QuadGod

Утро началось не с будильника. Стук в дверь пробивался сквозь тяжёлый, беспокойный сон, в котором Илья всё ещё скользил по олимпийскому льду, но тот почему-то начал проваливаться под ногами, как зыбучий песок. Он дёрнулся, попытавшись встать, и тут же зашипел сквозь зубы — колено прострелило тупой ноющей болью. Она уже не была такой сильной как вчера, но всё ещё приносила большой дискомфорт. Илья сел на кровати, спустил ноги на пол и попробовал согнуть колено. Нога слушалась плохо — сустав казался скованным, тугим, будто его стянули эластичным бинтом. Он отдёрнул одеяло, закатал штанину тренировочных штанов и замер. Колено было аккуратно затейпировано. Две розовые ленты, идеально ровные, расходились от чашечки. Третья, короткая, шла поперёк, чуть ниже поврежденного сустава. Края лент были закруглены — кто-то явно знал, что делал. И сделал это с хирургической точностью. Илья смотрел на своё колено и не мог пошевелиться. В голове ворочались тяжёлые, затуманенные недавним сном мысли, но вдруг одна из них пробилась сквозь пелену, яркая и чёткая, как вспышка: Пётр.

***

Ночь. Тишина в номере нарушалась только редкими звуками с улицы и мерным дыханием Ильи, провалившегося в сон на своей кровати. Пётр сидел рядом на корточках, стараясь не шуметь. Свет настольной лампы падал на согнутую ногу фигуриста, которую он осторожно, миллиметр за миллиметром, сгибал в колене. Илья спал крепко — сказалась дикая усталость, боль и, наверное, ромашка в чае, которую Пётр заварил чуть крепче, чем следовало. Главное, чтобы не проснулся от неприятных ощущений. Смотреть на Илью было тяжело. Не только из-за полученной травмы, но и из-за неподъемного груза, свалившегося на молодого спортсмена. Множество побед всегда обходятся дорого. Инцидент со срывом эмоций Ильи был только верхушкой огромного айсберга. Каждый человек, который занимается профессиональным спортом, рано или поздно сталкивается с выгоранием. И у Петра такое было — как же хотелось всё бросить к чертям, перестать стараться прыгнуть выше головы, одновременно пытаясь добиться чистого приземления. Но в такие моменты самое главное — иметь поддержку близких. И русскому фигуристу явно с этим повезло. У него была большая и любящая семья, которая в любой момент, даже самый ужасный, была готова поддержать и помочь встать на ноги. У Ильи тоже были такие люди. Но, глядя на то, как он неохотно говорит о своих переживаниях, а если и говорит, то это происходит бесконтрольно и порывами, спровоцированными каким-нибудь триггером, можно было сделать вывод, что парень привык всё тащить в одиночку. Пётр хотел, чтобы всё было по-другому, хотел выслушать Малинина, в момент когда для истерики нет повода. Хотел, чтобы тот открывался ему постепенно, но уверенно. Потому что одному такую непосильную ношу невозможно утащить. Столько ожиданий и надежд. Никто не хочет видеть то, что за этим золотым фигуристом стоит обычный человек, у которого тоже бывают неудачи и падения. Это его первая жизнь, в которой он имеет право допускать ошибки. Пётр смотрел на спящего Илью и думал о том, как странно устроен этот мир. Ещё вчера они были соперниками. Сегодня — он сидит у его кровати и собирается клеить тейп на травмированное колено. А завтра? Завтра они снова выйдут на лёд и будут биться друг с другом за баллы, за места, за медали. «Но это завтра. А сегодня — я здесь.» Штанина была аккуратно закатана почти до бедра, открывая колено — опухшее, но без сильной отёчности. Повезло. Могло быть хуже. «Могло быть гораздо хуже. Если бы он упал по-другому. Если бы подвернул ногу. Если бы порвал связки. Хорошо, что все обошлось.» Мысли беспрерывно копошились в голове, перебивая друг друга, но Пётр отогнал их и вытащил из кармана упаковку кинезиотейпа. Ярко-розового. В тон чехлам для лезвий на своих коньках, которые он принципиально не менял уже два сезона. Усмехнулся про себя: «Будешь теперь тоже ходить в розовом.» Ножницы, которые он нашёл в ящике на кухне, оказались предательски тупыми. Пришлось пилить, а не резать, но Пётр справился, закруглив края каждой ленты так, как учили в Питерском медицинском колледже. Первая лента. Он начал клеить ее чуть выше колена, с внутренней стороны. Прижал, разгладил. Дальше он вёл её с небольшим натяжением, по дуге, огибая чашечку. Рука двигалась уверенно, будто Гуменник делал это сотни раз. Завершил на голени, с внешней стороны. Вторая лента шла зеркально. Тейп лег идеально, создавая тот самый перекрёст, который должен был поддержать сустав и снять боль. «Если бы кто-то увидел меня сейчас… Что бы он подумал? Русский фигурист, который возится с американцем посреди ночи. Новая стратегия?» Пётр усмехнулся своим мыслям. «Нет. Просто… просто человек, который не смог пройти мимо.» Пётр и сам не мог объяснить, почему его тревожит состояние американского фигуриста. Они не были так близко знакомы, чтобы быть даже друзьями, не говоря уже о неоднозначных приливах доброты Петра к Илье. Но что-то резко неуловимо изменилось. Пётр не мог точно сказать, когда именно этот парень перестал быть для него просто строчкой в турнирной таблице. Может, в тот момент, когда он увидел, как Илья, стиснув зубы, борется с болью. Может, когда услышал в его голосе ту самую отчаянную решимость, которая когда-то жила в нём самом. Парень отложил ножницы и внимательно осмотрел свою работу. Тейпы легли ровно, без складок, аккуратно обрамляя колено. То, что надо. «Хорошо. Утром будет легче. По крайней мере, я надеюсь.» Он провёл ладонью вдоль каждой ленты, тщательно растирая, чтобы тепло от трения активировало клей. Кожа под пальцами теплела, румянец становился чуть ярче на фоне бледной ноги. Он мог бы провести так целую вечность. Хотелось запечатлить этот момент глубоко в подкорках сознания. Сейчас они вдвоем, как затишье перед завтрашними соревнованиями, или уже сегодняшними. Гуменник терял счет времени, когда находился рядом с Ильей или вел с ним короткий диалог. Но время поджимало, ему все-таки нужно было вернуться в номер и хотя бы пару часов поспать, чтобы завтра показать наилучший результат. Вся страна надеется на него, но русский фигурист относился к этому спокойно, так как прекрасно понимал, что на произвольной программе он отдаст всего себя, а дальше уже все будет зависеть от судей. Закончив растирать кожу, Пётр осторожно вернул ногу Ильи в исходное положение, поправил штанину и укрыл его одеялом. На секунду задержал взгляд на лице спящего — расслабленном, без привычной маски сосредоточенности и напряжения. Бесшумно поднялся, собрал обрезки лент, отнес ножницы на кухню и убрал упаковку тейпа в карман. Последний взгляд на номер — чисто, ничего, вроде бы, не выдаёт его присутствия. Пётр выскользнул в коридор, аккуратно прикрыв за собой дверь.

***

Стук повторился. Громче. Настойчивее. — Илья! Ты там что, спишь ещё⁈ Голос отца. Роман Скорняков не любил ждать. Илья дёрнулся, рывком накинул край одеяла обратно на ногу, пряча розовые ленты, и хрипло крикнул: — It's open! Дверь распахнулась, и в номер влетел отец — взъерошенный, с телефоном в одной руке и ключом-картой в другой. — Ты что делаешь? — с порога начал он, окидывая сына недовольным взглядом. — I overslept, — Илья постарался, чтобы голос звучал ровно. — I crashed out yesterday after the training. — Я тебе звонил! Искал! — отец прошёл вглубь номера, не переставая говорить. — Тренировки уже начались, ты почему не там? Ты, наверное, забыл, но сегодня у тебя произвольная. — I remember, Dad. — Вот и отлично. Давай вставай быстрее, собирайся, — Роман уже развернулся к двери, но на полпути замер. Что-то привлекло его взгляд. На кухонной стойке стояли две кружки. Скорняков нахмурился, подошёл ближе. Коробка ромашкового чая. Заглянул в мусорку и увидел два использованных пакетика для заварки. Два. Медленно повернулся и посмотрел на сына уже совсем по-другому. — Что ты вчера здесь делал? — спросил он. — I came back to my room and decided to have some tea, — Илья постарался пожать плечами как можно более естественно. — Пил чай из двух кружек? — Well… Пауза затянулась. Илья нервно дёрнул плечом, отводя глаза. Перевернулся на бок, пытаясь сделать вид, что просто устраивается поудобнее, но на самом деле — прятал лицо. Колено при этом движении отозвалось тупой болью, и он страдальчески поморщился. Роман молчал. В голове его щелкали шестерёнки. Сын выглядит болезненно. Напуганно. Что-то скрывает. На кухне — две кружки, хотя Илья утверждает, что был один. Вчера Роман видел в этом крыле Петра, в то же время, когда Илья покинул тренировку. Хотя его номер находится в другом здании. Далеко отсюда. Мысли в голове Скорнякова завертелись, одна тревожнее другой. Но вслух он ничего не сказал. Только бросил коротко: — В душ. Быстро. Приводи себя в порядок и на тренировку. Время уже близится к обеду. Илья кивнул и, стараясь не хромать, направился в ванную. Как только дверь за сыном закрылась, Роман вышел в коридор. Лицо его выглядело напряжённым и каменным. Он знал, куда идти. И у него было несколько вопросов к одному молодому фигуристу, выступающему без флага.

***

На тренировку Илья попал только через два часа. Каток гудел от звуков — скрежет коньков, музыка, громкие голоса тренеров. Многие уже заканчивали прогоны. Илья стянул чехлы, вышел на лёд и первым делом начал искать взглядом Петра. Тот был на противоположной стороне катка. Отрабатывал дорожку шагов, собранный, холодный и идеальный. Илья махнул рукой, поймав момент, когда Пётр оказался ближе к борту. — Петь! Русский фигурист повернул голову. На секунду их взгляды встретились. Илья даже открыл рот, чтобы сказать «привет» или «спасибо» или хоть что-то, но то, что он увидел в глазах Петра, заставило его замереть. Холод. Отчуждение. Иглы, готовые впиться в любого, кто подойдёт слишком близко. Пётр смотрел на него так, будто они были чужими. Будто вчерашнего вечера не существовало. Будто никакого чая, никакой помощи, никакого дурацкого розового тейпа на колене не было и в помине. Он отвернулся и продолжил тренировку, даже не кивнув в ответ. Илья замер посреди катка, не в силах пошевелиться. Что случилось? Почему он так смотрит? Я сделал что-то не так? Но ответа не было. Только холод, которым одарил его Пётр. Илья откатал тренировку на автомате. Тело делало своё дело — прыгало, скользило, вращалось, а мысли были далеко. Он то и дело случайно кидал взгляд на фигуру Петра, но тот упорно игнорировал его. Сторонился. Не подходил. Делал вид, что Ильи не существует. «Он недоволен тем, что я вчера уснул? Но это глупо. Я конечно не планировал проваливаться в сон, когда у меня гость в комнате. Это как минимум неприлично, но я явно сделал это нецеленаправленно» «К чему тогда эта перевязка на моем колене. Это ведь сделал он. Я в этом уверен.» Тейп действительно помогал и давал спортсмену свободу действий в прыжках. Каждый раз, отталкиваясь ото льда, Илья чувствовал поддержку — розовые ленты мягко фиксировали сустав, но не сковывали движения. Странно было думать, что этот яркий, почти вызывающий цвет выбрал для него русский фигурист. Когда тренировка закончилась, Илья остался на льду один. Просто стоял у борта, сверлил взглядом, исцарапанный чужими коньками лёд и пытался понять, что пошло не так. Отец появился неожиданно. Подошёл сзади, положил руку на плечо, сминая ткань черной олимпийки. — Как колено? Илья вздрогнул всем телом и резко обернулся. — It’s okay, – Нервно выпалил он, – Why? — Да так, — Взгляд Романа скользнул по лицу сына и ушёл куда-то вдаль, в сторону раздевалок. — Просто спросил. Илья проследил за его взглядом и похолодел. Он слишком хорошо знал этот взгляд. — Dad, what’s wrong? – Голос предательски треснул на середине вопроса. — Ничего, — Скорняков похлопал сына по плечу и ушёл, не дожидаясь ответа. А Илья остался стоять. Он смотрел, как исчезает фигура отца в тени коридора, и чувствовал, как под розовым тейпом пульсирует боль. Ледяной пот пробежал между лопаток, вызывая табун мурашек. А в груди начала разрастаться тяжёлая, тошнотворная тревога.