхая.              — Задумался? — он что-то слишком сильно ушёл с головой в свои мысли, так что, когда слышит голос девушки, вздрагивает от неожиданности и чуть не роняет телефон на одеяло. С сожалением, что возвращается в мир настоящий.              — Ага, — ну а чего ему врать. Всё честно. — Могу ли я задать не самый хороший вопрос? Прости, — его головой уже владеет не он, но что сказано, то сказано.              — Конечно, — она поправляет настольную лампу, и теперь её лицо светлеет под мягким жёлтым светом. Красивая. Такая, будто сошла из модных журналов.              — Как ты справлялась сама? — знает, что некорректно такое спрашивать. Оно само вырвалось, честно.              — Много думала за те два года. Я же не совсем одна была, меня близкие люди ещё и поддерживали. И сменила, так сказать, обстановку: из Пекина вернулась домой в Москву, стало даже легче. Не намного. Время лечит, Илья, всё пройдёт, мне помогло, и тебе поможет. Обязательно, — улыбается, — я искренне верю в тебя.              — Спасибо большое. И, к слову, мне тоже непривычно слышать от тебя своё имя.              — Рада стараться, — и она звонко смеётся. — А ещё, я надеюсь, тебе хоть на капельку лучше.              — Можно так сказать, — пожимает плечами Малинин.              — Получается, Добби свободен от уз своего чувства вины?              — Я так сильно похож на этого странного эльфа?              — Что тебе сделал мальчик, который выжил? И вообще, Добби милый, — она театрально дует губы и пародирует актёра озвучки Гарри Поттера.              — Интересные у тебя представления о милоте, конечно, Камила, — но усмехается уже сам.              — Главное, чтобы всегда был хозяин, — её лицо самым честным образом светится. Потому что она такая, вся из себя солнечная и добрая.              — Эй, Камила, блин!              — Спокойной ночи, Добби! — и та со смехом отключается.              Илья ещё несколько минут смотрит, уставившись в экран проницательным взглядом, и в голове громко копошатся её слова. Свои, спортивные, были сильнее всяких журналистов, интернета и болельщиков. Она то и права — на Олимпиаде жизнь не заканчивается. Вроде как. Ему будет тяжело с этим смириться.              И вообще, чëртова привычка не закрывать дверь в комнату вместе с внезапно появившимся запахом шоколада. Любимая сладость Ильи. Слабость тоже. А всë потому что Петя стоит в проёме, опершись боком на дверной косяк, поедая любимый банан. Не заходит, только внимательно глазами-сердечками рассматривает его и думает, что Илья сейчас очень сильно напоминает ему любимую песню группы The Neighbourhood. А именно — «Softcore». По настроению.              — Я с Камилой говорил, — тот наконец-то отключает телефон и всё-таки роняет его на мягкое одеяло, убрав из-под него подставку в виде бутылки воды.              — И как? — жуёт, из-за чего искажается произношение. Но на этикет как-то плевать — не такие уж и чужие друг другу люди.              — Хорошо. Дала нужные советы, очень много чего сказала, — Илья переводит взгляд с кровати на Гуменника и у него резко сбивается дыхание, когда он видит то, как искрят интересом чужие глаза. Осознание, что это так смотрят именно на него, бьёт в голову куда лучше, чем крепкие горячительные напитки.              За окном на Милан цепко надвигаются сумерки. Любимое время суток Малинина — самое свободное, наряду с ночью. Но по ночам нужно спать, восстанавливать режим, а поэтому, почувствовать себя хорошо и спокойно он может только в полутьме. Сейчас, при свете лампы в комнате, он чувствует себя также. Почему-то невероятно хорошо было рядом с Петром. Удивляется сам от того, как одно присутствие этого человека способно так успокоить.              — У меня есть для тебя отличное предложение, — заговорщически подмигивает Петя. Всучивает ему другой, нетронутый банан и садится на край кровати, в непозволительной близости к чужим бёдрам.              Илья уже сдаётся. И чего ему терять? Плевать он хотел на соперничество, на запрет брать от них то, что возможно съесть или выпить, вообще на всё. Олимпиада вот-вот закончится, отстучит женская одиночка, закрытие и всё, домой, в родной Фэрфакс. Отвлечется от Игр, продолжит тренироваться и учиться в университете, выступит на Чемпионате мира, наступит межсезонье с туром шоу и он постарается забыть всё, как очередной кошмар. О следующей старается не мечтать и осаживает себя при каждой удобной возможности — ещё рано о ней думать. Если он карьеру, конечно, не закончит. У него обязанность уже перед людьми не запороть ничего снова, и это ощущается как новый тяжёлый груз.              И вообще, бананы вкусные.              — Не уверен, что ты слышал её песни, но, — Гуменник быстро пробегает пальцами по экрану, — послушай. Тебе понравится, — с этими словами он ставит телефон на кровать, из динамика которого начинает литься приятная, меланхоличная музыка с женским голосом, пропевающим незнакомые ранее строчки.                     

Моя жизнь, словно чёрная дыра

В моём сердце пули, я жива

Я кричала, вторила прибою

Забери, забери меня с собою

                    Первые же слова отзываются где-то в глубине сердца, прорастают сквозь грудь растениями колючими, как стебли шиповника или розы. Ещё и оставляют за собой кровавые следы и глубокие царапины, раздирая всё в клочья. Но, на удивление, он не чувствует неописуемой боли — это так вышли эмоции, почувствовав призыв извне. Цветут в своём личном саду из боли, травм и проблем.              Илья закрывает глаза. Перед ними встаёт образ из его сна, образ огромного поля в его любимую пасмурную погоду, где в его центре стояло одинокое растущее дерево с такими же пустыми верëвочными качелями, а на все четыре направления — север, юг, восток и запад, простирался необъятный, серый горизонт. Успокаивается так же, как и в песне.              Поле сменяется родным свежезалитым льдом. Под веками как-то впечаталась ночная, тëмная арена в свете одних лишь слабых ламп где-то у потолка. Он сам — лежащий на скамейке, уставший после поздней индивидуальной тренировки и находящийся в полном одиночестве. Где-то рядом валялись наполовину застëгнутая спортивная сумка и коньки в чехлах-сушках с теми самыми знаменитыми жёлтыми шнурками Овечкина. Вокруг полная тишина, замолкли даже вечно жужжащие лампы, и он в этом самом моменте на редкость почувствовал себя спокойным и свободным от вечной тревоги. Было хорошо.              Образ льда перед закрытыми глазами сменяется снова, теперь уже на звёздное небо. Вспоминает, как шёл ночью домой с сумкой, закинутой наперевес, и, зайдя в свой тёмный двор, откинул голову вверх, чисто ради того, чтобы посмотреть на мерцающие точки в чёрноте. Помахать им рукой в качестве приветствия и сказать «спасибо» — хоть это и бездушные небесные тела, но в своё время они его спасли. И продолжают по сей день. Они хотя бы внимательно его слушают.                     

Успокой меня

Мне не выбраться

Успокой меня

Мне не справиться

            

      Он молча соглашается с этими словами. Они были слишком сильно похожи на него, отражая почти что всю его суть. Выворачивая всю его душу наизнанку перед Петей, руша абсолютно все те стены, которые он успешно выстроил за долгие годы в профессиональном спорте. С одной стороны некомфортно, потомучто это не должен видеть другой спортсмен и вообще человек, никто кроме звёзд, а с другой… с другой просто хотелось, чтобы успокоили тоже. Вчера это сделали. Давняя мечта, так сказать, сбылась.              Открывает медленно глаза, возвращаясь в реальность. Солнце за окном уже село полностью, оставляя после себя очередную ночь, оседающую на Милан тягучими сумерками.              — Как тебе? — Гуменник выключает экран блокировки и закончившаяся песня, которую, видимо, забыли снять с повтора, перестаёт играть из динамиков. В комнате резко воцаряется гробовая тишина.              — Красиво, — честно говорит. Честнее некуда.              — Я думал, тебе не понравятся русские песни, — он убирает телефон в карман зип-кофты.              — Эта красивая. Я иногда могу послушать что-то русское, так что мне не принципиально, на каком языке исполнена песня. Главное, чтобы она просто отзывалась как-то во мне.              — А она отзывается?              

Успокой меня…

      Илья вместо тысяч слов просто кивает. В голове закрепляет мысль эту песню как-нибудь тихо добавить к себе в плейлист. Будет подо что саморазрушаться после тренировок.              Обычно стоящий на беззвучном режиме телефон Петра громко пиликает несколькими уведомлениями. Так, что сам его обладатель вздрагивает от неожиданности и тут же лезет рукой в карман за ним, чтобы ответить.              

Аделька:

Я прилетела

*точнее, утром, просто проснулась только сейчас

На тренировку не пошла сегодня, Даниил Маркович сказал передохнуть

И заселилась в деревне

Чего она тут так на хрущёвку похожа

Хоть еда вкусная и больше не уныло-депрессивно

      

      Пете кажется, что она как его младшая сестра. Пётр: С прибытием. Рад видеть тебя. Может, к нам в комнату зайдешь, если свободна?              

Аделька:

Давай

В какую

И в смысле «к нам»

Ты там с кем, писал же, что один живёшь

       Пётр: С Малининым сидим.              

Аделька:

Ааа, ничесе

А он то против не будет?

      — Илья? — Гуменник отрывает взгляд от телефона. — Что думаешь по поводу того, чтобы к нам зашла Аделия?              — Петросян? — уточняет. Нет, он, конечно, знает её, но мало ли, могут и тёзки попаться.              — Ага.              Илья кивает: — Был бы рад с ней поболтать.        Пётр: Айда в 230.              Прочитанное сообщение остаётся без ответа. Зато уже минут через пять в дверь энергично скребутся и Малинин, тяжело вздохнув, идёт её открывать.              — Хай, — тихое, испуганное и первое, что выдаёт Аделия, увидев возвышающегося перед собой того самого квадгода, которым восхищается вся фигурка. Кивает ему, бегает глазами в поисках Петра и, дождавшись, когда ей позволят зайти, крепко и долго обнимает его.              — Хай, Аделия, — Илья жмёт ей руку. Она в ответ — тоже и улыбается заразительно ярко. Не остаётся ничего, кроме как её отзеркалить.              — Ты одна или?.. — спрашивает Петя, поудобнее устраиваясь на чужой кровати и поджимая под себя длинные ноги.              — Не-а, — мотает головой, — делю с Самоделкиной.              — И как тебе?              — Весело, — она окидывает взглядом комнату, цокает языком и говорит: — У нас и дома белизной настирано, тут я надеялась на солнечную Европу. Не зря, видимо, итальянцы про панельки и Чернобыль в интернете писали, в точку попали. А ещё по маме скучаю.              — Придётся как-то со всем этим смириться, — Гуменник пожимает плечами.              Илье теперь тоже кажется, что она по духу как Петина младшая сестра. Просто более раскрепощённая, юморная и энергичная вне льда. А из Петра идеальный слушатель — любой клубок безостановочного потока чужих слов он досконально в голове распутает. Такой уж человек. И Малинин думает, что злоупотреблять этим — плохая идея, и поэтому молчит, сам следит за их разговором такими же искрящими, внимательными глазами, опершись на идеально выбеленную ст ену боком. И чувствует с приходом в его комнату молодого громкого щебета спокойствие, по которому так скучал. Иногда чужие разговоры полезно слушать со стороны.              — Как спалось?              — Да это не кровать, это хрень какая-то, — Адель легонько пинает ногой деревянный каркас. — Дома матрас мягче.              — Дома всегда всё мягче, лучше, белее и вкуснее. Понимаю то, по чему ты скучаешь. На то это и дом, Аделька.              — Да особо ничего я и не чувствую, попривыкла за время нацстартов. В голове одна жёсткость этих кроватей, треклятые тулупы и безумно вкусная пицца.              — Ты молодец, — хлопает её по плечу Петя. Илья тихо, но согласно хмыкает. Это же Адель. Она всегда молодец. — И у тебя всё получится.              — Я нагло украду у тебя стратегию распития колы зеро.              — Ноу проблем, как говорится. Верно же, Илюш? — ведёт бровью, явно шутя.              Он вздрагивает, уже в который раз выныривая из своих мыслей. Кивает, как болванчик самый большой знаток английского в их интересной и странной компашке.              — Пойду наверну ещё пиццы, что ли. И с Софой поболтаю, я по ней соскучилась. Увидимся на завтрашней тренировке! — Петросян заправляет за уши выбившиеся распущенные волосы Пети, снова его обнимает, уже на прощание. А потом также, по-детски, обнимает Илью и отбивает кулак, тыкает шутливо пальцем в ребро, улыбается ему и оставляет в комнате после себя тишину. И какую-то недосказанность — будто в её глазах плескалось явное «я знаю куда больше, чем должна, но я рада».              Малинин думает, что она милашка. И ещё совсем маленький ребёнок, несмотря на юридическую «взрослость» в паспорте. Плевать. Ментальный возраст важнее, и он знает, что развить его можно с помощью ублюдской рекламы игр судоку с пазлами. Её бы с Алисой познакомить — она такая же весёлая и громкая. Он надеется на адекватность этой идеи.              — Я не знаю, справится ли она, — делится переживанием Гуменник.              — Она, как по мне, хрупкая только на вид.              — Ну, это бесспорно. Просто есть некие сомнения. Не хочу видеть то, как она расстроена.              — Не сомневайся в ней, — Илья подходит ближе и садится на краешек кровати, — она волей может быть сильнее всех нас, вместе взятых. Мне всё больше кажется, что вы… как siblings.              Петя придвигается ближе и, «случайно» пробегая пальцами по загривку Малинина, начинает легко и нежно массировать шею, переходя на спину туда-сюда. Знает, что ему можно такое. Илья тает, как мартовская сосулька в плюс семь градусов, и чувствует что-то очень тёплое внутри уже в который раз за последние несколько дней, и почему-то это чувство зарождалось постоянно в присутствии Гуменника. Хорошо, что не начал капать. Иначе было бы стыдно. Хотелось просто уткнуться в Петю и утонуть в нём далеко и надолго, как в бескрайнем океане. Главное, чтобы без всяких хищных тварей.              А он, как колдун, будто зная, что у Малинина в голове, со спины загребает в крепкие объятия и позволяет ему очень сильно таять. Для себя отмечает забавный факт — Илья определённо как только что приютившийся ласковый кот, потому что тот утыкается в чужую грудь лопатками, глубоко вдыхая шоколадный запах. И неважно, как «по-дружески» это сейчас выглядело, несмотря на то, что статус их взаимоотношений они не обговаривали, им тепло. Будто ночь, наползающая на город цепко, решила смениться ярким солнечным днём. Таким же греющим, как и чужие, будоражащие кожу прикосновения.              — Тебе так мало людей пишет или ты обладаешь искусным терпением управлять звуком на уведомления? — Илья чуть откидывается спиной назад, расслабляясь.              — Второе, — Петя не удерживается и, не спросив разрешения, запускает пальцы в его светлые волосы, пропуская кудри сквозь пятерню. — Я просто на всех мессенджерах отключил звук и живу себе спокойно. Да, энергозатратно, но потом становится удобнее.              — То есть, если чисто гипотетически…              — Телеграм тебе в помощь, звук на чате с тобой выключать не буду, — перебивает и договаривает за него.              — Он у меня есть.              — И никнейм твой там случайно не квадгод2004? Или ильямалинин2004? — в голосе слышна усмешка.              Илья не отвечает на это ничего. Лишь обиженно, для вида, дуется, складывает руки на груди и силой воли заставляет себя отлипнуть от таких манящих рук, гладящих спину. На самом деле ему смешно с этой шутки тоже. Просто он ещё и золотой победитель на домашней водокачке в номинации «драма квин».              — Нет.              У Пети театрально расширяются глаза. И эту напыщенность слышно даже в голосе.              — Правда?              — Более чем, — хмыкает Илья и тычет ему пальцем в бок. — Пойдёшь завтра со мной на тренировку? — легко соскальзывает с темы.              А через несколько секунд снова оказывается прижатым к горячему телу Петра, которому, как он понимает, тоже хочется быть очень тактильным. Мускулистые руки загребают так, что под ними хочется только распластаться и отдаться. Другого не дано. Пальцы юрко пробегают по рëбрам, щекоча, и Малинин невольно думает о том, как они выглядели бы на его лице. Низким голосом с хрипотцой чуть ли не шепчет в самое ухо, выдыхая в шею: — С удовольствием. Попрошусь записать меня на одно с тобой время. И на Адельку останемся.              Похоже, заводит такое не одного его.              Петя — как спасательный круг из всей этой пучины самосуда. Если бы не он, пришлось бы хуже, и он бесконечно благодарен. Но как высказать это, он ещё особого понятия не имеет, но видит, что Гуменник его «спасибо» не ждёт. Просто делает то, что хочет, но так, чтобы было комфортно всем.       И он ему даже нравится.              Нравится? Неважно, что ещё давно. Илья думал, что это осознание должно быть в голове громче певцов на концертах, фейерверков и резких хлопков, но вместо этого он ощущает, что как будто он у себя дома поздней ночью на пустой кухне моет посуду, в ушах играет любимый эмбиент, и это как летнее шесть утра. Одно спокойствие, и он удивляется тому, что реальность оказалась куда тише.              Главное, что себя он за это не сожрëт. Даже чувствует некую вину: в интернете он много читал истории тех, кто из-за не одобренной обществом любви убивали себя и страдали морально, в отличие от себя, где принятие себя и смирение адаптировались довольно быстро. Даже без распятия самого себя. Жаль, что не прилюдного. Пока что хорошо и так. Он то постарается моментом насладиться так, как может, потому что через несколько дней им всем разлучаться, разъезжаться по своим странам, туда, где их дом.              — Я пойду в свою комнату. Надо подготовиться к тренировке, да и поспать нормально. Напиши, если захочешь.              Илья молча кивает. Следит внимательно за тем, как аккуратно закрывается за ним дверь, берёт свой телефон, втыкает в него покоцанные временем проводные наушники, пока свои айрподсы заряжались где-то в ванной и набирает на экране запомнившиеся строчки той песни. Кажется, он нашёл, что или кого будет слушать ещё как минимум неделю.                            

***

      

      

      В ранней и утренней столовой шумно. Везде стучат ложками, вилками, тарелками, стаканами, спортсмены общаются между собой, громко смеются, возятся — и тут живо. Место, где все на равных, где легко потеряться в толпе и выдохнуть. Илья, как всегда, со своей сборной, где-то сбоку с тупой шутки Наумова заливисто смеётся Алиса, за ней подтягивается Эмбер, Торгашев следом хихикает в тарелку. Изабо, сидящая у бока рядом, как будто абстрагирована — бесшумно елозит вилкой, перебирая свой салат. Наконец отправляет в рот кусочек, смотря куда-то вдаль. Завтракать и нарушать разом годами выстроенную традицию просто приходится — догонять пропущенное ещё нужно.              — Всё будет хорошо, — поддерживающе говорит она и гладит его по плечу рукой. Малинин как-то вымученно кивает головой.              — И у тебя, — взаимно поддерживает. — Ты хорошо откатаешь, я уверен.              Несмотря ни на что, он любит свою сборную и такую нужную от них поддержку. Они у него прекрасные. И неважно, что он сам еле-еле себе в рот отправляет итальянскую пасту со вкуснейшим соусом. Есть сегодня не хотелось от слова совсем, но было надо — иначе завтра на тренировку он не встанет. С учётом пропущенного по традиции завтрака и обеда с ужином вчера может стать плохо. Прямо на льду грохаться в обморок не хотелось, ибо он всё-таки первый номер сборной. Куда ж ему ещё, голову разбивать нельзя, впереди ещё показательные. Пострадать и побиться головой на своей программе вдоволь успеет.              Взгляд непроизвольно скользит по рядам, пока не выцепляет знакомую форму нейтралов. Там, за столом неподалёку, сидят Гуменник, Петросян, которая о чём-то непринуждённо болтала, Шайдоров с Самоделкиной, Эгадзе и Литвинцев. Дружная компашка. Замечает, как Софа что-то шепчет на ухо Аделии, и та чуть не взрывается от смеха, пытаясь отпить колу. Естественно, диетическую, ведь с Петром они на одной волне. Стратегия одна на двоих.       Солнечный луч по их столу быстро пробегает, прежде чем спрятаться снова за облаками. Удачное время, конечно, выбрал.              Его глаза сталкиваются с Петиными, ясно смотрящими на него. Тот еле заметно кивает и отворачивается к своей тарелке, улыбаясь что-то сказавшему Шайдорову.              На душе уже в который раз за неделю теплеет. Правда, он совершает то, о чём пожалеет, но сейчас почему-то очень сильно на это плевать. К черту официальный стиль общения в переписке.        Илья Малинин: Вы милые       

      Пётр берёт в руки телефон, который до этого одиноко лежал на столе экраном вниз.       

      

Гуменник-тян:

Всё-таки квадгод2004 в юзернейме.

      

Илья Малинин: Отстань И почему ты гуменник тян У меня к этому есть некоторые вопросы                     

Гуменник-тян:

Это всё Адель.

Правда или действие грешное занятие, если играть в него с девушками.

У меня встречный вопрос: откуда у тебя моя телега?

Малинка: Свои связи              И вставляет в ухо один беспроводной наушник, чтобы полностью от мира не отключиться, включает свой родной плейлист, состоящий из самых абсолютно разных песен, в числе которых чисто по самым случайным обстоятельствам вечером появилась музыка The Neighborhood и polnalyubvi. Честно, случайно. Врёт, не краснея, самому себе. Кладёт телефон в карман, уминая с новыми силами пасту так, будто это самое вкусное, что встречалось в его жизни.              Не говорит, что ради одной телеги ему пришлось сначала увязаться хвостиком за Мишей с целью уяснить номер Софы, а уже через переговоры её и Адель выбить Гуменника. Неважно, что он мог изначально подойти к Петросян и не замораживаться в своих мозгах. Лёгкие пути, логично, для него не созданы.              На обеденной тренировке нормально поболтают. А сегодня нужно побыть одному и со сборной в комнате отдыха поиграть в карты, как договаривались куда утащила его Алиса. Отдохнёт часа два. И не будет сегодня от бессоницы не спать ночью до момента, пока не забрезжит рассвет. Всё как всегда. Спокойно. Главное, чтобы под боком неустанно щебетало трио самых родных для него девчонок.                     

***

      

      В коридоре у ледовой арены почти что тихо. Лишь с самого льда приглушенно доносится шум — проверка работоспособности заливочной машины, разговоры журналистов и подтянувшихся тренеров между собой. А тут — пусто и спокойно. Никаких камер, глупых вопросов от журналистов, болельщиков и просто людей, абсолютно никого, что было редкостью в олимпийское утро.              Петя стоит с закрытыми глазами, курткой, накинутой на руку, телефоном в другой, прислонившись спиной к стене и откинув на неё голову. В наушниках играла меланхоличная песня Билли Айлиш, а в голове перекати-поле. Раньше он боялся этой пустоты, для него она была тягучей и тяжёлой, как тёмно-синее грозовое облако. А сейчас она действовала, как терапевтический, тот самый, уже ставшим популярным, магний из шуток в чатах. Сестра щедро, не скрывая своего восхищения и периодического смеха, в видеозвонках рассказывала о том, что думают о нём спортивные фанаты. Он ей благодарен. Им, скорее всего, тоже, но это уже потом, как домой приедет. Вот там он и раскошелится на «спасибо». Старается на этой Олимпиаде жить моментом и наслаждаться этой атмосферой, не обращая внимания на пьедестал и предвзятое отношение к нейтралам, ибо хорошо и так. Откатал? Откатал, причём лучше, чем ожидал от самого себя. Главное во всей этой вакханалии быть лучшим, несмотря на итоговые результаты. На них плевать глубоко как-то стало, несмотря на разрушенную мечту об олимпийском золоте.              — Доброе утро, — его плечо кто-то легко трогает, и он медленно открывает глаза, чуть ли не стреляя ими в того, кто помешал его погружению в атмосферу утреннего спокойствия перед величественным льдом. Но это оказывается Илья, и стрелять уже незачем. Петя в ответ салютует и вынимает из уха один наушник — сто процентов, стоящий напротив будет что-то говорить, но с музыкой разлучаться желанием Петя не горит.               — Релаксирую, — отвечает на предстоящий вопрос, ибо видит вопросительный проблеск интереса в чужих глазах. — Что? Как будто ты так не делал.              — Надоел вечный прицел камер?              — Не знаю, к камерам я привык. Мне просто в моменте хорошо.              Ледовая арена постепенно начинает затихать.              — Пойдём? — кинув быстрый взгляд на экран блокировки, головой зовёт в сторону катка.       Настенные электронные часы у массивной металлической двери пробивают начало тренировки. Сзади Илья слышит тяжёлый вздох и еле слышный стук коньков в жёстких чехлах об покрытие. А спустя несколько минут — скрежет лезвий о лёд на столь рутинной раскатке в компании с давно знакомыми спортсменами — Торгашевым, Литвинцевым, Эгадзе и Шайдоровым.              На трибунах почти что пусто, и за это Илья благодарит всё, что существует и не существует в этом мире. Не считая вездесущих журналистов, но они хоть после тренировки не подойдут с вопросами, которые уже въелись в соревновательный дух привычкой. Их изначальная цель — потаскаться тут с громоздкими камерами, которые будут выслеживать их коммуникацию, но ему плевать. Несмотря на то, что олимпийские кольца прямо по центру катка пугающе смотрели на него в ответ, он заходит на его любимый четвертной аксель, — и — чисто приземляет с сопутствующим звуком щелчков фотоаппаратов. Этот лёд увидел тот самый прыжок, который и принёс ему звание короля квадов, но уже после неудачных произвольных.              Где-то недалеко Петя, примостившись к мягкому бортику к Лизе, отпивает из прозрачно-белой бутылки воду. Увидев его безупречное исполнение, тот хлопает ладонями бесшумно. Малинин аж зардевается — вот настолько было сейчас приятно. Даже слышать и видеть восторженные комментарии от своих фанатов не было так волнительно, как наблюдать за чужими восхищёнными глазами напротив. Гуменник отъезжает, набирает скорость и вкручивается в любимый тройной каскад из лутц-риттбергера, приземляя так же чисто. Родной, питерский. И плевать, что не четвертной, азарт сейчас был в другом, больше в том, чтобы показать то, на что способен. А он может многое.              Следом идёт первый его квад за тренировку — сальхов. Следующий снова изощрённо прекрасный каскад: четвертной флип и тройной тулуп. Не двойной, каким был в короткой, и доказывает сам себе, что может. На финале Гран-при сделает также, он может, знает об этом, уверен в себе так, как никогда. Подъезжает снова к Туктамышевой, что тоже присутствует на тренировке, в основном снимая его контент, глупо шутит, смеётся, катается туда-сюда с Никой, Мишей и Вовой, отдыхает несколько минут за разговорами и возвращается к тренировке.              Щёлкают фотоаппараты, ублажая эго, и его уверенность уже искрит около в воздухе, как едва осязаемая аура. Илья где-то тоже напрыгивает квады, летает по льду, но Гуменник теперь знает точно, что тот периферийным зрением по-спортивному наблюдает. Пусть и незаметно для других, пока они не встречаются взглядами, проезжая мимо друг друга. В чужих глазах тот тоже видит неподдельное восхищение, и у него на несколько секунд спирает в лёгких воздух. Пётр смело едет на очередной прыжок.              Вероника Анатольевна, правда, ругает за самовольность дикую. На параллельные прыжки с новыми знакомыми и старыми друзьями внимания не обращает, знает, как ему не хватало межнара. Мол, пожалуйста, будь так добр, по возможности не убейся на льду и травм не получи, нам на финал Гран-при откатать ещё после этой чертовой Олимпиады надо. Хотя сама же разумно предлагала сняться, на что Гуменник так яростно замотал головой, и Дайнеко, закатив глаза так сильно, как только можно было, с тяжёлым вздохом всё-таки отстала. Парень взрослый, с головой на плечах, правда, иногда тупой, по видению его столь любимейшего тренера, хоть с головой. Целой. На этом и спасибо.              Тренировка закончилась также быстро, как и началась, и следующие на очереди уже фигуристки. Илья, сжимающий в руках синюю игрушку-талисман, стоит у бортика, приготовившийся наблюдать. Петя со словами «найду Адельку», не переобуваясь, прямо в коньках ускакал в сторону женской раздевалки, подозрительно долго не возвращаясь, и Малинин надеется, что в него девушки одновременно свои коньки не запустили.              — Вы отлично смотритесь, — едва пытается скрыть смех Аделия, возясь с кофтой по большей части из-за необходимости занять руки. — Может, вам стоит начать встречаться?              — Аделия! — шикает на неё Гуменник.              — Чего Аделия то сразу, я лет уже восемнадцать по паспорту как Аделия, — поправляет чехлы на лезвиях так, чтобы сидели плотно. И всё-таки не удержав хихиканье в груди, сгибается в три погибели от смеха. Оправившись, говорит: — Поможешь с разминкой?              Петя громко цокает, делано показывая своё недовольство. Но руки помощи свои ей протягивает. Адель за них мягко держится и прыгает в высоту на месте. Актёр из него хороший, эмоций-запихиватель-куда-поглубже в голове тоже, а вот помощник из него такой себе, когда в облака улетает и там витает, в результате чего девушка в отместку несколько раз на него бурчит. Волосы его, правда, перед выходом на лёд приглаживает, ака личный стилист, стискивает худыми руками в быстрых объятиях и ретируется с откуда-то сзади внезапно появившимся Даниилом Марковичем в сто рону арены. Который ещё и на него посмотрел недоверчиво, но возражать не стал: видел, как после квалифицированного отборочного турнира в Пекине плотно подружились и общались не только тогда, когда вживую пересекались, но и в интернете тоже. Здравая мысль, несущая в себе доверие к Гуменнику, в голове где-то у Глейхенгауза проскакивает. Возможно, попозже он к ней прислушается, но не сейчас. Сейчас перед ним лёд и бесконечные тулупы Петросян, с которыми необходимо на этой Олимпиаде договориться. Радует тот факт, что она в хорошем настроении и в прессу попадает с яркой улыбкой. На один нервный срыв меньше. Страшно не в те руки отдать её — такую хрупкую, страшно и за Олимпиаду, лишь бы только она не сломалась под таким напором.       И он надеется на то, что сила её стального духа проявится здесь тоже.              Пете больше ничего не остаётся, как переобуть коньки на более удобные кроссовки, чтобы не сводило потом ноги и скользнуть аккуратно от раздевалок обратно к Илье и Эндрю. Впрочем, он только и рад вгрызаться во всё, что приколочено и нет за возможность пообщаться также, как и Женька за лёд держится на выездах. Рад ещë и стараться увеличить свои шансы попасть на международные старты. Вдруг у кого-то перестанет «свистеть фляга», если цитировать вчерашнюю Софу. На хорошие оценки и действенность апелляции он даже не надеется. Глупо как-то это всё. Ему, правда, кажется, что он за Адельку даже и не переживает. Он от переполняющего за неё волнения прямо в коридоре готов упасть ничком и быть похороненным в Милане с остановкой сердца, но дома его ждёт родня. Но, к сожалению или к счастью, рано было ещё для смертей олимпийцев и лидеров домашней сборной.              Ника с Мишей тактично с арены свалили гулять сразу же после тренировки и отправили его к Илье болтать, сдерживая хихиканье. И вот черти умные — знали же, что их вместе заснимут журналисты.              — Как тебе она? — спрашивает у Малинина по ходу тренировки.              — Тулуп меня напрягает. В остальном порядок, она умница, — отчеканивает, прямо как тренер, неотрывно следя за фигуристками. По большей части, конечно, наблюдает за своими: Эмбер, Алисой и Изабо, переживая на них и съеживаясь весь на прыжках. — Смотри, какой триксель у Ами и Эмбер красивый.              — Да-а, — протягивает Петя, завороженно наблюдая за ультра-си девушек. — И Софа как хороша. И Луна.              Самоделкина ему машет с центра льда, указывая пальцем на олимпийские кольца, где-то сбоку от неё смеётся Адель. Он кивает ей в ответ.       Ему определённо нравится оживлённая здесь атмосфера. И он попытается как-нибудь, но в неё вписаться. Надеется, что получится не с крутого поворота прямо в скалу своих мечтаний.              — Бесспорно. Все хороши, — кивает головой на чужие слова. Эндрю, с которым они только что мило поболтали, согласно хмыкает.              Заканчивается тренировка теперь уже у женской одиночки, и Адель едет к бортику, прямо к Пете. Цепко хватает пальцами бутылку воды и жадно отпивает. Прыжков от неё исполненных уж точно больше двадцати, и Гуменник аж удивляется — она здесь, как заведëнная гоночная машина, дай, конечно, только повод.              Илья уходит в компании Эмбер, Алисы, Изабо и Эндрю, переговариваясь с ними о чём-то весёлом, и, скорее всего, отстраненном. Еле улавливает слухом что-то о тройном акселе от мимо проходящей и кивнувшей в знак приветствия ему Гленн.              — Удачи в короткой, — шепчет, — ты молодец, что так справляешься.              — Спасибо, — отъезжает к своим тренерам и выходит. Арена после заключительной тренировки потихоньку начинает пустеть и на лёд выезжает заливочная машина. Пётр даже как-то растворяется в этом шуме, но вовремя успевает себя одëрнуть и следом уходит на долгожданную прогулку по Милану. У дверей его ждёт сошедшая с трибун Лиза.              — Что думаешь по поводу показательных? — спрашивает она, выходя на улицу и щурясь от непривычно яркого солнца. Тут, в Милане, вообще всё непривычное. На то это и Европа.              — Ничего, — многострадально выдыхает, склоняя голову вбок и держа в руке стаканчик с карамельным латте, купленным в автомате около выхода с арены. — Не допустят, я же знаю.              — Надежда определённо — то, что стоит терять последним, — парирует близкая подруга.              — Да тут не надежда, тут уже неоновой кислотной вывеской орёт. Зелёными буквами такими. Некрасивыми, правда, как будто их ребёнок случайно на стене нарисовал.              Лиза пожимает плечами, пиная по асфальту попавшийся под ноги камешек.              — Грустно даже как-то. Ты так старался, костюм упаковывал с горящими глазами, прогонял всё.       — Да ладно, у кого в олимпийский сезон надежд не было?              — У… меня?              — Так ты карьеру закончила, — выгибает бровь Петя. — Или ты про прошлые?              Лиза ничего не отвечает. Лишь вздыхает как-то запредельно тяжело и громко, и он приобнимает её за плечи в безмолвном извинении. Та еле ощутимо прижимается, оттаивает, и, кажется, прощает.              — Про все.              На улице спокойно. Он старается сейчас быть как вечно везде ошивающаяся и непременно с кем-то болтающая Алиса — вечно улыбаться и просто от всего кайфовать так, как он может. Себе позволяет это делать, и жизнь становится на некую долю легче. Сам удивляется, когда думает о том, что есть, чему поучиться у американских фигуристов, кроме спортивных достижений. В голову приходит только один Малинин с его квакселем, и он рвано как-то выдыхает. Не выходит, чëрт такой, из головы. Им только восхищаться тихими ругательствами под нос, если честно.              — Куда мы, Лиз?              — Я хотела бы сказать, что нахрен, но туда мы пойдём только в Питере, а здесь — в ресторанчик, собор и магазины шопиться, тратить много денег, — заговорщически ухмыляется. — А ещё нас кое-где Сашка с Анькой ждут, к слову.              Петя при упоминании Питера аж вздрагивает. В заснеженную, хоть и любимую Россию не хотелось сейчас вообще, он ещё олимпийской атмосферой не насладился, ему бы свежего итальянского воздуха побольше глотнуть и им не задохнуться. Надеется, что до двадцать третьего всё запланированное успеет, несмотря на то, как здесь быстро проходят активные дни. То тренировки, то прокаты, то по Италии шастать. Но ему нравится, а в компании с такими же помешанными на активностях друзьями — ещё лучше. И Лиза ещё шутит, всё как всегда.              — Они встречаются? — как-то не подумав, выдаёт Пётр. Лиза почему-то сразу понимает, про кого он говорит, и у Гуменника закрадываются сомнения в том, что у неё отсутствует способность чтения его мыслей.              — Ты только сейчас заметил? — она выгибает бровь.       — Э-э… да? — Гуменник отпивает свой латте, пряча за коричневым стаканчиком своё удивленное лицо. Он не Лиза всё-таки, которая про каждые отношения в фигурке знает, даже то, кто с кем по углам обжимается. И не только это тоже. Похуже информация в её голове хранится точно, но Петя о ней знать не горит желанием. Императрица, как и прозвали.              — Они с той Олимпиады ещё вокруг да около ходили, крот ты наш. Вот и уже какое время вместе, — подытоживает Туктамышева. — Год, по-моему.              — Они милые.              — Согласна.              Он оборачивается на арену, которая за время их медленной прогулки уже успела отдалиться настолько, что спряталась в квартале. Уже как родная. Стала за короткое время, и он не жалеет ни о чëм. О своём шестом месте особенно, о резкой и не самой приятной смене музыки — тоже. Спасибо стрессоустойчивости. И откуда-то волшебно взявшемуся в организме магнию.              — Я рад, что они не стали тогда друг друга по стеночке обходить, — Гуменник лицо на солнце направляет, позволяя лучам нежную кожу ласкать.              — Саша не такая, — Туктамышева достаёт из своей сумки солнцезащитные очки и надевает их. — Спортивное от личного отделять научилась.              — Она молодец.              Лиза хмыкает, всё ещё допинывая по асфальту куда-то вперёд бедный белый камешек.