QuadGod

«I blew it...» Первое, о чем подумал Илья, когда сознание наконец пробилось сквозь ватную пелену, был стыд. Не ноющая боль в колене, не разочарование, не злость не могли сравнится с этим чувством. Удушающий, жгучий, заполняющий каждую клетку тела. Он обжигал уши, заставляя кожу краснеть, обдавал жаром щеки, делая румянец еще более контрастным. Илья стоял на льду и слышал аплодисменты. Трибуны хлопали — громко, искренне, поддерживающе. Но Малинин уловил еле заметное отличие, казалось, недоступное обычному человеку. Он вырос на соревнованиях, он слышал эти овации сотни раз. И сейчас в них звучало что-то другое. Не восхищение. Не признание. Жалость. «Они жалеют меня». Илья ненавидел жалость. Он не сталкивался с ней годами — к нему, к чемпиону, к тому, кто всегда был на вершине, жалость не смела приближаться. Только один раз за последнее время... Вечер с Петром. Когда тот помогал ему идти, заваривал чай, клеил розовые ленты на больное колено. Но жалость Петра была другой. Её не страшно было ощутить. В ней хотелось спрятаться, раствориться, позволить себе быть слабым и уязвимым. Потому что Пётр не осуждал. Не смотрел сверху вниз. Он просто был рядом. Эта жалость — с трибун, от чужих людей — резала иначе. Холодным, тупым ножом вела по сердцу. Медленно, но уверенно, заставляя кричать внутри, крушить всё вокруг и бежать как можно дальше. Илья едва поклонился публике. Тело двигалось на автомате — наклон, ещё один, поворот к судьям. Он не помнил, как покинул лёд. Не помнил, как встретил отца, как вцепился в его предплечье дрожащей рукой, чтобы надеть чехлы на лезвия коньков. Не помнил, как сел смотреть оценки. Очнулся он только тогда, когда цифры вспыхнули на табло. «156.33». Резко стало холодно, сердце, казалось, свалилось куда-то на пол. Илья сдавленно сглотнул и боязливо перевёл взгляд с баллов на место в рейтинге. Низко. Унизительно низко. Горевшая жёлтым цветом восьмёрка напротив его имени врезалась в память, вызывая чувство тошнотворного опустошения. С усилием повернув голову, он посмотрел на отца, ища поддержки, надеясь увидеть хоть что-то в глазах человека, который растил его, тренировал, верил в него все эти годы. Роман Скорняков сидел, зарывшись пальцами в волосы, и смотрел в пол. Он не поднял головы. Не встретил взгляд сына. В груди что-то оборвалось окончательно. «Он настолько разочарован? Я стал тем, кого стыдно называть сыном». Илья собрал последние крошки догоравшего достоинства, которые ещё теплились где-то глубоко внутри. Поднялся. На ватных ногах подошёл к Шайдорову, который только что стал Олимпийским чемпионом. Казахстанский фигурист сегодня прыгнул выше головы. Он заслужил эту победу. Каждую десятую своих оценок. — You were the best today, — Илья обнял соперника, чувствуя, как тот напрягся от неожиданности. — You deserved the first place. Thank you for the fair fight. Малинин провел рукой по его волосам, успокаивая этим жестом то ли Михаила, то ли самого себя. Шайдорова трясло от переизбытка эмоций, он попытался что-то ответить на русском, но слова пролетели мимо. Илья уже отстранился, уже шёл к выходу, уже снова проваливался в ту самую ватную пустоту. Церемония награждения прошла как в тумане. Мысли крутились по кругу, как заезженная пластинка. Он пытался ухватиться за них, вырваться из этого состояния, но каждый раз проваливался обратно. После церемонии — зона kiss & cry. Илья сидел на скамейке, тряс ногой, заламывал подрагивающие пальцы на левой руке. Он не замечал, как сдирает заусенцы до крови, как кожа вокруг ногтей краснеет и начинает саднить. Боль отвлекала. Помогала не думать. — Ilia! Quad God! — репортёры облепили его со всех сторон, камеры, микрофоны, вспышки. Илья зажмурился, натянул капюшон кофты на голову, закрывая лицо. Слова, вопросы, требования — всё слилось в один сплошной гул. Он продирался сквозь толпу, как сквозь густой туман, не видя дороги, не понимая, куда идёт. Отец пытался пробиться к нему, что-то кричал репортёрам, отмахиваясь от микрофонов, но толпа засосала их обоих. В какой-то момент Илья оглянулся и увидел, как Скорняков остался в окружении журналистов — его зажали со всех сторон, требуя комментариев, объяснений, сенсаций. Отец бросил на него отчаянный взгляд поверх чужих голов, но Илья уже не мог вернуться. Не хотел. Он просто отвернулся и пошёл дальше, ускоряя шаг. Кто-то из товарищей по команде окликнул его, хлопнул по плечу. Илья отмахнулся. «Отстаньте. Все отстаньте. Оставьте меня в покое». Дорога до номера заняла вечность и одновременно одно мгновение. Илья зашёл, захлопнул дверь — слишком сильно. Мысли завертелись в голове с новой силой, перед глазами мелькали моменты прошедшего дня. Вспышки. Баллы. Чужие и собственные, спрятанные под капюшоном кофты слезы. Резкий звук ударил по ушам. Он сделал шаг, задел плечом комод, и что-то стеклянное — ваза? бутылка? — полетело на пол, с треском разлетаясь тысячей осколков. Илья даже не обернулся. Достал телефон. Мама звонила четырнадцать раз. Сообщения от неё, от знакомых, от каких-то людей, которых он даже не помнил. Он набрал три слова: «I'm fine» — и отправил. Включил режим «полета» и отбросил телефон в сторону. Тот глухо стукнулся о стену и упал на ковёр. По защитному стеклу расползлась паутинка трещины. Илья рухнул на кровать, лицом утыкаясь в холодную, накрахмаленную подушку. Сначала просто лежал, чувствуя, как наволочка становится мокрой от слёз, как отчаяние с каждой секундой все сильнее сжимает горло. А потом его накрыло. Его затрясло, тело начала бить крупная дрожь, которую невозможно было контролировать. Из горла вырывались только сдавленные, хриплые всхлипы — короткие, рваные, похожие на то, как дышит загнанный зверь. Воздух застревал где-то в груди, не желая выходить наружу. Илья хватал ртом воздух, давился им, снова проваливался в рыдания. Он жмурился, пытался отдышаться, но воспоминания вновь и вновь вспыхивали перед глазами. Холод бессилия и отчаяния рвал его на куски. Он не знал, сколько прошло времени. Минута? Час? Вечность? Всё, что он чувствовал — как внутри разрывается что-то важное, что держало его целым все эти годы. И это разрушение не сопровождалось ни криками, ни грохотом. Только тишиной. Оглушительной, давящей, абсолютной тишиной. Вся ненависть, обида и злость, казалось, сжались в одну точку и застряли где-то внутри, перекрывая доступ кислорода. «Ты никчёмный. Ты подвёл всех. Ты слабак. Ты не заслуживаешь стоять на льду. Петр видел это. Все видели. Теперь они знают, какой ты на самом деле. Самозванец.» Илья резко откинул подушку, сел на край скрипнувшей под его весом кровати. Он провел руками по волосам, с силой сжимая их у корней. Взгляд метнулся по комнате и упал на осколки стекла, разбросанные по полу. Они блестели в тусклом свете, отражая холодный, тусклый свет. «Как лёд», — промелькнуло в голове. Он, словно завороженный, подошёл, наклонился, взял небольшой осколок. Стекло было острым, холодным. Илья смотрел на отблески света, играющие на гранях. Секунда. Две. Три. Он медленно сжал кулак. Боль пришла не сразу. Сначала просто давление, потом — нарастающая, горячая, обжигающая. Он сжимал ладонь всё сильнее, чувствуя, как края осколка впиваются в кожу, разрезают, добираются до мяса. Капля темной крови упала на белый пол — яркая, пугающе контрастная на фоне стерильной чистоты. «Что я делаю?» Мысль пробилась сквозь пелену резко и неожиданно. Илья испуганно разжал пальцы. Осколок упал на пол, глухо звякнув где-то в лужице крови. Он отшатнулся, прижался спиной к стене и сполз вниз, садясь на пол. Подтянул колени к груди, спрятал лицо, прижимаясь лбом к чёрной ткани брюк. Ткань быстро намокла от слёз.

***

А в это время за дверями олимпийской деревни начинался хаос. Роман Скворняков отчаянно боролся с журналистами. Микрофоны лезли в лицо, камеры слепили вспышками, десятки голосов орали одновременно, перебивая друг друга: — Roman! How do you feel about Ilya's performance tonight? — Is it true he was injured? Was that the reason for the mistakes? — What do you say to the fans who expected gold? — Any comment on the judging? Скорняков отмахивался, пытаясь пробиться в ту сторону, куда ушёл Илья, но его зажимали со всех сторон. Кто-то схватил за рукав, кто-то подставил диктофон к самому лицу. Он физически не мог двинуться — стена из людей, техники и жадных до сенсации глаз. — No comments! — рявкнул он, отталкивая чью-то камеру. — Get out of my way! Но его не отпускали. Вопросы сыпались градом, становясь всё грязнее, всё бестактнее. Скорняков на секунду замер, глядя в одну точку поверх чужих голов. Там, в конце коридора, полчаса назад исчез Илья. Его мальчик. Его сын. Который сейчас, наверное, разваливается на куски где-то в одиночестве. А он здесь. В клетке из микрофонов. И не может даже шагу сделать, чтобы помочь. В груди разрасталась глухая, лютая ярость. Пётр заметил толпу, когда уже сам метался по коридорам в поисках Ильи. Он только что выскочил из раздевалки — пусто. Сердце колотилось где-то в горле, в голове крутилась только одна мысль: «Где он?». И вдруг он заметил Романа. Репортёры, камеры, микрофоны — и в центре этого хаоса Романа Скорнякова, который отбивался от вопросов, как загнанный зверь. — Roman! Roman, where is Ilya? — Is he hiding because he's ashamed? Пётр рванул сквозь толпу, расталкивая репортёров плечами, не обращая внимания на возмущённые крики. Пробился к Скорнякову, схватил его за рукав. — Где он? — выдохнул Пётр. — Где Илья? Пётр стоял напротив него — внешне абсолютно спокойный. Только желваки ходили на скулах, только побелевшие костяшки сжатых кулаков выдавали, чего ему стоило это хладнокровие. Внутри всё кричало, рвалось в сторону коридора, туда, где несколько минут назад исчез Илья, но он заставил себя дышать ровно. Паника не поможет. Паника — роскошь, которую в данный момент он не мог себе позволить. — Я не знаю! — рявкнул он. — Он ушёл, а эти… — он мотнул головой в сторону репортёров, — …не дают пройти! — Ключ! — Пётр почти кричал, перекрывая гул голосов. — Ключ от его номера! Дайте мне ключ! Скорняков замер на секунду, вглядываясь в лицо русского фигуриста. В этом взгляде было всё: недоверие, усталость, страх. Но этот парень вызывал некое специфическое доверие, несмотря на недавние разногласия. Ситуацию подкупало понимание, что он единственный, кто может добраться до Ильи быстрее, чем сам Роман, которому сейчас стоило успокоиться и максимально холоднокровно и кратко ответить на вопросы журналистов, чтобы в последующем не было громких заголовках о некомпетентности американских спортсменов. Рука Скорнякова нырнула во внутренний карман куртки и через секунду протянула Петру ключ-карту. — Если с ним что-то случится… — Не случится, — перебил Пётр, сжимая карту в ладони. — Я найду его. И прежде чем Скорняков успел добавить хоть слово, Пётр уже продирался обратно сквозь толпу, расталкивая репортёров, не слыша их вопросов, не видя ничего, кроме двери в конце коридора.