Лёд, который нас разделяет

***

Санкт-Петербург. Больница имени Склифосовского. День неизвестно какой. Сознание возвращалось медленно, тяжело, будто сквозь толщу воды. Сначала был звук. Ритмичный, монотонный — писк. Пи-и-и… пи-и-и… Пищалка, как в фильмах про больницы. Илья как-то рассказывал, что в американских сериалах всегда так пищат аппараты. Потом пришел запах. Лекарства, антисептик, что-то еще — больничное, чужое. И холод. Не тот холод, что снаружи, а внутренний, от которого сводило кости. Потом — боль. Она накатила волной, когда сознание включилось полностью. Голова раскалывалась, будто по ней били молотком. Грудь сдавило, невозможно было вздохнуть глубоко. И нога… нога горела огнем. Петр открыл глаза. Первое, что он увидел — белый потолок. Потом — капельницу, воткнутую в руку. Потом попытался повернуть голову и замер. Нога. Его правая нога висела в воздухе, приподнятая на какой-то конструкции. В гипсе. Толстом, белом, от середины бедра до самых пальцев. Гипс был огромным, нелепым, чужим. Петр смотрел на нее и не мог пошевелиться. Мысли путались, натыкались друг на друга. Нога в гипсе. Почему нога в гипсе? Что случилось? Где он? Почему так больно? А потом память включилась — ударом, от которого перехватило дыхание. Снег. Фонари. Машина. Свет фар. Удар. Илья. Петр зажмурился, пытаясь унять дрожь. Тело трясло крупной дрожью — то ли от боли, то ли от шока, то ли от холода. — Очнулся? — голос откуда-то сбоку. Петр открыл глаза. Повернул голову — медленно, потому что шея отозвалась болью. Рядом с кроватью сидела медсестра. Молодая, усталая, с добрым лицом. Смотрела на него с профессиональным спокойствием. — Как вы себя чувствуете? Петр открыл рот. Губы не слушались, пересохли, потрескались. Вместо слов вырвался только хрип. — Воды, — прошептал он. Медсестра протянула ему поильник. Петр сделал глоток. Вода обожгла горло, но принесла облегчение. — Где я? — спросил он. — Склиф. Реанимация. Вы попали в аварию три дня назад. Три дня. Целых три дня. Петр попытался переварить эту информацию. Три дня он был без сознания. Три дня ничего не знал. Три дня… — Нога, — сказал он, глядя на гипс. — Перелом. Сложный, со смещением. Операция была. Потом еще будет, наверное. Хирург расскажет. Петр смотрел на гипс и чувствовал, как внутри разрастается пустота. Нога. Его нога. Нога фигуриста. Он не мог пошевелить пальцами — гипс сжимал так, что не чувствовалось ничего. Только боль — глухая, пульсирующая, напоминающая о себе каждую секунду. — Сколько… — голос сорвался. — Сколько восстанавливаться? Медсестра отвела глаза. — Это к врачу. Я не знаю. Главное, что вы живы. Жив. Да, жив. Но сможет ли он кататься? Петр закрыл глаза. Перед внутренним взором встал лед. Белый, бесконечный, любимый. Лед, на котором он прожил всю жизнь. Лед, который был его домом, его свободой, его смыслом. Что, если он больше никогда не выйдет на лед? — Я позову вашего врача, — сказала медсестра. — И Веронику Анатольевну. Она здесь все время, ждет, когда вы очнетесь. Петр кивнул. Она вышла. Он остался один. С ногой в гипсе, с болью, с пустотой внутри. Вероника Анатольевна ворвалась через пять минут. — Петя! Петенька! Она бросилась к нему, хотела обнять, но вовремя остановилась, вспомнив про трубки, капельницы и гипс. Просто взяла его руку, сжала в своих ладонях. Глаза у нее были красные, опухшие — видно, плакала. — Петя, родной, ты очнулся… мы так ждали… врачи говорили, что все должно быть хорошо, но я… я так боялась… Она говорила быстро, сбивчиво, не давая ему вставить слово. Петр слушал, смотрел на нее и чувствовал, как внутри отпускает что-то. Не боль — одиночество. Она была здесь. Все это время. Ждала. — Вероника Анатольевна, — перебил он тихо. — Что, Петя? — Что с ногой? Она замерла. Посмотрела на него — внимательно, изучающе. Потом вздохнула. — Сложный перелом, Петя. Очень сложный. Со смещением, осколки. Операция была, собрали как смогли. Сказали, что шанс есть. Но восстанавливаться долго. Месяцы. Может, год. Год. Целый год без льда. Петр смотрел на гипс и молчал. — Но ты не думай, — заторопилась она. — Ты молодой, сильный, организм восстановится. Мы найдем лучших врачей, реабилитологов, сделаем все возможное. Ты еще на Олимпиаду поедешь, вот увидишь. Главное — живой. — Да, — сказал Петр. — Живой. Он не знал, радоваться этому или нет. День тянулся бесконечно. Врачи приходили и уходили. Смотрели, щупали, задавали вопросы, записывали что-то в карту. Петр отвечал односложно, кивал, терпел боль. К вечеру его перевели из реанимации в обычную палату. Четыре стены, окно, за которым виден серый московский пейзаж, и койка. И гипсовая нога, которая теперь лежала на подушке, но все равно болела. Вероника Анатольевна ушла ненадолго — забрать какие-то вещи, договориться с врачами. Вернулась с пакетом, в котором были фрукты, вода, книга. — Ты есть будешь? — спросила она. — Не хочу. — Надо. Силы нужны. Петр покачал головой. Она вздохнула, села на стул рядом. — Петь, ты только не раскисай. Все будет хорошо. — Откуда вы знаете? — Знаю. Я вообще много чего знаю. Он посмотрел на нее. В который раз подумал, как ему повезло с тренером. Не все могут похвастаться таким человеком рядом. — Вероника Анатольевна, — сказал он. — М? — Спасибо. Что вы здесь. Она махнула рукой, но глаза заблестели. — Глупости. Ты мой спортсмен, куда ж я денусь. Помолчали. — Там Илья звонил, — сказала она вдруг. — Каждый день. Я ему фото твое послала, когда разрешили. Петр дернулся. Сердце пропустило удар. — Илья? — Ага. Переживает очень. Хотел прилететь, но нельзя сейчас. Границы закрыты. Он там с ума сходит, кажется. Петр смотрел на нее, не веря. Илья переживает. Илья звонит. Илья хочет прилететь. Илья. Тот самый Илья, о котором он думал перед тем, как отключиться. Тот самый, к которому в последнюю секунду пришло это страшное и прекрасное понимание. — Он… — голос сорвался. — Он знает? — Что знает? — Ну… что я… Петр замолчал. Что он мог сказать? «Что я люблю его»? Он сам понял это только в момент, когда тело уже переставало чувствовать. Как сказать об этом тренеру? Как вообще сказать кому-то? Вероника Анатольевна посмотрела на него внимательно. Очень внимательно. — Петь, ты хочешь ему что-то передать? Он задумался. Да. Хотел. Но что? «Я люблю тебя»? Слишком громко. Слишком страшно. Особенно сейчас, когда он лежит в больнице с разбитой ногой, и неизвестно, сможет ли вообще ходить. «Спасибо, что беспокоишься»? Слишком холодно. Слишком мало. — Скажите, что я… — он запнулся. — Что я жив. И что спасибо. — Всего лишь? — Пока да. Вероника Анатольевна вздохнула. — Ладно. Передам. Она достала телефон, что-то набрала. Петр смотрел на нее и вдруг понял, что ужасно хочет увидеть Илью. Не на фото — живьем. Чтобы он был здесь, рядом. Чтобы можно было дотронуться, услышать голос, убедиться, что это не сон. — А можно… — начал он. — Что? — Можно я сам ему напишу? Потом. Когда смогу. — Конечно, Петь. Только поправляйся сначала. Он кивнул. Ночь опустилась на город тихо, незаметно. За окном падал снег. Петр лежал на кровати, смотрел в потолок и думал. О ноге. О том, сможет ли он когда-нибудь кататься. О том, что будет, если нет. О том, что вся его жизнь была построена вокруг льда, и если лед уйдет — что останется? Пустота. Страх подкатывал к горлу ледяным комом. Петр пытался дышать ровно, но не получалось. В груди разрасталась паника, холодная, липкая, невыносимая. А потом он вспомнил. Илью. Его улыбку. Его голос. Его дурацкие сообщения про тренировки и отца. Его «ты единственный, кто это говорит». Илья был там. За тысячи километров, но был. Думал о нем. Переживал. Звонил. Петр закрыл глаза. — Я люблю тебя, — прошептал он в темноту. — Я только сейчас понял. Но если я не смогу кататься… если я стану никем… ты же не захочешь такого? Ответа не было.

***

Утром пришел врач. Мужчина лет пятидесяти, уставший, с внимательными глазами. Посмотрел карту, пощупал гипс, задал несколько вопросов. — Ну что, молодой человек, — сказал он наконец. — Жить будете. — А кататься? — спросил Петр. Врач помолчал. — Шанс есть. Перелом сложный, но собрали хорошо. Если реабилитация пройдет правильно, если будете выполнять все назначения, если повезет — сможете. Но быстро не ждите. Год, а то и больше. Год. Целый год. Петр кивнул. — Я понял. Врач ушел. Вероника Анатольевна, пришедшая утром, сидела рядом и молчала. Она знала, что сейчас не нужно слов. Петр смотрел в окно. За стеклом падал снег. Белый, чистый, такой же, как лед. — Я справлюсь, — сказал он тихо. — Я всегда справлялся. Вероника Анатольевна погладила его по руке. — Я знаю, Петь. Я знаю. Через три дня ему разрешили пользоваться телефоном. Вероника Анатольевна принесла зарядку, помогла подключить. Петр взял аппарат в руки — и замер. Сообщений было много. От знакомых, от федерации, от каких-то людей, о которых он даже не помнил. Но он искал только одно имя. Илья. Сорок семь сообщений. Петр открыл чат и начал читать. Первое — в тот вечер: «Береги себя там. А то заметет — не найдут до весны». Потом — через полчаса: «Ты где?» Потом — каждый час. «Петь, ответь», «Ты меня пугаешь», «Пожалуйста, просто напиши, что ты в порядке», «Я схожу с ума здесь». Потом — ночью: «Я узнал. Только что. Вероника Анатольевна сказала. Петя, пожалуйста, только не умирай. Я не переживу». Петр смотрел на эти слова и чувствовал, как по щекам текут слезы. Дальше были сообщения из следующих дней. Короткие, рваные, отчаянные. «День второй. Ты все еще в реанимации. Я не сплю. Не могу». «Послал фото. Ты такой бледный. Но живой. Господи, живой». «Тренировка была ужасной. Я упал три раза. Рафаэль злится. А мне плевать. Лишь бы ты был жив». «Сегодня мне сказали, что ты очнулся. Я чуть не разбил телефон от радости. Петя, пожалуйста, поправляйся. Я все отдам, только чтобы ты был здоров». «Я придумал, как приехать. Кажется. Есть один вариант. Долго, сложно, но можно. Я приеду, Петя. Обязательно. Только держись». Петр читал и плакал. Он не помнил, когда в последний раз плакал. Наверное, в детстве. Спортсмены не плачут. Спортсмены терпят. Но сейчас он сидел в больничной палате, с ногой в гипсе, с разбитым телом и разбитым сердцем — и плакал. Потому что Илья написал это. Потому что где-то за океаном есть человек, который сходит с ума от беспокойства. — Илья, — прошептал он. — Илюша. Пальцы дрожали, когда он набирал ответ. Короткий, всего несколько слов, но в них было все. «Я жив. Я очнулся. Я прочитал все. Жди. Я поправлюсь». Отправил. И замер. Через минуту телефон завибрировал. Илья: «ПЕТЯ! Боже, Петя! Ты жив! Ты написал! Я сейчас разрыдаюсь. Ты как? Как ты себя чувствуешь? Что врачи говорят?» Петр усмехнулся сквозь слезы. Такой Илья. Громкий. Эмоциональный. Живой. Он набрал: «Нога в гипсе. Год восстанавливаться. Но я справлюсь. Ты же будешь ждать?» Ответ пришел мгновенно: «Буду. Я приеду, Петя. Обязательно. Мы справимся вместе». Петр смотрел на экран. На эти простые слова, в которых было так много. — Я люблю тебя, Илья Малинин, — прошептал Петр. Телефон пиликнул. «Спокойной ночи, Петя. Пусть тебе приснится что-то хорошее.» Петр улыбнулся. «Спокойной ночи, Илья.». Он отложил телефон, закрыл глаза. Боль никуда не делась. Страх никуда не делся. Неизвестность осталась. Но теперь внутри жило что-то еще. Теплое, светлое, огромное. Любовь. И ради этого стоило жить. И выздоравливать. И снова учиться ходить. И возвращаться на лед. Потому что теперь у него был Илья.