QuadGod

Лёд встретил его привычным, сухим скрипом под лезвиями коньков. Илья вышел на лёд под гул трибун. Чёрный костюм, расшитый сотнями фиолетово-золотых страз, облегал фигуру, ярко переливаясь под светом софитов, но внутри всё было холодно. Колено пульсировало тупой навязчивой болью, напоминая о себе при каждом шаге. Розовый тейп, спрятанный под плотной штаниной, казался сейчас единственным, что держало его на ногах. «Семь четверных. Я сделаю это. Я должен». Илья несколько раз тяжело выдохнул, сложил ладони перед собой в молитвенном жесте. Публика, чувствуя его напряжение, захлопала громче, ритмичнее, пытаясь подбодрить. «Нужно делать все также, как я делал в командном заезде. Та же самая программа. Нужно будет только исключить то неудавшиеся почти падение. В остальном я справлюсь.» В командных выступлениях Малинин показал себя исключительно хорошо. Судьи, как и зрители, не могли оторвать глаз от фигуриста. Он словно парил надо льдом, легко исполняя свои четверные прыжки. Поэтому именно сейчас от него ожидали не то что того же самого — все ждали даже большего. Золотая медаль Олимпийских игр непосильно давила на плечи американского фигуриста, но, отбросив лишние мысли, он наконец остановился в центре арены. Мелодия была спокойная и легкая. На её фоне звучал текст, который Илья сам озвучивал: — The only true wisdom is in knowing you know nothing… Илья замер, закрыв лицо ладонями. В этой позе было что-то почти молитвенное — словно он собирался с духом перед прыжком в бездну. Илья тревожно сглотнул. Кончики пальцы подрагивали, локти были разведены в стороны, создавая острый, напряжённый силуэт. Когда голос за кадром произнёс последнее слово, Илья медленно начал опускать ладони. Сначала открылись глаза — сосредоточенные, пустые, смотрящие куда-то сквозь лёд и трибуны. Потом пальцы скользнули по скулам, словно снимая невидимую маску. Ещё мгновение — и руки плавно разошлись в стороны, распахнулись, будто он отпускал весь страх, все сомнения, всю тяжесть ожиданий. Ладони мягко легли вдоль корпуса, и Илья сделал первый вдох уже в движении, уходя в стартовую дугу. Фигурист набрал скорость для разгона, рассекая лёд под ногами. Четверной флип. Заход по дуге, мощный толчок, вращение в воздухе — раз, два, три, четыре. Лезвие коснулось льда. Чисто. Илья даже не улыбнулся, сразу уходя в набор скорости, выбрасывая эмоции из головы. «Один есть. Дальше». Пётр сидел за бортиками и внимательно наблюдал за представлением. Лицо русского спортсмена не читалось. Возможно, потому что он был на виду у камер и зрителей. Возможно, он просто не испытывал никаких эмоций смотря на Илью. «За что мне это?» - лишь промелькнуло в голове у Малинина, перед тем как он начал делать заход на четверной аксель, самый сложный прыжок в программе. Тот, ради которого он тренировался годами. Илья разогнался, вошёл в дугу, толчок — и в воздухе вдруг понял, что что-то не так. Тело не добрало оборотов. Один. Полтора. Лезвие врезалось в лёд не под тем углом. Приземление на одну ногу, но явно недокрут. «Одинарный. Всего лишь одинарный». Он выехал, стиснув зубы. Внутри всё оборвалось. Где-то на трибунах ахнули — то ли разочарованно, то ли поддерживая. Не это хотел сделать спортсмен, но сейчас нельзя было раскисать. У него еще вся программа впереди. Пётр на экране видел, как дёрнулось плечо Ильи, как он сжал кулак на секунду, но продолжил движение. «Не останавливайся. Не смей останавливаться». – подумал Пётр, но на его лице не отразилось ни капли волнения. Четверной лутц. Илья зашёл на него с короткого разгона, будто злясь на себя за прошлую ошибку. Толчок — мощный, отчаянный. Четыре оборота. Приземление чистое, но жёсткое. Удар об лед отозвался в больном колене. Он качнулся, но устоял. «Хоть что-то». Комбинированное вращение со сменой ноги. Илья ушёл в либелу — сначала вверх, потом сменил ногу, а затем вытянулся в бильман. Нога над головой, идеальная растяжка, центровка не сбивается ни на миллиметр. Судьи зашевелились. Четвёртый уровень сложности — возможно, он сможет закрыть недокрут и плохое приземление Малинина. «Красиво», — невольно проскользнуло в мыслях Пётра. — «Чёрт возьми, как красиво». Илья вышел из вращения и на секунду остановился. Вдохнул. Шумно, тяжело, почти обречённо, будто воздух обжёг лёгкие. «Что происходит? Соберись, это та же самая программа, но на этот раз я борюсь за себя, а не за команду». Твиззлы. Он открутил их чётко, идеально ровно, будто назло усталости. Ноги гудели, дыхание сбивалось, но он держал ритм. Казалось программа Малинина снова стала стабильной и четкой до момента с четверным лутцем в каскаде с тройным флипом. Илья разогнался. Толчок. В воздухе что-то пошло не так — он понял это сразу, ещё до того, как коснулся льда. Приземление было жёстким, нога подломилась, и он рухнул на лёд, проехавшись на колене. Тот самом. Правом. С розовым тейпом. Лёд обжёг кожу холодом даже сквозь плотную ткань. Пётр на секунду потерял контроль над своими эмоциями и невольно тяжело выдохнул, как будто это он не выполнил прыжок. В груди что-то остро кольнуло. «То самое травмированное колено, он должен был упростить прыжок». Стратег начал лихорадочно просчитывал в голове варианты. Четверной лутц с тройным тулупом вместо флипа — потеря всего балл с небольшим. Или можно было убрать второй прыжок, сделать лутц сольно, а флип прыгнуть потом отдельно. Да, минус три-четыре балла, но это лучше, чем падение и минус пять с гаком. Зато так Илья лишался шанса усугубить травму. Боль взорвалась внутри, но Илья вскочил почти сразу, не дав ей утихнуть. Поздно. Флип он даже не пытался прыгать — каскад рассыпался в прах. В голове что-то щелкнуло, и спортсмен выпал из происходящего. Мысли разбежались как муравьи, а музыка утихла где-то далеко. Остался только пустой, остекленевший взгляд, устремлённый в одну точку, и страдальчески сведенные вместе брови. Пётр замер, чувствуя, как холодок страха пробегает по спине. «Это очень плохой знак. Он как будто не с нами. Илья, соберись». – последнюю фразу хотелось выкрикнуть на всю арену, чтобы это хоть как-то помогло тому, кто сейчас там, на льду, медленно, но верно рассыпался на кусочки. Беспомощность — вот что это было. Самое мерзкое, самое выматывающее чувство, когда ты можешь всё, кроме одного — помочь тому, кто там, на льду, пытается побороть сам себя, но тщетно тонет в эмоциях. Внутри у Ильи образовалась чёрная дыра. Ни мыслей, ни эмоций, ни страха — только холодная, вязкая пустота, которая засасывала всё, чем он был: надежды, мечты, годы тренировок — всё это исчезло, провалилось куда-то, оставив только одно: надо двигаться. Просто двигаться. Потому что, если остановиться — можно упасть и больше не встать. «Ради этого я столько тренировался? Таким выступлением я планирую забрать золото?» Каскад: четверной тулуп – ойлер – тройной тулуп. Он зашёл на него с короткого разгона, будто уже не думая, просто делая. Четверной тулуп — чисто. Ойлер — шаг-подскок, соединительный элемент. Тройной тулуп — чисто. На секунду в пустоте мелькнуло что-то похожее на облегчение. Но оно погасло так же быстро, как вспыхнуло. Каскад: четверной сальхов – тройной аксель. Илья разогнался. Толчок. Два оборота — и он уже понял. Ещё в воздухе, ещё до того, как лёд предательски встретил его, он знал. Тело, которое годами учили чувствовать каждый градус вращения, каждую миллисекунду полёта, теперь кричало ему: «Нет. Всё не так. Ты не успел». Приземление на две ноги. Потеря равновесия. И он снова на льду. На этот раз удар вышел сильнее. Травмированная нога взорвалась болью в тот самый момент, когда колено приняло на себя вес падения. Тот самый розовый тейп, который Пётр клеил ночью, старательно разглаживая каждую ленточку, сейчас натянулся до предела, пытаясь удержать то, что уже кричало о помощи. Но Илья не чувствовал этой боли — или не позволял себе чувствовать. Внутри было что-то, что гораздо сложнее терпеть. Время будто остановилось. Где-то далеко играла музыка, но он её не слышал. Где-то кричали трибуны, но звук доходил приглушённо, будто через толщу воды. Было только одно — звон в ушах и мысль, тяжёлая, как бетонная плита, накрывшая сознание: «Я не могу. Я не справляюсь». Илья поднялся на ноги, перенося вес на здоровую ногу. Вторая отказывалась слушаться — каждый шаг отдавался тупой пульсацией где-то глубоко внутри коленного сустава. Тело двигалось отдельно от головы. Механически. Как заведённая кукла, у которой внутри сломалась пружина. «Почему? Почему именно сейчас? Я столько работал. Я столько отдал. Годы. Бессонные ночи. Боль. Кровь. Тренеры, которые верили. Родители, которые ждали. Пётр, который…» Мысль оборвалась. О нём сейчас нельзя было думать. Нельзя было вспоминать тёплые пальцы на своей ноге, розовый тейп, ромашковый чай и тишину в номере. Потому что, если вспомнить — можно развалиться окончательно. Прямо здесь, на глазах у всего мира. «Я никчёмный спортсмен. Я не оправдал надежд. Я не заслуживаю стоять на этом льду». Внутри всё выгорело дотла. Злость, которая поднималась после первого падения, теперь погасла. Осталась только пустота. Это было физическое ощущение — будто внутри вырезали всё, что делало его человеком, и оставили только оболочку. «Он смотрит. Он всё видит. И теперь знает, какой я на самом деле — слабый, никчёмный, не способный держать удар». Илья сделал шаг. Потом ещё один. Правая нога подкашивалась, но он заставлял её двигаться. Лицо ничего не выражало — оно просто не могло. Все мышцы, все нервы, все эмоции были настолько вымотаны, что даже гримаса боли больше не получалась. Только глаза. Пустые. Смотрящие куда-то в никуда. «Может, это конец? Может, не надо больше вставать? Может, проще остаться здесь, на льду, и не двигаться вообще?» Но ноги сами несли его дальше. Тело предательски не слушалось голову. Оно просто делало то, что делало тысячи раз на тренировках — двигалось, скользило, пыталось заходить на прыжок. Даже когда внутри уже ничего не осталось. «Я просто хочу, чтобы это закончилось. Пожалуйста, пусть это закончится...» Но музыка всё ещё играла. И нужно было продолжать. Аксель он даже не пробовал. Не пошёл. Вместо этого, уже выходя из падения, сделал какое-то отчаянное движение — сальто назад. Трибуны ахнули. В воздухе, кувыркаясь назад, он поймал себя на странной, пугающей мысли. Будто смотрел на себя со стороны — на этого обезумевшего парня, который только что рухнул на лёд, а теперь выделывает цирковые трюки посреди олимпийской произвольной. Смешно? Наверное. Должно быть смешно. Но не было. Было только одно — глубокая, абсолютная пустота, в которой даже страх разбиться больше не жил. «Упаду — и всё закончится. Не надо будет больше прыгать. Не надо будет оправдывать. Не надо будет смотреть в глаза Петру и видеть там жалость». Приземление вышло кривым, на подгибающихся ногах, но он устоял. Тело, предательское тело, снова не дало ему сдаться. Лезвия коснулись льда, он покачнулся, выровнялся и поехал дальше. Пётр смотрел на экран и чувствовал, как внутри всё переворачивается. «Илья…» А Илья уже поехал дальше, не чувствуя ни боли, ни страха, ни облегчения. Только пустоту. И где-то глубоко, на самом дне этой пустоты, закипала обида — на то, что даже падение, даже этот отчаянный, безумный прыжок не стал концом. Комбинированное вращение — волчок с ногой назад. Илья крутился будто на автомате, тело делало своё дело, пока голова была где-то далеко. «Как же больно. Как же стыдно». – уже любому было понятно, что о призовом месте мечтать не стоило с таким представлением, но Илья продолжал выступать. Бросать нельзя было, лучше принять свое поражение, чем бежать от него как трус. Ещё одно комбинированное вращение: либела, волчок с ногой в стороне, винт. Музыка затихала. Илья замедлялся, кружась в последнем вращении, и когда финальная нота стихла, замер в центре льда. Голова опустилась. Руки отчаянно ударили по бёдрами. Он стоял, тяжело, со свистом дыша, и смотрел в одну точку на льду, где секунду назад проносилось его лезвие. В глазах было пусто. Малинин прикрыл их руками, чтобы не видеть публику, судей, отца. Но скрыться не получалось, все остальные — весь мир — прекрасно видели его позор. Илья провёл руками по волосам, с силой оттягивая их назад, чтобы боль хоть немного уняла крутящиеся в голове мысли.